09 Dec 2016 Fri 14:34 - Москва Торонто - 09 Dec 2016 Fri 07:34   

Кирилл: Ты едешь?

Саша: Нет. А ты?

Кирилл: Вопрос бессмысленный, раз ты не едешь, не могу уехать и я.

Саша: А ты хотел бы уехать?

Кирилл: После твоего ответа мое желание остается сугубо личным моим делом и делиться им с тобой я не буду.

Впрочем, мою неясную тревогу вытесняет другая, вполне понятная: Кирилл сообщает, что собирается скрыться.

Оказывается, он пришел к выводу, возможно, после разговора с Сашей, что первым возьмут его, причем под предлогом хранения огнестрельного оружия. Перспектива посадки по уголовной статье его не устраивает, есть и другие мотивы, один мне очевиден тотчас, другой я узнаю позже. Его пытались убить, почему бы не повторить попытку, на воле или в лагере? Не могу не согласиться, такая возможность мне представляется маловероятной, тем не менее она обоснованна… И последнее, решающее обстоятельство: Саша категорически отказывается уезжать. «Только вместе», – сказал Белов, и это значит: один не едет – не выпустят остальных, вместе и сядете.

В этой ситуации идея на время скрыться – здравая: можно будет растянуть два дня, предоставленные Беловым на размышления, и спокойно оценить спасительные шансы, если они есть. Прогуливаясь по аллеям Ленинского проспекта, обсуждаем некоторые детали, и Кирилл отправляется в свое добровольное заточение, у него есть припасенное местечко. Обещает завтра известить меня, как устроился. Заходим к Спартакам, застаем у них Сашу и Сусанну.39

– Надень, надень это кольцо, – твердит она, всхлипывая, пытаясь насильно просунуть в него Сашин палец. – Возьми, дурак, и эта матрешка, они там дорого стоят. И этот коллекционный коньяк, за него любой армянин тебе выложит кучу денег. Я еще достану денег на первое время… Возьми же, – и снова старается водворить на согнутый его палец золотое кольцо.

Бедная Сусанна, братья ей всего дороже на свете, нет жертвы, которую бы она не принесла для их спасения! В отчаянии она трогательно пытается навязать его Саше простейшим образом, обручить его с судьбой: наденет кольцо, значит, согласился на отъезд.

«О, братец! Стало быть, ты еще раздумываешь!» Внимательно смотрю в обычно веселое, приветливое, а теперь замкнутое, настороженное лицо сына. Другим, видно, приходит та же мысль, потому что наступает неловкое молчание, словно каждый остерегается лишним словом вызвать Сашу на поспешный ответ. Так и не справившись с собой, в слезах уходит Сусанна, вскоре – Саша.

– Сегодня я устраиваю прощальный вечер, приходите. – Это же и мне. Не сказано где и когда, остается гадать, по какому поводу, отъезда или посадки. Мы не спрашиваем, он не уточняет, с тем и расстаемся.

Томительно течет время… Иду к Смолянским.

– Ну как, едет? – повисают на мне три женщины.

– Не знаю.

– А ваше мнение?

– Не хочу его высказывать, оно до него дойдет и может обернуться давлением, пусть решает сам. Думаю, он хочет посоветоваться с друзьями. Вы пойдете, Ира? Скажите ему, пусть позвонит о своем намерении, мы все в напряжении.

Возвращаюсь к Спартакам, и в разговоре постепенно выясняется план товарища Белова, простой, как все гениальное.

