10 Dec 2016 Sat 15:39 - Москва Торонто - 10 Dec 2016 Sat 08:39   

Скачать книгу в Word(doc)

Скачано 1304 раза



Скачать книгу в формате e-Book(fb2)


Олег Алкаев

Расстрельная команда

Расстрельная команда

Предисловие

Недавно в России издана книга "Расстрельная команда", автором которой является Олег Алкаев, возглавлявший в течение пяти лет самое главное карательное подразделение МВД Беларуси - "расстрельную команду", группу по приведению в исполнение смертных приговоров. Кроме того, Олег Алкаев является одним из главных свидетелей по делу громких исчезновений в нашей стране.


Книга Олега Алкаева "Расстрельная команда" - это не просто записки очевидца или рассказ о пенитенциарной системе Беларуси. Эта книга - уникальный документ, первый современный документ о процедуре смертной казни, автор которого двадцать семь лет проработал в органах исполнения наказаний и пять их них руководил группой по приведению в исполнение смертных приговоров.


Изложение материала в книге построено в форме ответов на вопросы, составленные одним журналистом, поскольку Олег Алкаев, получив предложение высказать свой взгляд на белорусские события, впервые решил не доверять свои мысли журналистским комментариям, а написать сам. Как отметил автор, сейчас в Беларуси такие нравственные категории как ложь, лицемерие, цинизм возведены в ранг официальной, государственной политики, поэтому повышается значимость каждого слова, каждой запятой, ибо неверно истолкованная фраза становится опаснее пули.


Его свидетельства проливают свет на многие вопросы, касающиеся тюремного быта, взаимоотношений администрации исправительных учреждений с заключенными, писаные и неписаные лагерные законы и традиции - все, что касается пребывания людей за колючей проволокой. Кроме того, Олег Алкаев лично знаком с высшими должностными лицами страны, силовых ведомств и, только находясь в вынужденной эмиграции, он смог рассказать правду о тех событиях, свидетелем которых непосредственно являлся. У него нет прямых улик, указывающих на виновных в похищении и уничтожении известных деятелей белорусской оппозиции, но есть факты, свидетельствующие о преступной деятельности высших должностных лиц республики.


Описывая хронику событий 1999 года, Олег Алкаев указывает и на причину, по которой молчат те, кому известно если не все, то очень многое, что может пролить свет на тайну исчезновения политических противников Лукашенко. Эта причина - страх: "Страх, порожденный еще большим страхом, поскольку "всенародно избранный" президент Лукашенко сам очень боится. Боится расплаты за содеянное. И вполне обоснованно. Именно страх перед расплатой заставляет его идти на такие непопулярные меры, как продление президентских полномочий. Именно страх толкает его на унизительные реверансы в сторону президента России. Да и не только его одного. Именно страх заставляет его верещать на весь мир об отцовской любви к генералам, которых он давно и искренне ненавидит и опасается. И, конечно, давно бы откупился их головами, если бы не боялся при этом потерять свою. Страх заставляет терпеть их присутствие во власти, ибо настолько крепко держат они его за глотку, настолько он уязвим для шантажа, что переход любого силовика в стан оппозиции делает его абсолютно голым и беззащитным".


Можно ли бесконечно жить в страхе? Или держать в подчинении целую страну? Каждый должен ответить на эти вопросы сам. В предисловии к изданию автор "Расстрельной команды" отмечает, что в итоге хотел получить почти официальный документ, который при необходимости можно будет использовать как протокол допроса и приобщить к соответствующему уголовному делу. Действительно, те преступления, которые совершила власть в отношении своих политических противников, заслуживают соответствующего наказания - наказания по всем статьям. Рано или поздно, но уголовное дело будет возбуждено, и никакое раскаяние не сможет оправдать жестокость и цинизм власти, правда, в вероятность подобного покаяния и не верится.


Ян Стэфанчук


От автора


Идея написания этой книги возникла у меня сравнительно недавно, уже после вынужденной эмиграции в Германию. Причин тому несколько. Прежде всего, многих моих новых знакомых, особенно среди журналистов, очень интересуют вопросы жизнедеятельности системы исполнения наказания - тюрем, следственных изоляторов и колоний - как в советские времена, так и в последние годы. В частности, взаимоотношения администрации исправительных учреждений с заключенными, образ жизни лиц, лишенных свободы, их нравы и особенности поведения, тюремная "иерархия", писаные и неписаные "лагерные" законы и традиции, а так же многие другие условия и обстоятельства пребывания людей за колючей проволокой. В общем, их интересует та подводная часть "гулаговского айсберга", которая в силу существующего дефицита достоверных сведений крайне редко освещается средствами массовой информации. Объектом особо повышенного интереса является тема, связанная с процедурой исполнения смертных приговоров. Вокруг этого сверх секретного мероприятия крутится столько легенд, домыслов и откровенных сплетен, что они поражают даже мое воображение, бывшего сотрудника МВД, в течение пяти лет возглавлявшего самое главное карательное подразделение МВД Белоруссии - "расстрельную команду" - группу по приведению в исполнение смертных приговоров.

Поэтому, чтобы не распыляться на разрозненные, бессистемные рассказы, не повторяться и не запутаться самому в "лабиринтах" прошлых событий, я расскажу о пенитенциарной системе с учетом своего двадцатисемилетнего опыта службы в органах исполнения наказания.

