06 Dec 2016 Tue 08:41 - Москва Торонто - 06 Dec 2016 Tue 01:41   

Мы еще не касались прямых нарушений тех законов и положений, против которых мы не имеем принципиальных возражений. Нарушения эти настолько многочисленны и очевидны, что мы будем по возможности кратки в приводимых примерах.

Статья 51 УПК. Обязанности и права защитника.

Защитник обязан использовать все указанные в законе средства и способы защиты в целях выяснения обстоятельств, оправдывающих обвиняемого или смягчающих его ответственность, и оказывать обвиняемому необходимую юридическую помощь.

Помимо того, что защитники не видят обвиняемых иногда до самого суда, они еще могут оказаться и солидарны с обвинителем. Так, например, защитник Р. Фина (статьи 190-1 и 96 УК РСФСР – Орловская СПБ) адвокат Раусов (назначенный судом) на суде не только не выставил ни одного защитительного аргумента, но и просил то же, что и прокурор – лечение в спецпсихбольнице.

«Длительность пребывания больного на принудительном лечении зависит от течения и тяжести заболевания. Такие больные периодически, через каждые шесть месяцев, должны подвергаться переосвидетельствованию специально организуемой комиссией врачей-психиатров»[70]. Это положение определяется и внутриведомственными нормативными инструкциями[71], но повсеместно нарушается. Практически во всех СПБ комиссии проходят не раньше, чем через 7-9 месяцев. В соответствии с Инструкцией о производстве судебно-психиатрической экспертизы в СССР, срок стационарной экспертизы не должен превышать тридцати дней и только в сложных случаях, в порядке исключения, этот срок может быть продлен[72].

На стационарной экспертизе находились: Р. Фин – 33 дня, Ю. Шиханович – 36 дней, В. Борисов (Ленинград) – три месяца, В. Гусаров – три месяца, П. Старчик – два месяца.

Повсеместно в политических процессах нарушается и 111 статья Конституции СССР.

Статья 111 Конституции СССР

(извлечение).

Разбирательство дел во всех судах СССР открытое, поскольку законом не предусмотрены исключения...

Милиция и сотрудники госбезопасности стоят сплошной стеной перед входом в здание суда, и друзья подсудимого вынуждены прогуливаться на улице в ожидании приговора. Особо упорно рвущихся на суд власти могут арестовать на пятнадцать суток (например, С. Ходоровича во время суда над А. Твердохлебовым в Москве) или интернировать в психиатрическую больницу (например, И. Кристи во время суда над К. Любарским в Ногинске).

Многочисленные процессуальные нарушения во время предварительного и судебного следствия не поддаются учету. Мы не в состоянии заниматься этим вопросом ни в этой главе, ни во всей нашей книге.

В чисто юридическом аспекте для пресечения карательной медицины в СССР необходимо как минимум:

1. Считать преступным принудительное помещение в психиатрические больницы общего и специального типов по определению суда тех психически больных граждан, которым инкриминируется совершение деяний, предусмотренных статьями 83, 190-1, 209 и частично статьями 64, 70, 72, УК РСФСР (и аналогичными статьями союзных республик). В деяниях, предусмотренных этими статьями, нет состава преступления. Эти статьи противоречат принципам демократического права и свободы личности.

2. Тем более считать преступным (как квалифицирующий признак) принудительное помещение в психиатрические больницы специального и общего типов психически здоровых людей.

3. Изменить редакцию статьи 126 Конституции СССР. Исключить из статьи перечень общественных организаций, ограничивающий создание каких-либо других организаций, не предусмотренных перечнем.

4. Гарантировать Законом осуществление прав, предоставленных статьей 125 Конституции СССР.

5. Органам прокурорского надзора строго следить за точным исполнением законов в производствах дел по применению принудительных мер медицинского характера. Виновных в нарушениях этих законов привлекать к уголовной ответственности.

6. Изменить соответствующим образом редакции статей 59, 64, 70, 72, 182 Уголовного кодекса РСФСР, 78, 80, 82, 184, 290 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР (и аналогичных статей в УК и УПК союзных республик).

7. Исключить из Уголовного кодекса РСФСР статьи 83, 190-1, 209, из УПК РСФСР – 81, 790, 300, 405 (и аналогичные статьи из УК и УПК союзных республик).

8. Признать недействительными и изъять из обращения секретные и несекретные инструкции, регулирующие применение мер карательной медицины (в их числе и инструкции, публикуемые в Приложении настоящей книги). Все подзаконные акты должны быть признаны недействительными, а меры принуждения психически больных – кодифицированы.

9. Ввести в Законы статьи, обеспечивающие право на состязательную психиатрическую экспертизу.

10. Ввести в Законы статьи, обеспечивающие обвиняемому в производстве дел по применению принудительных мер медицинского характера допуск защитника с момента вынесения постановления о назначении судебно-психиатрической экспертизы. Предоставить защитнику, родственникам, опекунам или иным представителям обвиняемого возможность осуществления прав, зафиксированных в статье 185 УПК РСФСР (и аналогичных статьях УПК союзных республик).

11. Ввести в Законы статьи, лишающие эксперта возможности участвоватъ в производстве по делу, если он находится в служебной зависимости от следствия, органов дознания, прокуратуры, суда.