От Александра нужно избавиться, он стал наконец невыносим. Ему мало, что книгу написал, переправил ее за границу. Мало, что она сыграла роль в решении Международного конгресса психиатров осудить применение психиатрии в политических целях. Он все активнее вмешивается в налаженную систему заключения инакомыслящих в психлечебницы, разъезжает по стране, просит, угрожает, шумит, и, несмотря на арест Феликса Сереброва, комиссия действует. Убрать его, и конец его бурной деятельности! Да, но как убрать? Посадить – поднимется страшный шум. Уже и так нет спокойной жизни с Орловым, Гинзбургом, Руденко, Тихим. Несколько человек, и такой гвалт, а со Щаранским прямо-таки в лужу сели… Нет, сажать нельзя. Выслать? Уже предлагали уехать, отказался: сажайте, говорит. Ненормальный, только псих не соглашается уехать из этой страны. Не посадить ли его в дурдом? Невозможно, член комиссии по психиатрии, слишком похоже на отместку, хлопот не оберешься. Так мы, дорогой, возьмем тебя с тыла. Не поедешь – посадим брата, отца, близких, в отличие от нас совесть-то у тебя есть, как ты на это посмотришь? Ай да Белов! Нашел-таки сильный ход, ай да поганец. Это ведь шантаж, верное, испытанное средство. Я уточняю: заложничество!

Честим на все корки КГБ. Ясно, первым пострадает Кирилл. Ему припишут 218-ю статью за хранение оружия. Неважно, что это пистолет для подводной охоты и он отказался признать его своим, неважно, что было покушение на его жизнь, несущественно, что ему подбросили в пиджак два патрона – материала хватает. Мальва Ланда и Серебров пострадали за меньшее. Саша, конечно, понимает, что такое для Кирилла пять лет лагерей, а не поймет, мы, ГБ, доведем до его ума посредством Кирилловой шкуры. Уедешь, дорогой, деваться некуда!

Устрашенные нарисованной картиной, приходим в возбуждение, словно Кирилла через пять минут начнут резать. Что же Саша молчит, мотает нам нервы, вызвать его, пусть наконец выскажет. Звоню на «Щербаковскую», к Диме Леонтьеву, Саша обещает приехать. Спартак берется произнести речь и уходит сосредоточиться в соседнюю комнату. А вот и Саша!

– Мы хотим с тобой поговорить, – внушительно начинает Спартак.

– О чем?

Спартак взметает короткие густые брови, отчего его глаза круглеют.

– Конечно, об отъезде, о чем же еще!

– Удобно ли здесь? – Саша обводит пальцем потолок, что означает: нас прослушивают.

– А где же еще, когда всюду за тобой прихвостни!

Усаживаемся на полу и выслушиваем Спартака.

– Мы, – говорит он, – твои друзья и желаем тебе самого лучшего, ты это знаешь. Мы с уважением, даже с восхищением следим за твоей, засранца, деятельностью. Не раз и не два выручали тебя, а секли, мать-перемать, всегда за дело, чтобы не заносился. – Голос его крепчает, в бархате появляются стальные нотки. – Мы любим и Кирилла, твоего недоношенного брата, и этого мужественного старпера, твоего отца, взрастившего таких соколов, и жену его Лидочку, – чмок ее в руку. – У тебя трезвый ум, – подносит палец к виску, – и доброе сердце, – опускает руку к желудку, – ты понимаешь, что е-дин-ствен-ный выход для вас – это уехать, иначе беда, иначе Кириллу хана, он в лагере загнется, а нет, так получит финку в бок в порядке последнего тебе предупреждения. Так скажи свое благородное слово, и мы, мать-перемать, подбросим тебя до потолка и станем страшно пить.

Все головы повернуты к Саше, дюжина глаз вперилась в его лицо. Оно немного расстроено, когда он тихо произносит:

– В этой ситуации, Спартак Николаевич, навязанной нам КГБ, каждый должен решать за себя. Я остаюсь.

– Позволь, позволь, как это «каждый за себя», когда вы все связаны?

– Но решает каждый за себя.

– Что ты хреновину (сказано сильнее) порешь? – в голосе Спартака ни ворсинки бархата, он колюч. – Сказано: всем вместе; одному в лес, другим по дрова не получится. Либо всем ехать, либо тебе с братом садиться.

– Я готов, – твердо заявляет Саша.

– А Кирилл? – спрашиваю я.

– Это его дело.

– Как же его? – срывается с голоса Люда (дочь Спартака. – А.П.). – Как же его, когда хочет он, не хочет, а садиться придется, если ты откажешься ехать?!

– Мы еще давно решили втроем идти до конца, так ведь, папа?