Кроме того, ранее в отечественных и зарубежных средствах массовой информации я неоднократно делал различные заявления относительно политических событий, происходивших в Белоруссии при президенте Лукашенко, и неоднократно давал подробные объяснения по фактам преступной деятельности высших должностных лиц республики, подозреваемых в похищении и уничтожении известных деятелей белорусской оппозиции: Ю.Захаренко, В.Гончара, А.Красовского и оператора российского телеканала ОРТ Д.Завадского. Я не отказываюсь ни от одного из ранее произнесенных мною слов, даже в тех случаях, когда они были безжалостно искажены и несли совсем другой, порой обратный смысл. Пусть это останется на совести тех людей, которые это сделали, хотя прощать я никому ничего не намерен. Однако, возвращаясь к истории всех публикаций, в которых упоминалось моё имя, я хочу специально отметить, что все они были записаны с моих устных слов и попадали в печать уже с примесью авторской фантазии. А порой и злого умысла, нацеленного на умышленное искажение истины. Делалось это в угоду политической конъюнктуре, а точнее - действующей власти. О наиболее ретивых авторах я обязательно упомяну и разъясню побудительные причины их писательского зуда и журналистского рвения.

В последнее время до предела обострилось противостояние действующей власти и оппозиции. Вновь на пик правовой аргументации преступности режима Лукашенко вознесена тема похищения и уничтожения политических оппонентов. В этих условиях такие нравственные категории, как ложь, лицемерие, цинизм, ранее характерные для поведения лишь отдельных белорусских чиновников, теперь возведены в ранг официальной, государственной политики. В такой непростой обстановке повышается значимость каждого слова, каждой запятой, так как неверно истолкованная фраза становится опаснее пули. В связи с этим, получив предложение высказать свой взгляд на события, происходящие в Белоруссии, я впервые решил не доверять свои мысли журналистским комментариям, а изложить их самостоятельно в письменном виде.

Я долго думал, каким образом лучше изложить свои мысли, чтобы, не потеряв логической нити, довести до читателя смысл сказанных мною слов. И решил, что будет проще для меня и понятнее для других, если способ изложения моего материала будет построен в форме ответов на вопросы, которые составит для меня один известный журналист. В итоге должен получиться почти официальный документ, который при необходимости можно вполне использовать как протокол допроса и приобщить к соответствующему уголовному делу.

Многие люди, находясь под гипнозом президентского красноречия, а точнее словоблудия, искренне полагают, что все ужасные преступления, связанные с похищениями и уничтожением людей, совершает шайка мерзавцев, которая воспользовалась тем, что чрезмерно доверчивый глава государства просто не в состоянии за всем усмотреть. И что стоит только президенту вникнуть в их преступную деятельность, как он "прозреет" и воздаст по заслугам зарвавшимся злодеям, использовавшим его честное имя как ширму для удовлетворения своих преступных амбиций.

Долгое время под таким гипнозом находился и я. Президентская демагогия, умело распространяемая среди населения средствами массовой информации и подхалимами всех уровней, постепенно делала свое черное дело. Обладая определенным актерским даром, решительностью и беспредельным цинизмом, Лукашенко в довольно короткий промежуток времени после прихода к власти сумел подавить внешне довольно бурное сопротивление независимых политиков. Одних вынудил к эмиграции, других переманил на свою сторону, третьих, самых несговорчивых, непримиримых и опасных, таких как Ю.Захаренко, и В. Гончар, просто уничтожил.

Можно долго перечислять достоинства белорусского вождя, с помощью которых он загнал под лавку бравых генералов, крикливых депутатов и сановитых вельмож из правительства, а также завоевал "всенародную" любовь. Но по мировым меркам он еще только в середине пути. Есть еще более любимые руководители. Например, товарищи Ким Чин Ир или Фидель Кастро. Знаменитый писатель, автор "Рухнамы" и по совместительству президент Туркмении также завоевал "безумную" любовь своего народа. Так что Александру Григорьевичу надо еще малость поднажать.

В феномене А.Лукашенко в принципе нет ничего необычного. Его поведение является типичным для лиц, миновавших в своем "политическом развитии" несколько промежуточных этапов. Человек, еще вчера подобострастно снимавший шапку перед участковым инспектором и часами сидевший в приемных чиновников даже районного уровня, вдруг получил неограниченную власть над генералами и министрами, армией и милицией, КГБ и прокуратурой, не говоря уже о прочих, менее значимых властных структурах. Было от чего закружиться голове. И она закружилась.

Впрочем, вернемся к фактам. Итак, 1999 год. К руководству МВД Беларуси пришел генерал-лейтенант Сиваков Юрий Леонидович. Надо отдать ему должное, он не докучал своим подчиненным нудными совещаниями с различными графиками, процентными выкладками и стандартными "разносами" по поводу низкой раскрываемости преступлений. Он ввел свои критерии оценки деятельности органов внутренних дел. В их основу легли главным образом внешние показатели: чистота помещений, наличие свежей воды в графине, присутствие цветов в горшках и отсутствие окурков в пепельнице. Но самым главным показателем боевой готовности подразделения в целом и каждого сотрудника в отдельности являлось обязательное наличие изречений министра (что-то наподобие цитатника товарища Мао), оформленных в виде его лекций, с "плейбойским" портретом самого бравого генерала в краповом берете на мужественной голове, красовавшемся на обложке конспекта. Отпечатанные типографским способом на хорошей бумаге они со скоростью гонконгского гриппа распространялись штабными работниками по всем учреждениям МВД страны.

К чудачествам нового министра быстро привыкли. Подхалимы ловко протоптали тропинку к сердцу сурового вояки, быстро выяснив сильные и слабые стороны бывшего "героя танковых сражений" (до МВД служил в танковых войсках), и жизнь вошла в привычное русло. Вообще-то, если обобщить все поступки министра, характеризующие его как человека, как личность и как государственного деятеля, то впечатление о нем будет скорее положительным, чем отрицательным. Он очень заботился о своем имидже. Всегда свеж, бодр, подтянут, одет с иголочки. Он умел произвести впечатление. Очень любил говорить. Речь грамотная, голос несколько хрипловатый, но хорошо поставлен, умело использовал различные поговорки, анекдоты, присказки. Владел аудиторией и вызывал искреннюю симпатию слушателей. Постоянно подчеркивал близкие отношения с президентом. При этом позволял себе откровенно покровительственный тон, как бы намекая на неопытность и даже беспомощность молодого главы государства в решении сложных государственных вопросов. Мол, если бы не его "отеческая" опека, то стране и президенту в некоторых случаях было бы очень плохо. В рассудительных речах министра, звучавших с доверительной интонацией, все это выглядело очень убедительно.