12. Ввести в Законы статьи, предусматривающие уголовную ответственность за незаконное принудительное помещение граждан в психиатрические больницы.

Выполнение этих двенадцати пунктов стало бы первым шагом на пути осуждения и пресечения карательной медицины в СССР.

Создание справедливой правовой системы применения принудительных мер медицинского характера в отношении лиц, совершивших общественно опасные деяния, представляется нам сложным и трудоемким делом, требующим участия в этой работе лучших специалистов по уголовному и уголовно-процессуальному праву, психиатров, педагогов, психологов.

Мы представили здесь лишь самые вопиющие противоречия закона принципам свободы личности и Всеобщей декларации прав человека, самые яркие внутренние несоответствия этой области советского права, которые указывают, что правовая основа карательной медицины соответствует духу и целям советской политики и задачам репрессивных органов.

Возможно, более детальный анализ этой области советского права проведет недавно созданная в СССР общественная Рабочая комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях.

ПО ДОРОГАМ ПРИНУДИТЕЛЬНОГО ЛЕЧЕНИЯ

Как уже было сказано, карательная медицина располагает двумя видами принудительного лечения: в спецпсихбольницах и психбольницах общего типа. Попытаемся проследить путь арестованного туда и, затем, обратно на волю.

Мысленно пройдем по самой проторенной и широкой дороге карательной медицины – дороге, ведущей в СПБ.

Все начинается с ареста. Если читатель внимательно прочитал главу «Правовые аспекты...», он вспомнит, что карательная медицина начинается, по существу, с момента вынесения предварительным следствием постановления о назначении экспертизы. До тех пор наш арестованный – самый обычный арестант, каких тысячи. Он, скорее всего, не ведает, что символическая медицинская змея уже обнажила свое жало и готовится нанести ему удар в мозг, проскользнув между толстыми тюремными решетками. И пока он дает показания, или «темнит», или вовсе отказывается отвечать на вопросы, следствие кропотливо собирает материал, свидетельствующий о его психической неполноценности. Бывает, КГБ только в ходе следствия решает определить арестанта в СПБ, и тогда сборы материалов начинаются с опозданием, следствие затягивается. Но бывает, что человек еще до ареста предназначен для СПБ, и тогда от его поведения с первых же шагов арестантской жизни зависит успех сбора нужных следствию материалов. Впрочем, для опытного советского психиатра не имеет значения, как вел себя арестованный, ибо тем психиатрия и прелестна, что любую форму поведения может истолковать как явно «ненормальную». Конечно, для этого нужен умелый подход и некоторый опыт, но их не занимать ученым мужам из Института имени Сербского.

При аресте наш герой не воскликнет солженицынского «Я? За что?!». Он, как правило, уже знает, за что. Собрав воедино свою волю и силу, он будет аргументированно протестовать, заявлять ходатайства, требовать соблюдения законности. Конечно, это будет в дальнейшем расценено как бред сутяжничества, но ... пока он этого не подозревает. Иногда наш герой знает, что за ним придут, и поэтому морально готов к аресту. Он не требует справедливости, соблюдения законов, не суетится – он молча воспринимает происходящее, ибо понимает его закономерность. Возможно, он даже видит себя уже в СПБ, но требовать от нелюдей человеческого считает ниже своего достоинства. Конечно, его молчаливая позиция будет расценена в дальнейшем как эмоциональное оскудение, патологическая замкнутость (аутизм), но что же делать? Опытные лунцы не гоняются за симптомами, но умело извращают любой жест в нужную им сторону.

За арестом следует обыск. Он тоже может дать следствию кое-какие нужные материалы. Забрав запрещенную самиздатскую литературу, следователь видит в книжном шкафу, скажем, учебник по психиатрии. Прекрасно! Ведь интерес к психиатрии может быть одним из симптомов серьезного психического заболевания![73] Или, не дай Бог, чекист вдруг наткнется на личный дневник. Это же россыпь симптомов и свидетельств тяжкой психической болезни даже для медицинского карателя средней руки! Еще многое, неведомое простым смертным, можно извлечь на обыске для нужд репрессивной психиатрии.

Итак, после ареста и длительного обыска нашего задержанного сажают в машину без окон и увозят в КПЗ или в тюрьму. Ну, например, в Лефортовскую тюрьму в Москве. Тюрьму эту называют «комитетской» (от КГБ). Сидят в ней обвиняемые по политическим статьям, а с тех пор как КГБ стал расследовать незаконные валютные операции, то и валютчики. Четырехэтажная в форме буквы «К» Лефортовская тюрьма пользуется славой образцовой. И не зря. Большинство камер размером 2,3 х 5 м рассчитаны на троих. В каждой есть унитаз (не параша!), радиатор отопления. В тюрьме хорошая библиотека, из которой порой забывают изымать запрещенные издания, есть даже книги почти антикварные. Черный хлеб в Лефортово дают без ограничения! По одним сведениям Лефортовская тюрьма следственная, по другим – отсидочная. Верно, по-видимому, и то, и другое. Ценные преступники, иностранцы в Лефортово отсиживают срок. Обычные враги народа – только следствие. Во всяком случае Лефортовская считается лучшей из московских тюрем. Как сострил один бывший ее заключенный, «попав в эту тюрьму, не хочется из нее выходить». Правда, он имел в виду лагерь, а не волю.