Вспоминаю. Верно, решили, но…

– Кто же мог предвидеть такое положение? Мы его не предусмотрели, не предполагали возможность заложничества.

– Значит, ошиблись и надо платить за ошибку. Или теперь трусим? За трусость тоже приходится расплачиваться.

Я растерян. В самом деле, внушал мальчикам и себе стойкость, а как дошло до опасной черты, пасую.

– В этом есть логика, – нерешительно замечаю, – но логика…

Выражаюсь туманно, и вряд ли он, да и другие меня понимают, мне трудно дается то, что хочу высказать. Что на логику следует опираться с оглядкой, она оформляет наши желания, порой неосознанные, охотно подбирает аргументы, столь же несокрушимые, как и противоположные. Как обычно, я ненаходчив, говорю неубедительно.

– Какого хрена (сказано сильнее) тут логика! – свирепеет Спартак. – Посылает брата на смерть и толкует про логику!

Лида порывается что-то сказать, но из деликатности не может нас прервать. Тихий голос ее тонет в перепалке, и она только берет за руки то одного, то другого.

– Тише, – орет Павлик (сын Спартака. – А.П.), – Лидия Алексеевна скажет!

Умолкаем.

– Ты вот, Саша, говоришь, что решили идти до конца, – Саша подтверждает кивком головы. – Но скажи, – продолжает она, – выясняли вы, что каждый считает своим концом?

– Ве-е-ерно! – восторженно кричит Павлик. – Вот вам и логика!

– Для тебя, возможно, концом представляется расстрел, для Кирилла – семь лет политического лагеря, для отца – еще что-нибудь. Если уж ты такой логик, то почему не уточнил заранее понятие конца?

– Конец – это предельный конец, – уточняет Саша.

– Извини, – вмешиваюсь я, – если бы при вступлении в демократическое движение подразумевалась готовность к смертной казни, в нем бы участвовали раз-два и обчелся человек. Лида верно говорит о том, что такое конец, мы не договаривались. Я подразумеваю тюрьму, ссылку, лагерь, эмиграцию. А Кириллу грозит гибель. Это, возможно, твой конец, но не его.

– Почему гибель? Через уголовные лагеря прошли сотни политических, по 190-й их сажают с уголовниками и ничего, выходят.

– А кто недавно говорил мне, что на Феликса Сереброва уже было два покушения, не ты ли? Он осторожный, опытный, сильный боец и опасается за свою жизнь. Сереброву осталось полгода, Кириллу предстоят пять лет. Он физически ослаблен, возбудим, самолюбив, и на него уже было покушение на воле.

– Н-ну, преувеличено, преувеличено, вы хотите из Кирилла сделать идиота.

Еще немного продолжается вялый обмен мыслей и чувств. Устали, нужен перерыв. Саша уходит, и мы погружаемся в унылые размышления. Я думаю о том, что предпринять.

Саша поехал к друзьям. Он расскажет, что здесь произошло, повторит свои аргументы, но изложит ли наши, сомнительно. А друзья деликатны, а друзья не захотят ему докучать, они его любят и, скорее всего, поддержат его героическую позицию, что им Кирилл. И это укрепит Сашу, заглушит остатки сомнений, придаст силы для неправого дела.

Я не хочу на него давить, но имею ли я право молчать, если он собирается прибегнуть к недомолвкам, вывертам? А на это он, кажется, способен, ушел же он только что от серьезного обсуждения.

– Джентльменство, – говорю я, – отличная вещь, но только с джентльменами, все с этим согласны?

Через каких-нибудь два часа вопрос решен: плевать на джентльменство, не дать ходу дезинформации – это и есть истинное джентльменство. Уже девять вечера, но Спартак выводит из сарая свою механизированную савраску, втискиваемся вчетвером и мчим на Щербаковку. Как петарда, врываюсь в тихую музыку, звон бокалов и спокойный разговор.