Из отрицательных моментов жизнедеятельности Сивакова было доподлинно известно только то, что он был очень злопамятен и мстителен и что до назначения министром, в бытность командующего Внутренними войсками МВД, страдал длительными запоями, которые умело скрывал под видом служебных командировок. Но в должности министра он себе таких "шалостей" не позволял. Близкие к нему люди поговаривали, что он то ли "закодировался", то ли "подшился", но в любом случае результат был налицо, и каких-либо проблем по этому поводу он на моей памяти не испытывал. Правда, перед самой отставкой, весной 2000 года, распространились слухи о том, что министр стал появляться в МВД в состоянии легкого подпития, но так как вскоре последовал его уход с этого поста, то об этом быстро забыли. Да и вообще этот вопрос должен был больше беспокоить президента, а не нас, его подчиненных, тем более что в Белоруссии пьянство не относится к разряду необычных пороков.

Моя первая встреча с Сиваковым произошла ещё в декабре 1995 года, когда он в должности командующего Внутренними войсками МВД и по совместительству врио начальника УИТУ МВД объезжал с ознакомительной целью все подразделения исправительной системы МВД. Я в это время руководил ИТК №14 УВД Минской области. Прибыв в назначенное время, он со свитой из офицеров управления Внутренних войск быстро обошел жилую зону колонии, посетил несколько бараков, производственную зону и столовую. Видимо, оставшись довольным результатами визита, он поблагодарил нас за службу, а сам со своим окружением переместился в роту конвойной охраны, где провел значительно больше времени. Надо отдать должное тому, что Сиваков действительно очень многое сделал для Внутренних войск, как в вопросах материально-хозяйственного обеспечения, так и совершенствования учебно-боевой подготовки. Ему удалось значительно поднять престиж Внутренних войск, реорганизовать их, превратить из подразделений с конвойно-охранными функциями в хорошо обученные и неплохо экипированные универсальные войсковые формирования с высоким боевым потенциалом. Эти войска стали способны решать весьма широкий круг задач, в том числе и оперативно тактического назначения в масштабе государства.

Конечно, новый энергичный, решительный, остроумный, способный на неординарный поступок командующий внутренними войсками выгодно отличался от своих предшественников, а также от действующего министра МВД В.Агольца. Чувствовалось, что мундир командующего ему тесен, и что вопрос перемещения в кресло министра - для него лишь вопрос времени.

Естественно, для назначения на столь высокий пост одних успехов на поприще командующего Внутренними войсками было явно мало. Лукашенко, обжегшись на непокорном Захаренко, стал очень осторожен с выдвижением на ответственные должности умных и самостоятельных людей. Нужны были определенные гарантии личной преданности и готовность выполнить любой приказ президента, не задумываясь о его законности и невзирая на последствия. Такая готовность давно читалась в преданном взоре бравого командующего и слышалась в фанатичном реве "краповых беретов", клянущихся в безграничной верности спецназу и лично президенту. Но этого все равно было мало. И только когда было реально создано преступное подразделение, на практике доказавшее способность реализовать "любой приказ" президента, долгожданный указ о назначении Сивакова главой МВД был подписан.

"Обкатка" банды Д.Павличенко началась с физического воздействия на криминальных "авторитетов", но сразу же переросла в более прибыльный бизнес: рэкет, шантаж и "крышевание" белорусских предпринимателей. Мне достоверно известно несколько эпизодов такой "правозащитной" деятельности этих молодцов. Только за них можно усадить на скамью подсудимых половину тогдашнего СОБРа вместе с отцами-командирами во главе. Я имею в виду министра МВД Ю. Сивакова и госсекретаря Совета безопасности В. Шеймана, к которым стекались финансовые потоки от "благодарных" бизнесменов. В некоторых случаях они задерживались сотрудниками милиции, причем для задержания не раз привлекались бойцы спецподразделения "Алмаз", но до суда ни одно дело не дошло. Не было даже следствия. Сразу же после задержания преступников в дело немедленно вмешивался всемогущий Шейман (в то время секретарь Совета безопасности, а ныне - руководитель администрации президента). По его личному распоряжению преступников отпускали, все дела прекращали, свидетелей и потерпевших запугивали, а сотрудников, которые вели расследование, наказывали или увольняли. Казалось, всё будет шито-крыто. Но "отцы-командиры", как всегда, просчитались. Осталось множество порядочных людей, которые помнят весь этот совбезовский беспредел, и когда придет время с большим удовольствием восстановят всю картину тех "героических событий", обозначив роль каждого участника. К сожалению, более подробно и конкретно о каждом "подвиге" спецназа я пока рассказать не могу, опасаясь причинить вред очевидцам преступлений, которые, являясь носителями очень серьёзной, уличающей преступников информации, и без того подвергаются большому риску.

Таким образом, достигнув вершины своей карьеры и доказав на деле способность выполнить "любое" задание руководства страны, Сиваков осознавал, что все, что он делал до сих пор (рэкет, "крышевание", устранение уголовных "авторитетов"), было только "присказкой", что "сказка" будет впереди. Как оказалось, эта "сказка" не заставила себя долго ждать. И вот тут необходимо опять вернуться в прошлое.