Через три дня после водворения в камеру нашему задержанному предъявляют обвинение в антисоветской агитации и пропаганде или в распространении клеветнических измышлений и т.д., и он теперь именуется обвиняемым.

Его водят на допросы, очные ставки, следственные эксперименты. У него снимают отпечатки пальцев, фотографируют в фас и профиль. Следователь уговаривает его рассказать все, потому что им и так все известно. Следователь объясняет, что только чистосердечное раскаяние может смягчить его участь. Он призывает обвиняемого подумать о своих родных и близких. Предлагает садиться поудобнее и закуривать. Проявляет максимум внимания и заботы. Следователь КГБ – лучший друг обвиняемого. Те, кто попался на эту удочку, горько сожалели об этом впоследствии. Они забыли, что сегодняшний кагэбист – младший брат вчерашнего чекиста, руки которого по плечи в крови. Младшему брату не разрешается вздергивать подследственного на дыбу и вырывать щипцами ногти, но не менее настойчиво требуют «хороших результатов» расследования. Добившись от обвиняемого даже маловажных показаний, следователь перестает играть в благодушие и начинает этими показаниями шантажировать свою жертву. Он объявляет обвиняемому, что тот раскололся и теперь уже все равно. Честь запятнана, и пощады не будет. Расскажите все, и срок с семи лет строгого режима уменьшится до года ссылки – плохо ли? И ведь некоторые рассказывают. У кого хватает еще мужества, на суде отказываются от показаний, увидев, какая духовная бездна открывается перед ними. Но все равно эти сведения используются КГБ как оперативные данные.

Если игра в благодушие у следователя не выходит, приходится сразу переходить к жесткой позиции. Он шантажирует, обещает устроить «веселую жизнь» родным, грозит обвиняемому 64-й статьей и смертной казнью. И вот тут-то как раз часто решается судьба подследственного – лагерь или психбольница? Известно, что лучший способ не проговориться – не говорить совсем. Некоторые так и делают. Но следственное дело без показаний обвиняемого, без его подписей на протоколах допросов неприглядно выглядит даже в советском суде. Поэтому упорного обвиняемого соблазнительно пустить по рельсам карательной медицины. Можно смириться с отсутствием показаний, ведь это объясняется психической неполноценностью. И нужного всего лишь экспертное заключение, которое всегда готовы написать услужливые профессора Института Сербского. Вот когда решается судьба тех, кому СПБ не была уготовлена еще с самого начала.

С теми же, кому СПБ предназначалась еще до ареста, дело обстоит гораздо проще. Достаточно провести несколько допросов, чтобы все слова обвиняемого были истолкованы как проявление душевной болезни. Если же обвиняемый занял непримиримую позицию и на допросах молчит, так тем лучше – это верный признак ненормальности. Следователь обязательно вызовет родных обвиняемого и спросит, не замечали ли они некоторых странностей в его поведении. Не было ли в роду психических заболеваний? Не болела ли шизофренией его бабушка? Не было ли у него в детстве сотрясения мозга? Как он живет с женой? Есть ли у него любовница? Если нет, то это подозрительно – нормален ли он? Если холост, тоже подозрительно – почему не женится? Он вызывает соседей по квартире и сослуживцев. Расспрашивает, общителен ли обвиняемый в быту и на производстве. Как справляется с работой? Чем увлекается в свободное от работы время? С кем дружит? С кем не дружит? И т.д. в том же духе. Кстати, ему не так уж важно знать ответы. Главное, чтобы они были, а уж «ребята из Сербского» сами сообразят, как их правильно оформить.

Примерно через месяц после ареста нашего обвиняемого опять сажают в машину без окон и увозят. Разумеется, он не знает, куда. Постановление следствия о назначении экспертизы ему не показывали, иметь адвоката ему не положено. Но неизвестность длится не более получаса, покуда машина не въезжает в ворота учреждения в Кропоткинском переулке, дом 9. Это знаменитый Центральный научно-исследовательский институт судебной психиатрии им. проф. Сербского (ЦНИИСП). Здесь будет проводиться стационарная судебно-психиатрическая экспертиза.

Вообще говоря, экспертиза может быть амбулаторной. Психиатры могут поговорить (или помолчать) с обвиняемым у него в камере или в кабинете следователя. Это может длиться всего несколько минут или несколько часов. Но как-то несолидно это выглядит для нашего времени, и потому нетипично. Чаще проводится стационарная экспертиза.

Нашего арестанта поднимают на третий этаж института, в его IV отделение. Командует им Яков Лазаревич Ландау, достойный преемник полковника госбезопасности Даниила Романовича Лунца.