Прошу Володю Борисова, Иру Каплун и Славу Бахмина уделить мне немного времени по серьезному делу. Они покидают компанию, предлагаю им набиться в Спартаков драндулет, и, взревев от нагрузки, он рвется вперед. За нами – встревоженные топтуны. Отъехав две сотни метров, останавливаемся. Топтуны успокаиваются: диверсии не будет, людям просто нужно поговорить, пусть потреплются. Спартак кратко излагает нашу позицию, просим ее довести до сведения собравшихся и, освободившись от лишнего груза, несемся домой, обдав шарахнувшихся топтунов жидковатым серо-белым снегом. На сегодня, кажется, хватит, но день завершается телефонным звонком Иры.

– Это страшно, – говорит она и обещает завтра раскрыть, что именно.

Воскресенье, 4-е декабря. Встал бы поздно, да Рэд не дает. Он по утрам обходит спящих, лижет их в лицо. Это значит – доброе утро, мне одному скучно.

«Это страшно!» – сказала вчера Ира; собираюсь к ней за разъяснениями.

Иду к Ире, повторно завтракаю, пью кофе. Чем ощутимее его исчезновение из обихода, тем ожесточеннее его потребляют. Снова общий разговор о Саше, какой он хороший, какой нехороший, наконец остаемся с Ирой вдвоем.

Вчера они собрались на Щербаковке втроем: Ира, Слава и Саша, вся психиатрическая комиссия, за час до вечеринки. Обсуждали свои дела, немного поспорили, даже поругались.

– У Саши, – жалуется Ира, – последнее время обозначился весьма неприятный стиль работы. У него много времени, он деятельнее других и потому взял тон руководителя.

У Иры, как и у Саши, склонность к лидерству. Оба любят нести большую часть общего бремени и вести за собой других. Ничего худого в этом не вижу, но понимаю, что в маленькой группе двух лидеров много. Ни одному не хочется уступить другому, но Саша действительно свободнее, он не работает, не учится, как Ира, не связан домашними заботами, ему, так сказать, карты в руки.

– И меня сбивает. Брось, говорит, работу, дел невпроворот, а ты цепляешься за материальное благополучие! Не могу я так, Пинхос Абрамович, верно?

– Вам виднее, статус профессионального диссидента не учрежден, а за тунеядство могут наказать. Впрочем, Саше сейчас не до того, он сжигает себя со всех сторон. Но вы начали о стиле его работы, мне это интересно. – Я подозреваю, что ее самолюбие ущемлено Сашиной «Карательной медициной». Мне любопытны высказывания Иры на эту тему, но она не решается. По-видимому, чувствует мелочность своей обиды. – Понимаю, внутренние дела комиссии не для посторонних, я чужак.

– Я так не думаю, – сердится она и бьет кулачком по ладони.

– Но придерживаетесь правил демократии для внутреннего потребления, – поддразниваю ее.

– Ничуть, я сама против, это не мое, а Сашино правило, какое-то высокомерие. Слушайте, какая недавно вышла история. Встречается он на днях с Егидесом40, много лет просидевшим в психушках и собравшим по ним большой материал. «Мне советовали обратиться к вам, когда мы могли бы потолковать?», – «Приходите туда-то в среду, это мой приемный день», – отвечает Саша. Каково?

– Да, бюрократические испарения трудненько развеять. Впрочем, Саша ведь так же ответил Белову, может, у него действительно приемный день? Но что означает ваше вчерашнее «страшно»?

Оказывается, они с полчаса посовещались, подошли гости, сели за стол. Естественно, гвоздем вечера было Сашино решение остаться. Ни восторгов, ни громких фраз не было, сдержанное одобрение поступка редкого мужества. Столькие уехали и уезжают, предпочитая благополучный Запад гибельному Востоку, и вот решительно: Нет, остаюсь! – С теми, кто за проволокой и в застенках, с нами, кому завтра предстоит выбор. Пример малодушным, прекрасное начинание.

В этой атмосфере высоких чувств странно прозвучал Ирин вопрос.

– А Кирилл?