Хроника ужаса


Утром 30 апреля 1999 года, я, как обычно, к 9 часам утра, прибыл на службу в СИЗО №1. Дежурный помощник сообщил, что мне необходимо срочно позвонить начальнику Комитета по исполнению наказаний полковнику Кадушкину. Я немедленно связался с ним и узнал, что в течение часа ко мне должен подойти начальник службы артвооружения МВД полковник милиции Дик с письмом от заместителя министра генерала Чванкина, в котором тот просит передать ему на время пистолет ПБ-9, тот самый, что применяется для расстрела осужденных к смертной казни. Кадушкин сказал, что вообще-то пистолет нужен министру Сивакову, а зачем, он не знает. Действительно примерно через полчаса прибыл Дик и показал мне письмо, в котором заместитель министра Чванкин обращался к начальнику КИН МВД Кадушкину с просьбой о передаче во временное пользование пистолета с глушителем марки ПБ-9, якобы для проведения сотрудниками МВД учебно-тренировочных стрельб. На письме стояла резолюция Кадушкина, в которой говорилось, чтобы я удовлетворил просьбу заместителя министра о выдаче пистолета. Я знал, что Дик обладает служебными полномочиями на право проверки правил учета и хранения оружия и посчитал все эти манипуляции с пистолетом за скрытую форму проверки наличия и технического состояния оружия в СИЗО. Пригласив своего штатного оружейника, я представил ему Дика, показал письмо заместителя министра, достал из сейфа пистолет и приказал оформить выдачу оружия в строгом соответствии с инструкцией, предусматривающей такую процедуру. Оружие было выдано Дику в соответствии с инструкцией, а в журнале учета выдачи оружия появилась соответствующая запись с личной подписью полковника милиции Дика, подтверждающей то, что 30.04.1999 года он получил пистолет ПБ-9 с двумя магазинами без патронов. Я полагал, что помимо получения пистолета Дик пожелает осмотреть комнату для хранения оружия и, честно говоря, настроился на неприятный разговор, так как условия хранения оружия не совсем соответствовали постоянно меняющимся требованиям МВД и были причиной частых нареканий в мой адрес. Однако Дик, получив пистолет, сразу заторопился и быстро ушел. Письмо он почему-то забрал с собой.

Прошло две недели. 14 мая 1999 года, по какой то причине заглядывая в сейф, я не увидел там пистолет и вспомнил, что передал его Дику. Я позвонил оружейнику и спросил, возвращено ли оружие? Он ответил, что нет. Тогда я поручил ему созвониться с Диком и выяснить, почему пистолет до сих пор не возвращен. Во второй половине дня оружейник позвонил мне и сказал, что он сам сходил в МВД и забрал пистолет, добавив, что за пистолетом Дик ходил в кабинет к Чванкину. Также он доложил, что пистолет находится в очень грязном состоянии, со ржавчиной. Я приказал привести оружие в порядок и вернуть мне. Утром следующего дня пистолет, вычищенный и смазанный, вновь лежал в моем сейфе.

Я, конечно, задавал себе вопрос, зачем министру понадобился мой специальный пистолет. Ведь дело не в модели пистолета. Такое оружие в избытке имелось на складах, и если бы министру понадобилось, то ему могли принести целый чемодан таких пистолетов. Ему зачем-то был нужен именно этот пистолет и никакой другой. Не находя какого-либо более-менее убедительного довода, я остановился на следующей версии: учитывая техническое состояние возвращенного оружия, пистолет долгое время находился во влажной среде. Следовательно, министр или лицо, которое им пользовалось, были на рыбалке, охоте или просто на пикнике, но в любом случае - в непосредственной близости от водоема. Пистолет мог быть использован для чисто "мужских" забав, то есть для стрельбы по бутылкам или банкам, что очень часто случается в офицерской среде при проведении "мероприятий", связанных с выездом на природу. Ну а глушитель мог понадобиться для того, чтобы не привлекать внимания окружающих громкой стрельбой. Никаких других объяснений этому странному происшествию с пистолетом я придумать не мог, а спросить или уточнить что-либо по этому поводу было не у кого. Ибо, как выяснилось при разговоре с оружейником, полковник Дик сам ничего не знал, так как сразу же после получения оружия от меня передал его заместителю министра Чванкину, а обращаться к генералам по таким пустякам в МВД не принято. Версия о проведении каких-либо учений у меня даже не возникала, потому что генерал Чванкин возглавлял тыловую службу и никакого, даже отдаленного отношения к учебно-боевым процессам не имел, тем более с применением специального оружия. Это было очевидно еще и потому, что министр обратился именно к Чванкину с просьбой раздобыть "мой" пистолет. Сиваков явно не хотел посвящать в это дело других заместителей, у которых могли бы возникнуть вопросы относительно применения этого вида оружия и вызвать ненужные подозрения. Поэтому сам факт того, что в МВД проводятся какие-то секретные учения, про которые осведомлен начальник тыловой службы с подчиненными (полковник Дика структурно входил в службу тыла) и абсолютно ничего не знают руководители "силовых блоков" милиции (начальники криминальной милиции и милиции общественной безопасности, возглавляемые кураторами из числа заместителей министра) делал "учебную" версию абсолютно не состоятельной. Впрочем, какое-то время, я не без оснований полагал, что пистолет был изъят у меня для проведения каких-либо идентификационных мероприятий, так как в это время начиналась кампания по идентификации и перерегистрации всех видов оружия, имеющегося у населения, в том числе газового и гладкоствольного. Но я также знал и то, что все виды оружия, поступающего в обращение в органы внутренних дел, обязательно предварительно идентифицируются, их индивидуальные особенности фиксируются и хранятся в пулегильзотеке информационного центра МВД. Поэтому данную версию я так же забраковал и остановился на "пикниковом" варианте использования пистолета. А выбор именно "этого" оружия я объяснял себе потребностью министра и его окружения в мистифицированных, острых ощущениях.