Институт имени Сербского, его IV отделение – одно из самых мрачных мест в нашей стране. Это учреждение стоит в одном ряду с такими знаменитыми средоточиями коммунистического террора, как Лубянская внутрянка, Лефортово и Владимирка, Воркутинские и Колымские лагеря. Здесь пересекаются дороги карательной медицины. Из института уходят на принудку, через него возвращаются на волю. Выразительный гулаговский язык сократил длинное название института до простого «Сербского». В «Сербского» отправляют на экспертизу, из «Сербского» приезжает выписная комиссия, в «Сербском» решается судьба арестантов. Смертники молятся на «Сербского», краткосрочники его боятся, невиновные его ненавидят. Имя профессора Сербского, посвятившего значительную часть своих трудов утверждению принципа нестеснения, ратовавшего за мягкое отношение к душевнобольным, стало нарицательным, грозным символом психиатрического террора в СССР.

Наш обвиняемый, попав в ЦНИИСП им. Сербского, начинает лихорадочно обдумывать тактику своего поведения. Как себя вести, что говорить, чтобы не признали невменяемым? Обычно он решает вести себя как всегда, разумно и с достоинством. Мы наверняка можем сказать, что результаты экспертизы почти не зависят от тактики поведения подэкспертного. Только новичкам и людям, малосведущим в пенитенциарной советской системе, может показаться, что в Институте Сербского вопросы решаются объективно и беспристрастно. Судебно-психиатрическая экспертиза в IV отделении всего лишь один акт длинной игры в законность, спектакля, разыгрываемого на следствии и в суде. Уставшие от однообразия, комедианты Института им. Сербского и роль-то свою играют плохо. Они уже давно не выставляют перед обвиняемым своей заинтересованности в выявлении истины. Совесть врача сменилась цинизмом чекиста. Экспертизы как таковой нет. Несколько формальных бесед с обвиняемым достаточно для представления экспертного дела на комиссию. Беседы эти проводит так называемый ведущий врач – как правило, незначительный сотрудник института. Иногда за весь срок пребывания в Сербском наш обвиняемый имеет разговор с ведущим врачом всего один-два раза. Впрочем, с некоторыми подэкспертными врачи любят поговорить, узнать последние политические новости. Среди пациентов часто встречаются люди незаурядные. Разговоры о философии, политике, искусстве дают пищу не только для экспертного дела, но и для размышлений, повышают культурный уровень врачей. Не все человеческое им чуждо, а среди подэкспертаых попадаются большие специалисты в своей области. Впрочем, это не мешает врачам подписывать ложные экспертные заключения, назначать лекарства, добывать от обвиняемых нужные КГБ сведения с помощью «растормозки».

В разговорах с товарищами, с врачами, в прохождении процедур наш подэкспертный проводит те тридцать дней, которые ему положено провести на стационарной экспертизе[74]. Если экспертам не хватает материалов или КГБ нужно потянуть время, сроки экспертизы затягиваются до двух-трех месяцев.

Внутренний режим здесь сносный, и если мы утверждаем, что ЦНИИСП одно из самых мрачных заведений страны, то только потому, что именно отсюда для многих начинается мучительный путь прохождения принудительного лечения в специальных психиатрических больницах МВД СССР. Именно здесь, в этом тихом переулке тысячи людей были обречены на физические и душевные пытки, на отчаяние и безнадежность, на болезни и смерть.

Но вот подошел срок экспертной комиссии. Подэкспертного вводят в просторную комнату в конце коридора, где за круглым столом и вдоль стен сидят человек пять-десять. Они не называют своих имен и фамилий, но обращаются к подэкспертному обязательно по имени и отчеству. Поблескивая золотой оправой очков, что-то тихо говорит невысокий, толстенький, вполне добродушный и благообразный профессор Лунц. В унисон ему вторит здоровенный, с инфантильным лицом и светлыми детскими глазами член-корреспондент АМН СССР Г.В. Морозов. В паузах вставляет свое слово маленькая, вовсе не страшная М.Ф. Тальце. В течение 10-15 минут эти милые вежливые люди задают нашему подэкспертному безобидные вопросы. Исчерпав темы для разговора, они просят его удалиться и затем подписывают приговор, обрекающий его на тяжелые бессрочные мучения в спецпсихбольнице.

Результаты экспертизы нашему герою не сообщают. Так и уезжает он из дома 9 по Кропоткинскому переулку, не узнав, ждет его лагерь или СПБ?

Он возвращается к себе в тюрьму, где будет ждать суда, на который его не пригласят.

По советскому законодательству срок предварительного следствия не может превышать трех месяцев. В «исключительных случаях» прокуратура может продлить этот срок. Максимальный срок предварительного заключения – девять месяцев – санкционируется Генеральным Прокурором СССР. Впрочем, известны случаи содержания под стражей более девяти месяцев (А. Твердохлебов, В. Красин, П. Якир). Поэтому наш обвиняемый, невзирая на требования закона, может провести в предварительном заключении столько времени, сколько это понадобится КГБ. Пройдут недели и месяцы, пройдет суд, присутствовать на котором он не будет, и только после этого он, может быть, узнает от своего адвоката, что его ждет СПБ. А то и с адвокатом встречи не будет. Провел же М.И. Кукобака после суда, приговорившего его к принудлечению, целый год во Владимирской тюрьме, ничего не зная о своем юридическом положении. Уже давно наш обвиняемый превратился в подсудимого, подсудимый признан виновным, но «освобожден от наказания ввиду необходимости прохождения принудительного лечения», но арестант узнает об этом только тогда, когда тюремный надзиратель крикнет ему: «С вещами!» – и он поймет, что это этап.