На нее смотрели кто с недоумением, кто с досадой за неуместное снижение тональности. Как потом выяснилось, многие были уверены, что отказ уехать согласован в семейном кругу – редкое единодушие людей, связанных общей волей. Ира с Володей пытались объяснить ситуацию, сослаться на меня, представить проблему заложничества, при котором единоличное решение – безнравственный, а не возвышенный поступок. И тут началось и поехало. С Ирининых слов представляю себе картину этого сборища, людей, настроенных на героический лад и внезапно стянутых с облачных высот в плоские расчеты обыденщины. Много пафоса, фимиама, воскуренного благородству и мужеству духа, и одинокие робкие попытки спокойно, разумно обсудить вопрос. Кстати, за победу духа над бренной плотью больше всего ратовали те, кому не довелось серьезно проявить непоколебимость своей натуры. Убедившись в бесплодности своей попытки, Ира с Володей ушли. Неспособность друзей разобраться в таком простом вопросе, взглянуть на него с нравственной позиции и резюмировала Ира словом «страшно».

С горечью убеждаюсь, что оправдались мои предчувствия: у Саши недостало сил отказаться от героической позы и передать друзьям возражения, которые он выслушал от нас. Он скрыл от них правду.

Возвращаюсь к Спартакам. Звонок. Беру трубку. Кирилл.

– Позовите, пожалуйста, к телефону Катю.

– Здесь такой нет.

– Это 135-01-14?

– Вы ошиблись, 135-01-34.

– Извините.

Значит, ему не удалось скрыться. Полвторого, свидание в два, беру такси, чтобы не опоздать. Эх, думаю, горе-конспиратор, твоя романтика таки влетает мне в копеечку. В условленном месте жду еще полчаса, собираюсь уходить, подходит Кирилл. Оказывается, присматривался, не следят ли за мной, – это удобнее, когда я двигаюсь.

– А если бы я столбом ждал тебя еще два часа? Ну, идем, как дела?

Он знает, кто ему подберет новую квартиру, – Володя Борисов, но идти к нему он не может, тот слишком засвечен. Не возьмусь ли я выяснить у Володи детали? Кирилла мне тоже хочется отправить в какой-нибудь век, но я соглашаюсь.

Следующие три часа провожу так: записка от Кирилла, обосновавшегося в шляпном отделе универмага «Москва», на дом к Смолянским. Разбор, согласование и с запиской от Володи – к шляпам. Новые соображения Кирилла, записка к Володе. Курсирую как челнок, тку сыну убежище. Тошнит от шляп, Кирилла, Володи, от беспрерывной ходьбы, голода, но тку, тку. Наконец улажено. Кирилл снова скрывается, будем надеяться, надежно. Плетусь к Спартакам. Есть новости. Стало известно, что Саша собирает пресс-конференцию, на которой огласит свое письмо к мировой общественности. Теперь уже ясно, что он скажет. Две-три ни к чему не обязывающие фразы о Кирилле и – трубите, фанфары, бейте, литавры, – я, Александр, остаюсь.

С разрешения Ляли (Адели Семеновны, жены Спартака. – А.П.) приглашаю к Спартакам Иру, знакомлю ее с домочадцами и спрашиваю, что делать.

– Составить собственное заявление, – решительно заявляет Ира.

Садимся и пишем. Ничего компрометирующего Сашу. Изложение фактов и призыв к людям доброй воли протестовать против государственной системы заложничества. Уже поздний вечер, я адски устал, самое время завалиться спать. Вместо этого выпиваю кофе, тупо смотрю на заявление, соображая, что же дальше.

– А дальше, – подсказывают мне, – довести до сведения Саши, чтобы не вышло разночтений и не сбить с толку корреспондентов.

Сказано не без задней мысли: вдруг его еще удастся уговорить. Я тоже соблазняюсь, все соблазняются, одна Адель Семеновна коротко отрезает:

– Бесполезно.

Люда звонит Саше на Щербаковку. Начинает она девически-трогательной просьбой, кончает верстовой бранью.

– Отказывается приехать, говорит, время позднее, спать хочет.

Меня охватывает гнев. Что это, в самом деле, за хамство! Мы тут шестеро сидим как на углях, деликатничаем, стараемся его не задеть, прийти хотя бы к видимости общей формулы, а он, видите ли, спать хочет! Нам, что ли, не хочется?! Беру трубку, слова подбираются сами, побольнее.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 ]

предыдущая                     целиком                     следующая