Так как эта история с пистолетом каких-либо отрицательных последствий для меня не вызвала, то я, погруженный в текущие дела, перестал о ней даже вспоминать. Однако вскоре министр вновь напомнил о себе и снова при довольно странных обстоятельствах. 23 мая 1999 года дежурному по СИЗО позвонил какой-то высокопоставленный чин из аппарата министра и передал требование министра, чтобы к определенному часу 24 мая, в кабинет Сивакова был доставлен заключенный Корнюшко, бывший военнослужащий Внутренних войск, имевший майорское звание и до ареста являвшийся бойцом СОБРа, осужденный к 6 годам лишения свободы за "рэкет" и подготовку убийства одного из минских предпринимателей. Я знал, что его дело вела военная контрразведка, а из оперативных источников мне было известно, что к его "подвигам" прямо и косвенно причастен большой круг военнослужащих, тоже бойцов СОБРа, вместе с его командиром Павличенко. В соответствии с законом об оперативно розыскной деятельности вся информация, поступающая из оперативных источников, фильтруется оперативными работниками СИЗО и направляется соответствующим заинтересованным ведомствам. В данном случае, все сведения посылались в органы военной контрразведки, где, я полагаю, хранятся и по сей день, если только господин Шейман не воспользовался правом прокурорского надзора за деятельностью спецслужб и не "подчистил" за собой и своими "подельниками". Но вернемся к случаю с Корнюшке. Доставкой заключенных в различные инстанции занималось специальное конвойное подразделение милицейского полка, но они действовали строго по заявкам спецотдела СИЗО и судебно-следственных органов. Министр ни под одну указанною мною категорий не подпадал. Кроме того, для встречи заключенного с любым человеком, кроме адвоката, необходимо индивидуальное разрешение лица, которое ведет уголовное дело, в данном случае - судьи Верховного суда Республики Беларусь. Обо всех этих немаловажных бюрократических препонах я и доложил в аппарат министра. Я объяснил, что вначале нужно получить письменное разрешение судьи, затем сделать заявку в конвойное подразделение, потому что вопросы конвоирования в функцию СИЗО не входят, и конвой доставит заключенного туда, куда нужно. Все контакты происходили по телефону и, судя по всему, мой ответ не понравился чиновнику, находящемуся на другом конце провода, потому что голосом, не предвещающим ничего хорошего, он пообещал доложить министру о моей некомпетентности в решении предельно "простого" вопроса, и что я, мол, об этом пожалею. В весьма дурном расположении духа я провел остаток рабочего дня, не ожидая ничего хорошего от сложившейся ситуации, так как прекрасно знал зловредность министерских чиновников, не упускавших ни малейшего случая, безнаказанно обидеть человека, зависящего от них по службе. Тем более что я не знал реакции министра на доклад его чиновника. Но не трудно было догадаться, что она была явно не в мою пользу, и затянувшаяся пауза действовала на меня угнетающе.

Мои опасения были не напрасны. Около 19 часов мне вновь позвонили из аппарата министра и сказали, что поскольку у меня нет возможности доставить заключенного к министру, то министр, принимая во внимание мою "занятость", сам навестит меня. То есть, прибудет в СИЗО. И что его визит состоится 24 мая в 10 часов утра. Как ни странно, но этот звонок словно разбудил меня. Хандра исчезла. Я уже знал, что нужно делать. Доложив руководству Комитета по исполнению наказаний о предстоящем визите министра, я вызвал на службу своих заместителей, некоторых других сотрудников и поставил задачу: за ночь сделать генеральную уборку учреждения, а так же произвести ряд косметических мероприятий на фасадах зданий и прилегающей территории. Всю ночь кипела работа. К утру все было готово для приема высокого гостя. Конечно, вся эта суета имела показушный характер, но таковы были правила игры, и их необходимо было свято соблюдать, так как очень часто именно этот "показушный" фактор являлся основным показателем в оценке профессиональной деятельности целого коллектива, а этим нельзя было пренебрегать.

К 9 часам утра в СИЗО прибыли начальник КИН Кадушкин с заместителями, куратор с ГУВД г. Минска Немкович, и мы еще раз проверили готовность учреждения к визиту министра. Надо сказать, что повседневная жизнь Следственного изолятора с 9 до 10 часов утра является чрезвычайно напряженной и в этот период входит в самую активную фазу. Именно в это время происходит погрузка заключенных в "автозаки" и их отправка в суды города Минска (в Минске 9 районных судов, а также Городской, Верховный и Военный суды), в это же время отмечается и самый большой наплыв следственных работников и адвокатов. Дежурная и режимные службы в этот период работают на пределе своих возможностей, и я, зная это, старался никогда не отвлекать их от исполнения своих прямых обязанностей. Поэтому с подсказки Кадушкина, хорошо знающего привычки и некоторые другие особенности характера Сивакова, мы подготовили для него маршрут движения по территории СИЗО, максимально исключающий влияние министра на осуществление сотрудниками СИЗО своих функций, и к 10 часам заняли исходную позицию у входа в учреждение. Ровно в 10 часов Сиваков на легковой автомашине подъехал к административному зданию СИЗО. Я встретил его у автомобиля, представился и доложил обстановку. Он поздоровался со мной за руку и в моем сопровождении прошёл ко мне в кабинет, где его дожидались руководители Комитета по исполнению наказаний МВД (сокращенно КИН МВД). Министр сказал, что желает осмотреть СИЗО, а затем встретиться с заключенным Корнюшко, мотивируя это тем, что якобы получил от него письмо с просьбой об оказании его семье материальной помощи и содействия в выделении квартиры. Это было что-то новое во взаимоотношениях начальника такого ранга и подчиненного, совершившего преступление, особенно в органах внутренних дел. Но в тот момент все присутствующие были восхищены поступком министра, который, перешагнув через устав и общественное мнение, не погнушался навестить своего подчиненного, попавшего, мягко говоря, в беду. По поводу моего отказа привести Корнюшко к нему он не сказал ни слова и вообще не выказывал признаков какого-либо раздражения или неприязни.

Конечно, он прекрасно видел, что к его визиту готовились всю ночь. Во многих местах блестела свежая краска, кругом были влажные от постоянной уборки полы, даже мусорные урны -вычищенные, вымытые и подкрашенные - имели такой привлекательный вид, что в них было стыдно что-то бросить.