Мы не знаем, как этапируют настоящих психбольных, но нашего арестанта везут одним этапом со здоровыми осужденными. Трудно и лень разыгрывать спектакль до деталей. «Уж раз он, между нами говоря, вполне здоров, – рассуждает тюремное ведомство, – пусть едет со здоровыми». И вот как-то вечером он прощается со своей Лефортовской тюрьмой – его увозят на этап, следующий, например, до Казани. Ночью его привозят на станцию, что между Сокольниками и Красносельскими улицами, или в пересылку на Красной Пресне, запихивают вместе с десятками других заключенных в железнодорожный вагон и везут на восток. Несколько дней он проводит в зарешеченном вагоне среди воров, убийц, взломщиков, бытовиков, слушает бесконечные чужие истории, рассказывает свою. Как и двадцать, тридцать, сорок лет назад, конвой швыряет им соленую рыбу. От жажды пересыхает горло, трескаются губы, и воды, которой им иногда дают попить конвоиры, не хватает на всех.

Казань встречает его рвущимися с поводков овчарками и наставленными в лицо дулами автоматов. Снова «раковая шейка», дорога, неизвестность и, наконец, место пристанища на многие годы – специальная психиатрическая больница (Казанская, Орловская, Ленинградская или любая другая из пятнадцати известных нам спецпсихбольниц).

Первый месяц-два он проводит, как правило, в карантинном отделении. Здесь психиатры и чекисты знакомятся с ним, с его делом, решают, в какое отделение положить. В большинстве спецпсихбольниц политические заключенные за время своего пребывания там проходят от самого тяжелого до самого легкого «выписного» отделения. От их поведения, твердости или слабости их позиции зависит, за какое время они пройдут этот нелегкий путь.

В любом отделении лечащим врачом нашего заключенного почти всегда будет заведующий отделением – т. е. наиболее облеченный доверием властей врач. Свои действия он согласовывает с военным начальством СПБ, отчитывается за них – перед Комитетом государственной безопасности. Это почти всегда офицер, от лейтенанта до майора. Заслужив своим обращением с нашим арестантом одобрение КГБ, он может реально рассчитывать на продвижение по службе, на новую звездочку на своих погонах. Изводя своего пациента лекарствами, он, как правило, не испытывает к нему личной или классовой ненависти, а делает это постольку, поскольку это соответствует его личным интересам. Интересы же эти могут быть самыми разнообразными. Чаще всего, как мы уже говорили, желание выслужиться. Иногда бывает так, что врач заинтересован держать политического заключенного в своем отделении возможно дольше, если это «важный» заключенный и им занимается непосредственно московское или другое влиятельное управление. Тогда этому врачу приходится общаться с высокопоставленными кагэбистами, и сам факт такого общения уже создает ему некий капитал, укрепляет его общественное положение, повышает значимость в глазах коллег и местных властей. Нам даже известны случаи, когда из этих побуждений врачи сопротивлялись выписке заключенного, хотя КГБ, в силу каких-то соображений, считал нужным прекратить принудительное лечение. Некоторые врачи за отмену назначения лекарств, ослабление режима или досрочное представление на выписку рассчитывают получить денежную взятку. Взяточничество весьма распространено в спецпсихбольницах.

Положение нашего заключенного в очень большой степени зависит от его лечащего врача, даже от его настроения. Иногда достаточно одного хмурого взгляда, брошенного на врача, чтобы заключенному назначили инъекции галоперидола, сульфазина или другое наказание. А уж открытое недовольство больничными порядками расценивается как психотическая вспышка, обострение болезни и влечет за собой суровые карательные меры вплоть до перевода в тяжелое «буйное» отделение и отмены представления на выписку.

В странствиях по отделениям проходит жизнь нашего арестанта в СПБ. При тихом, соглашательском поведении за полтора-два года он может достичь выписного отделения. Но достаточно ему сорваться, и он снова упадет на дно этой пропасти, чтобы снова начать мучительный путь к освобождению.

Это напоминает детскую игру с фишками, в которой при неудачном ходе игрок возвращается на много ходов назад и сильно отстает от своих партнеров. Только бросают здесь, в отличие от детской игры, не кости, а принципы и волю, и ставят на игру не фишки, а здоровье и жизнь.

Но есть, всегда есть у нашего заключенного один способ, сулящий сносный режим и близкую свободу, – «раскаяние»! Не обязательно письменно, публично и громогласно. Достаточно на очередной беседе с лечащим врачом сказать, что «сейчас чувствую себя лучше» (а значит раньше – плохо!), что «ошибок в своей жизни теперь не повторю» (а значит раньше – были!), и врач, гордый своей победой, побежит докладывать гэбистам, что заключенный сломлен, покаялся и можно его скоро выпускать. Раскаяние будет занесено в историю болезни, и, конечно, его придется повторить на выписной комиссии. Это необходимая плата за то, чтобы выбраться со спеца «любой ценой».

Не идеализируя жертвы карательной медицины, придется сказать, что некоторые воспользовались этим старым рациональным методом. Кое-кто пытался даже обосновать его разумность как единственную возможность освободиться из СПБ. На нашу долю не выпали испытания спецпсихбольницей. Мы не вправе ни осуждать, ни оправдывать эту позицию. Но справедливости ради следует вспомнить о тех, кто остался непримирим в тяжелых ситуациях и не «раскаялся» в обмен на свободу. Избавим эту главу от имен, скажем только, что таких людей немало, иные из них и сейчас в спецпсихбольницах, и имена многих нам не известны.

Итак, наш заключенный провел в СПБ два, пять или десять лет. То ли его раскаяние, то ли взметнувшаяся волна общественного возмущения (увы, преимущественно западного), то ли другие соображения и обстоятельства вынудили КГБ поторопиться с его освобождением.

Выписные комиссии по официальным нормам должны проводиться один раз в шесть месяцев[75]. Фактически они проводятся один раз в восемь-девять месяцев, а иногда и реже. Комиссию возглавляет представитель ЦНИИСП им. Сербского, курирующий данную СПБ. Заключение комиссии представляется суду, вынесшему решение по данному делу. Суд в распорядительном заседании решает вопрос об изменении вида принудительного лечения. Теоретически суд может освободить от принудительного лечения, но практически такого никогда не случается. Нашему арестанту только изменяют режим – переводят в психиатрическую больницу общего типа, как правило, по месту жительства. Но после выписной врачебной комиссии пройдет еще много месяцев, прежде чем суд вынесет решение, минуют сроки опротестования, администрация СПБ подготовит выписные дела и наш заключенный почувствует легкое дыхание свободы, сопутствующее переводу в общую психбольницу.

СПБ находятся в ведении Министерства внутренних дел, психиатрические больницы общего типа подведомственны Министерству здравоохранения. В этом есть свои плюсы и минусы. Наш заключенный, только что переведенный сюда из «спеца», может это быстро оценить. Внутренний режим в СПБ гораздо строже, но нельзя сказать, что именно это было самым большим минусом. В СПБ зэк твердо знает, что делать можно, что нельзя, за что грозит наказание. Медицинская субординация существенно подкреплена военной. Границы произвола в СПБ довольно-таки четко проведены между отдельными звеньями карательно-медицинского аппарата. В ПБ общего типа персонал гражданский. Вследствие этого всем звеньям медицинского обслуживания предоставлена гораздо большая свобода произвола, чем их коллегам в спецпсихбольницах. К тому же следует заметить, что медики общей ПБ развращены карательной медициной не меньше, чем в СПБ, им тоже часто приходится с ней сталкиваться. Ведь сюда попадают не только переведенные со «спецов», но и по известной инструкции[76], да и не только по политическим мотивам.

Короче говоря, ПБ общего типа представляют менее жесткую систему, но поэтому наряду со свободой произвола для медперсонала там существует определенная свобода и для заключенных, чего нет в СПБ. Свидания, например, разрешены, как правило, не только с родными и без ограничений. Также продуктовые передачи, книги, деньги и т. д.

«Лечение» продолжается – иногда не менее мучительное, чем в СПБ. Произвол фельдшеров, медсестер и санитаров часто бывает еще страшнее, чем в спецах. Рассказывают о страшном режиме в психиатрической больнице общего типа города Александрова.

Судьба переведенного из спецпсихбольницы, как правило, целиком зависит от лечащего врача (тоже почти всегда заведующего отделением). КГБ, согласившись на выписку, особенно не занимается нашим заключенным. Врачи это знают и знают, что условия содержания практически зависят только от них. Обычно они не стараются осложнить положение заключенного. Большинство бедствий ему достается от среднего и младшего медперсонала. Многое зависит от самой психбольницы – ее традиций, администрации, местоположения, отношений с властями.

Несколько иное положение с госпитализированными в психбольницы общего типа по вышеупомянутой инструкции или решению суда. Для этих людей больница – не промежуточная инстанция между СПБ и свободой. Здесь они должны пройти «лечение», и выпишут их только тогда, когда это сочтет нужным КГБ. Свидания им предоставляются только с родными, два-три раза в неделю по одному-два часа. Если наш арестант проводит здесь после СПБ обычно месяцев шесть-восемь, то эти люди задерживаются частенько на более длительный срок. В основном это относится к интернированным в ПБ общего типа по решению суда. Но, надо сказать, такие случаи сравнительно редки. С политическими статьями чаще попадают в СПБ. Известны случаи, когда в общих психбольницах вовсе не назначали лекарств. Да и предназначены они не для изоляции, а для лечения, с КГБ непосредственно не связаны, борются, как и все стационары, за оборачиваемость коек – поэтому длинных сроков в этих больницах не бывает. Это короткая и менее драматичная дорога карательной медицины, чем предыдущая. Здесь нет крутых поворотов, уклонов и опасностей, подстерегающих путника на пути прохождения принудлечения в СПБ.

Но зато поистине экзотичны и неожиданны пути попадания в психбольницы общего типа по «Инструкции о неотложной госпитализации...». Анализа этой инструкции мы коснулись в главе «Правовые аспекты...», а теперь посмотрим, как она осуществляется на деле.