Сиваков с интересом обошел служебные помещения и режимные корпуса, посетил несколько камер, поговорил накоротке с некоторыми заключенными и, вернувшись в мой кабинет, попросил привести для беседы заключенного Корнюшко. Я спросил: желает ли он беседовать наедине? Он ответил, что мы ему не помешаем и занял место за боковым столом. Мне он предложил занять мое рабочее место и заниматься исполнением своих обязанностей. Кроме меня в кабинете находились мой заместитель по оперативной работе Саевич и руководители КИНа во главе с Кадушкиным. Привели Корнюшко. Я впервые увидел этого человека, хотя из документов достаточно хорошо знал о нем и его "подвигах". Войдя в кабинет и увидев министра, он принял строевую стойку и представился. Сиваков предложил ему сесть и начал разговор. Я приведу начало их беседы почти дословно, так как это очень важно для осмысления сути самой встречи.

Так вот, меня поразила "интимность" отношений между Сиваковым и Корнюшко, так как я не верю в дружбу между генералами и майорами. Было видно, что их связывает нечто большее, чем просто служба в войсках МВД, и это особенно пытался подчеркнуть Корнюшко. Сиваков же сразу понял неуместность взятого Корнюшко фамильярно-доверительного тона, и его стремления произвести на окружающих впечатление личного друга министра. Несколькими фразами он перевел беседу в нужную тональность и остудил восторженный пыл ретивого бандита, посчитавшего, видимо, что министр прибыл к нему с извинениями, со справкой об освобождении и приказом о присвоении внеочередного звания. Было видно, что его сильно "распирало" от нахлынувших чувств. Впрочем, было от чего потерять голову. Не каждый день и даже не каждый год руководитель главного карательного ведомства страны наносит персональные "благотворительные" визиты к бывшему подчиненному, совершившему умышленное тяжкое преступление из корыстных побуждений. К слову сказать, в тот период времени в Следственном изоляторе, помимо Корнюшко, под стражей содержалось ещё не менее десяти сотрудников органов внутренних дел. Среди них были и лица, совершившие преступления по неосторожности, и "фанатичные" менты, ярые сторонники силовой аргументации в добывании улик, и обнаглевшие взяточники. Но ни один из них почему-то не представлял для министра никакого интереса. Он даже не интересовался их количеством. И это, в общем-то, было бы нормально, если бы не его "историческая" встреча с Корнюшко.

Министр произнес укоризненно: "Что же ты натворил? Как ты меня подвел!" Корнюшко с некоторой бравадой и даже вызовом: "Ведь вы же меня знаете товарищ генерал! Хотел бы убить, так убил бы. Для меня это не проблема". Здесь я снова хочу напомнить, что Корнюшко был осужден Военным судом за вымогательство и подготовку убийства белорусского предпринимателя. Мне было известно, что в основу обвинения легли материалы прослушивания его телефонных разговоров с одним из соучастников преступления, а также изъятие оружия, предназначенного для совершения убийства. Я читал распечатки этих переговоров. Они велись открытым текстом и не предполагали никакого двусмысленного толкования. Потому у следствия и суда не было больших проблем с доказательственной базой. По сути дела этот грозный "боевик" сам себе своим языком наболтал срок. Но главное не в этом. При просмотре распечатки его переговоров складывалось впечатление, что речь идет не о подготовке к убийству человека, а о проведении некого заурядного мероприятия. Настолько обычного для разговаривавших, что они даже не считали необходимым как-то зашифровывать тему беседы. Так ведут себя люди либо с определенными умственными отклонениями, либо абсолютно уверенные в своей безнаказанности и имеющие некоторый опыт в подобных делах. Первый вариант отпадает, потому что Корнюшко признан вменяемым, да и дослужиться до майора дураку сложно. А вот второй вариант, после его встречи с министром, по моему мнению, стал иметь полное право на существование.

Однако, судя по всему, Корнюшко либо переоценил возможности своей "крыши", либо, как говорят в таких случаях, "вышел из-под контроля", и решил для поправки личного бюджета самостоятельно использовать криминальные навыки своей "организации". За что и поплатился. Кроме того, Сиваков тогда стоял только у истоков своей карьеры, являясь "всего лишь" командующим Внутренними войсками, и имел весьма ограниченные возможности влияния на судебно-следственные процессы. Да и сама связь с Корнюшко в тот период была далеко небезопасна для него. Ведь стоило только Корнюшко открыть рот, что он "бандитствует" не сам по себе, а является членом "специального секретного подразделения", которое находится под патронажем бравого командующего, жизнь Сивакова потекла бы совсем по другому карьерному руслу. Скорее всего - по криминальному, так как его заслуги перед Отечеством в тот период еще явно не "натягивали" на высочайшее покровительство в лице самого "вождя" и его "стременного" - Виктора Шеймана. Кому был бы нужен министр внутренних дел, под крылом которого свило гнездо полубандитское вооруженное формирование, дискредитирующее власть и поставившее на поток криминальный бизнес, для борьбы с которым собственно создавалось.

Но главную опасность для Сивакова представляло то, что в результате такой "правоохранительной" деятельности, которую развил Корнюшко, "вожди" могли поставить под сомнение возможность тайного выполнения тех задач, ради которых и создавался СОБР, а заодно и дееспособность автора этого проекта, то есть командующего. Проблем возникло много. Главная из них - это утечка информации о деятельности "спецназа". Ведь попав один раз в поле зрения спецслужб, избавиться от их "опеки" было практически невозможно. Кроме того, находясь в камере, Корнюшко "для укрепления авторитета" продолжал молоть языком о своих "подвигах". При этом обозначив в числе своих "подельников", а по сути, сдав их, всех своих отцов-командиров, включая Павличенко и Сивакова.