В Москве, Ленинграде, Киеве и других крупных городах принудительная госпитализация осуществляется станциями неотложной психиатрической помощи при содействии милиции и психоневрологического диспансера (ПНД), с ведома главного или дежурного психиатра города. Там, где нет станций неотложной психпомощи, госпитализацию осуществляет любой психиатр (ПНД, стационара, поликлиники, медсанчасти) вместе с милицией и также с ведома главного или дежурного психиатра. В рассматриваемых нами случаях за спиной милиции стоит КГБ.

В Москве принудительная госпитализация инакомыслящих продумана до мелочей. Для этих профильных вызовов существует даже специальная машина. Правда, на ней госпитализируются не только диссиденты, но и крупные чиновники высших советских органов (жертвы междоусобной грызни). Эта машина, специализированная по карательной медицине, внешне ничем не выделяется из потока машин, заполняющих улицы Москвы. До недавнего времени это была обыкновенная черная «Волга» (ГАЗ-24), без опознавательных медицинских знаков, с номером 47-10 МОК. Она принадлежала автобазе «скорой медицинской помощи», чинилась и мылась в гараже под Электрозаводским мостом, а дежурила на станции неотложной психиатрической помощи при больнице им. Ганнушкина (Потешная ул., д. 3). Работал на ней персонал этой станции, но избранный – старые, перепроверенные, умеющие держать язык за зубами психиатры и фельдшера, обязательно коммунисты. Недавно эта машина сменилась. Теперь едет точно такая же, но белая «Волга», и гараж ее в Безбожном переулке. Все так же выезжает она на квартиры и в общественные места, в министерства и другие советские учреждения. Возят диссидентов и на обычных «рафиках» или «уазах» – обычной «скорой помощи».

«Инструкция...» предусматривает принудительную госпитализацию только тех психически больных, которые представляют опасность для жизни окружающих и своей собственной. В психиатрии это может выразиться в агрессивном поведении при мании преследования, галлюцинаторно-параноидных состояниях, попытках к самоубийству (суицидальная настроенность). Карательная медицина интерпретирует эти положения инструкции на свой лад.

Так, например, в г. Электросталь молодого рабочего Алексея Бубнова поместили в психиатрическую больницу общего типа после того, как он на партийном собрании открыто выступил с заявлением о своем выходе из партии.

Ирину Кристи интернировали в психиатрическую больницу общего типа № 1 им. Кащенко в Москве за то, что она пыталась проникнуть в зал суда, где судили открытым (!) судом ее друга Кронида Любарского.

Жену врача Никитенкова поместили в психиатрическую больницу общего типа после того, как она с мужем неудачно попыталась пробиться на территорию посольства США в Москве в надежде получить там политическое убежище[77].

Физик Ю. Бровко прорвался в шведское посольство с целью выяснить возможности эмиграции в Швецию. При выходе из посольства он был задержан сотрудниками КГБ и насильно госпитализирован в психиатрическую больницу им. Кащенко[78].

Инженер-строитель Миндаугас Тамонис отказался принять участие в реставрации памятника советским воинам и потребовал воздвигнуть в Литве монумент памяти жертв сталинизма. За это он был насильно помещен в психиатрическую больницу, где пробыл три месяца, подвергаясь лечению инсулином[79].

Подобных примеров – множество.

Быть может, мы мало сведущи в психиатрии, но мы убеждены, что эти люди не угрожали чьей-либо жизни, тем более своей собственной.

Как мы уже говорили, в принудительной госпитализации принимают участие представители власти. К направлению на госпитализацию, выданному психиатром, прилагается путевка органов милиции. В ней указывается, что гражданин имярек признан психиатром социально опасным психически больным и задержан органами милиции для направления на прохождение принудительного лечения в соответствии с «Инструкцией о неотложной госпитализации психически больных, представляющих общественную опасность» от 26.VIII.1971 г. Всякое возмущение, протесты и негодование по поводу принудительной госпитализации будут расценены психиатрами как свидетельство психической болезни. Положение здесь поистине безнадежное. Эта машина перемалывает всех. Невозможно ни защищаться, потому что признан душевнобольным, ни протестовать, потому что не арестован, ни апеллировать – потому что не осужден.

Есть и менее исхоженные пути, потише и покороче. В действие вступает все та же инструкция, только используется здесь не сила, а ложь. КГБ часто невыгодно приезжать за своей жертвой домой или на работу, привлекая внимание соседей, коллег, случайных прохожих. Гораздо проще вызвать неугодного инакомыслящего к себе. Но куда? Если послать повестку с вызовом в КГБ, то об этом моментально станет известно всем друзьям вызванного, а для подобных акций лишние свидетели нежелательны. Нужно нейтральное, не вызывающее подозрений место. Можно вызвать, например, в военкомат. Если человек стоит на учете в ПНД, можно вызвать его туда якобы для беседы. Можно даже вызвать в милицию под любым благовидным предлогом. В последнее время этот способ получил некоторое распространение.

Интересно, что в повестке из диспансера, присылаемой на дом, напоминается, что необходимо иметь при себе «10 чистых конвертов с марками». Они нужны для отправления писем из психбольницы. Уже одна эта фраза свидетельствует о том, что вопрос госпитализации решен без всяких бесед. Копию одной такой повестки мы приводим здесь, предварительно вычеркнув из нее фамилию вызванного.

Гр………….

Просим Вас прийти на прием к врачу Каторгину в диспансер (Донская, 48).

В случае неявки будет сообщено в отделение милиции.

Врач принимает: понед., пятница, субб. с 9-12 четверг, втор. 14-19.

Иметь при себе 10 чистых конвертов с марками.

тел. 232-14-00

16/1-76.

Подпись

По прибытии в психиатрическую больницу нашего «душевнобольного» в течение суток должны освидетельствовать три врача-психиатра и, подтвердив диагноз, дать согласие на стационирование. Конечно, это пустая формальность, но и она чаще всего не соблюдается. Это и понятно. Зачем врачам утруждать себя лишними беседами, тратить время, если они заранее знают, что этого «больного» госпитализировали по распоряжению КГБ.

Обычно в течение нескольких месяцев наш инакомыслящий находится в психиатрической больнице общего типа, подвергаясь воздействию галоперидола, аминазина, инсулина, сульфозина и других препаратов.

В последнее время стали гораздо реже превентивные принудительные госпитализации. Прежде потенциально опасные, неудобные властям инакомыслящие граждане помещались в психбольницы перед визитами в СССР высокопоставленных государственных деятелей, перед советскими юбилеями, партийными съездами. Ослабление подобной политики объясняется недавним возмущением западной и демократической общественности репрессиями в СССР.

Отбыв назначенный ему КГБ срок в психиатрической больнице общего типа, наш измученный лекарствами и отчаянием арестант возвращается домой. Пребывание в психбольнице, особенно в специальной, остается в его жизни вечным клеймом. Его мытарства продолжаются и на воле.

Суд, освободивший от принудительного лечения в психбольнице, может признать его недееспособным. Он лишается гражданских прав, предоставленных ему законом. Над ним учреждается опека. Взрослый, здоровый, самостоятельный человек зависит от воли своих опекунов, часто идущей вразрез с его убеждениями. Это обычно родные, искренне желающие ему добра, но неспособные понять или хотя бы уважать его жизненные принципы и стремления.

ВТЭК признает его инвалидом второй группы, и ему назначается пенсия 45 рублей в месяц. Это, кажется, единственная издержка карательной медицины, но и она не проходит без отрицательных для ее жертвы последствий. Инвалидам второй группы закрыт доступ ко многим работам, а на 45 рублей в месяц прожить почти невозможно. Отказавшись от пенсии, через какое-то время можно добиться третьей группы инвалидности и устроиться на приемлемую работу. Но все равно такому человеку закрыт доступ к работе в авиации, педагогике, автомобилевождении и многих других областях. Также ему навсегда закрыт доступ к учебе в высших учебных заведениях.

Кроме официального запрета на профессии существуют и неофициальные. На каждом производстве при устройстве на работу необходимо пройти через отдел кадров, подробно проверяющий анкетные данные. Прежде всего нужно предъявить трудовую книжку, а там перерыв в трудовом стаже, скажем, пять лет. И в последней записи сказано, что уволен по статье 297 КЗОТ[80], да еще в скобках приписано – «арест». Ни один отдел кадров не примет этого человека на работу, не потребовав справку об освобождении, где сказано, что такие-то годы проходил принудительное лечение в связи с совершением преступного деяния, предусмотренного статьей 70 или 190-1 УК РСФСР. От этой справки побледнеет и шарахнется чиновник отдела кадров. Он станет спешно звонить в КГБ и спрашивать, что ему делать. Даже если КГБ и не будет возражать, администрация не захочет иметь у себя такого неудобного и страшного человека.

На каждый яд есть противоядие. Пусть удалось достать новую трудовую книжку или исправить старую, но паспорт?! Он выдан на основании все той же справки об освобождении или другого документа, свидетельствующего о пребывании в СПБ. А еще в номере и серии паспорта любой кадровик прочтет о нелояльности его обладателя. Трудно нашему герою ускользнуть от пристального внимания КГБ и милиции. Долго ему еще придется менять места работы, искать новые, терпеть нищету и лишения. Если не помогут друзья, то придется ему жить впроголодь, расплачиваясь за совершенный когда-то смелый поступок.

Но это не все. За каждым его шагом следит еще одна служба карательной медицины – районный психоневрологический диспансер. Каждого вышедшего из психболъницы ставят на учет в ПНД. Диспансеру вменяется в обязанность регулярно проводить обследование, записывать в диспансерную карточку катамнестические наблюдения. Врачи часто относятся к этой обязанности формально, понимая ее ненужность с медицинской точки зрения. Но при соответствующих сигналах из КГБ диспансер занимает жесткую позицию по отношению к наблюдаемому. Не будучи специальной службой карательной медицины, ПНД оказывается в двойственном положении. С одной стороны, трудно, да и бесчестно подчеркивать несуществующую психопатологическую симптоматику «больного». С другой стороны, диспансерная карточка должна быть в таком состоянии, чтобы в любой момент можно было госпитализировать «больного», если этого потребует КГБ.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 ]

предыдущая                     целиком                     следующая