Тюремные оперативники исправно информировали об этом своих коллег из военной контрразведки. Но то ли военные чекисты умышленно не захотели расширять круг обвиняемых по этому делу, то ли посчитали его слова простым хвастовством, то ли вмешался Шейман, и в итоге в официальный протокол допроса Корнюшко эти сведения не попали, а потому честь мундира и свобода генерала Сивакова были спасены. Вот почему и состоялась душещипательная беседа двух ветеранов "криминальной хроники" СОБРа. Конечно, это я понял значительно позже, а в тот момент я, как и все присутствовавшие, видел только внешнюю сторону этой трогательно" встречи боевых товарищей, которых "злая судьба" развела по разные стороны баррикад. И мы стали свидетелями того, как крепкая мужская дружба оказалась выше всяких бюрократических условностей, как старший товарищ подставляет плечо оступившемуся другу, помогая ему обрести веру в себя, в командиров и в весьма отдаленное и не совсем светлое будущее.

Корнюшко, судя по его поведению, как и большинство осужденных, виновным себя не считал. В его дальнейшем разговоре с Сиваковым, помимо полного отсутствия раскаяния и чувства вины, зазвучали нотки, с какими обычно не просят, а требуют в определенных кругах причитающуюся долю. Из разговора было понятно, что Корнюшко настаивал на выделении его семье квартиры. Сиваков же обещал только малосемейное общежитие. Корнюшко вновь настаивал на получении квартиры, смутно намекая на какие то заслуги. Сиваков также терпеливо объяснял ему причины, по которым квартиру выделить не может.

Наконец Корнюшко понял, что квартиру он не получит и скорого освобождения, как и внеочередного звания, ему также не предвидится. В "запале", реализуя накопившуюся злость и агрессию, он наскоро злобно пожаловался на плохое отношение к нему администрации, сказав, что его специально содержали с отпетыми уголовниками, и, мол, только его суперподготовка не позволила ему подвергнуться насилию и унижению. Это была откровенная ложь. Я знал, что он содержался в двухместной камере вместе с работником милиции, арестованным за получение взятки, и который был отнюдь не богатырского телосложения. Правда, министр не придал его словам никакого значения и, пообещав, что все будет хорошо и его никто не забудет, попрощался с ним. Когда конвой увел Корнюшко, Сиваков, понимая, что надо как-то объясниться, сказал примерно следующее: "Видите, мол, что происходит с военными, когда правительство посылает их устранять неугодных властям людей, а потом они уже с нарушенной психикой совершают аналогичные преступления по собственной инициативе". Затем, видимо уловив в наших глазах непонимание сущности "подвигов", совершенных Корнюшко, поправился и сказал, что все это было с ним, то есть с Корнюшко, когда он воевал где-то за пределами Белоруссии, в "горячих точках", где подорвал своё здоровье и истощил нервную систему.

Из личного дела Корнюшко и из оперативной информации, имевшейся в отношении его я знал, что по специальности он был кинологом. Всю свою службу посвятил собакам и водке, и самыми горячими точками в его жизни были очереди у прилавков вино-водочных магазинов. Но, резонно полагая, что министру виднее, и что, возможно, в промежутках между пьянками и дрессировками собак Корнюшко действительно выполнял специальные поручения правительства, я оставил свои сомнения при себе и никаких уточняющих вопросов по этому поводу задавать министру не стал.

Положительно оценив деятельность администрации СИЗО и поблагодарив за службу, Сиваков, как бы между прочим, спросил, каким образом мы производим захоронение расстрелянных по приговору суда осужденных. Я ответил, что производим захоронение согласно инструкции. Он сказал, что было бы лучше, если бы мы пользовались крематорием, что он предлагает мне подумать над этим вопросом, и что у него есть возможность решить эту проблему положительно. Свои соображения по этому вопросу я могу передать через начальника КИН Кадушкина. Я пообещал обязательно подумать над этим и доложить в ближайшее время. После этого Сиваков попрощался со всеми сел в автомобиль и уехал. Напомню, что было это 24 мая 1999 года. Через 10 дней после возвращения мне расстрельного пистолета (14 мая 1999 г.) и через 17 дней после исчезновения бывшего министра внутренних дел Ю. Захаренко (7 мая 1999 г.). И опять я вынужден признать, что мне тогда было абсолютно невдомек, как тесно связаны между собой эти события.

Прошло несколько дней. Я долго размышлял над предложением министра, советовался со своими сотрудниками и пришел к твердому убеждению, что от предложения министра о сжигании трупов казненных в крематории следует отказаться. Причина была в том, что это мероприятие, хотя и незначительно, но расширяло круг лиц, посвященных в процедуру смертной казни. Возникала реальная угроза расшифровки личного состава специальной группы перед сотрудниками крематория. Кроме того, нам было необходимо подгонять дату расстрела осужденных к графику работы крематория, что также создавало много проблем и расшифровывало процедуру казни по времени. При таких условиях, был убежден я, рано или поздно, но утечка информации произойдет, и о том, что тела казненных сжигаются в крематории, будет известно родственникам осужденных. А зная еще и дату погребения, путем несложных наблюдений можно будет вычислить транспорт, которым тела доставляются в крематорий, а затем и место исполнения приговора. Зная, какие чувства испытывают близкие родственники и друзья приговоренных к смертной казни, я смело могу сказать, что дальнейшие последствия могли быть просто непредсказуемыми. Поэтому в принятии решения по вопросу кремации трупов я исходил из несколько циничной в данном случае, но часто применяемой в тюрьме поговорки: "Береженого Бог бережет, а не бережёного - конвой стережет".

Свое решение с обоснованием отказа от кремации тел казненных я в устной форме доложил начальнику КИН Кадушкину, а он - Сивакову. Убедили министра мои мотивы или нет мне неизвестно, но он больше на этом не настаивал.

Утром 16 сентября 1999 года дежурный офицер сообщил, что меня срочно просил позвонить начальник КИН МВД полковник Кадушкин. Я немедленно связался с ним, и он сказал, что министру внутренних дел Сивакову вновь понадобился мой специальный пистолет с глушителем, и что мне нужно связаться по телефону с его адъютантом Колесниковым. Он продиктовал мне номер телефона Колесникова и попросил сделать все побыстрее. Я немедленно связался с Колесниковым. Он сказал, что имеет ко мне личную просьбу министра Сивакова и что сейчас прибудет. Минут через десять он был у меня и заявил, что министр попросил его взять у меня пистолет с глушителем. Для каких целей, ему не известно. Я вновь вызвал оружейника и приказал ему оформить передачу пистолета согласно инструкции. Он принес журнал выдачи оружия, и Колесников, расписавшись в получении пистолета ПБ-9 с двумя магазинами без патронов, спрятал его за пазухой и ушел. Я подумал, что, видимо, опять министр и его близкие друзья соскучились по острым ощущениям и решили пострелять из расстрельного пистолета. Почему-то я подумал ещё и о том, что хотя сам пистолет и не очень изношен, но глушитель при стрельбе уже сильно дымит и требует замены и что надо решить вопрос о запасном глушителе. Я обратился с этим вопросом к Кадушкину, и он обещал помочь. Через некоторое время со мной по телефону связался один из сотрудников тыла КИН МВД и сказал, что отдельно глушители не поставляются, а идут только в комплекте с пистолетами и что мне нужно определиться по количеству приобретаемого оружия. Я ответил, что мне достаточно будет двух единиц, и наш разговор на этом закончился. А примерно через месяц я получил совершенно новые пистолеты ПБ-9 в количестве двух штук. Я привожу этот факт, как пример того, что если бы Сивакову нужно было просто бесшумное оружие, то у него была возможность иметь его в неограниченном количестве и абсолютно новое. Но он почему-то предпочел старое, и с не совсем хорошей репутацией.

18 сентября 1999 года, примерно в 9 часов утра, мне позвонил адъютант министра Колесников и сказал, что желает встретиться со мной. Я ответил, что жду его у себя. Минут через десять-пятнадцать Колесников прибыл в мой кабинет и, достав из-за пазухи пистолет, возвратил его мне. Я осмотрел оружие, проверил комплектность и сказал, что все в порядке. Колесников попрощался и ушел. Больше я его никогда не видел. На этот раз пистолет действительно был в порядке. Я подумал, что им или не пользовались, или хорошо почистили после стрельбы. Во всяком случае, мой оружейник, которому я показал пистолет, сказал, что он дополнительной чистки и смазки не требует. В журнале выдачи оружия была сделана соответствующая отметка о возврате пистолета, и вся эта история была благополучно забыта. Ходившие по городу слухи об исчезновении В. Гончара и А. Красовского, которых якобы похитили вечером 16 сентября возле какой-то бани, также никаких ассоциаций и подозрений у меня не вызвали.

Как я уже упоминал, с приходом на должность главы МВД Белоруссии генерала Сивакова в Минске бешеными темпами стал раскручиваться имидж СОБРа как "суперподразделения", способного одним махом решить все задачи по борьбе с преступностью. Окруженное высочайшей заботой и вниманием, не имея никаких конкретных задач, с непонятными размытыми функциями воинское формирование, именуемое СОБР, стремительно набирало силу. Я уже говорил об абсолютной непригодности СОБРа к выполнению милицейских функций. Мало того, он вообще не имел на это никаких предусмотренных законом полномочий. Согласно закону о милиции права работников милиции распространяются только на работников милиции и никому делегироваться не могут. А СОБР - это чисто воинское подразделение, живущее по уставу и имеющее такое же отношение к милиции, как и учреждения пожарной охраны, в то время входившие в систему МВД.

Более того, порядок применения спецсредств и оружия против гражданского населения регламентируется также законом о милиции (статьями с 16 по 21), распространяется только на сотрудников милиции и никакого расширительного толкования не предусматривает. Конечно, воинские подразделения тоже имеют право на применение оружия в мирное время, но при совершенно других обстоятельствах, предусмотренных, допустим, Уставом караульной службы, и, как правило, при осуществлении сторожевых или охранных функций, но никак ни милицейских.

Вы вправе спросить: кому нужны эти малопонятные теоретические выкладки о "разделе сфер влияния" на государственном уровне? Ведь удар милицейской дубинки вряд ли "слаще" дубинки СОБРовской. Насчет удара все совершенно верно, а вот насчет последствий можно и поспорить. Если "силовые" действия работника милиции в отношении гражданского населения при определенных обстоятельствах можно считать "условно правомерными", то такие же действия СОБРовца при таких же обстоятельствах нужно считать безусловно преступными, тем более если они связаны с применением оружия. И веду я эту речь к тому, чтобы люди, кого это касается, знали и помнили, что сам факт участия СОБРа в милицейских операциях в том виде, который он имеет сейчас, то есть отряд военнослужащих, - это уже нарушение закона, а при причинении вреда - преступление.

Конечно, во власти министра было решить эту проблему одним росчерком пера. Следовало только переаттестовать бойцов СОБРа из военнослужащих Внутренних войск в сотрудников милиции. Ведь существует же ОМОН или тот же "Алмаз", где все сотрудники являются работниками милиции, существует, в конце концов, целый милицейский полк, состоящий из солдат срочной службы и обеспечивающий охрану не только потому, что Сиваков недолюбливал милицию. Дело еще и в том, что комплектование милицейских подразделений производится кадровыми аппаратами МВД, а военнослужащие Внутренних войск оформляются на службу военкоматами по упрощенной схеме, минуя различные формы проверок, тестирования и медицинского контроля, которым подвергаются лица, поступающие на службу в милицию. Вполне возможно, что некоторые из "боевиков" вообще не попали бы на службу в органы внутренних дел даже в качестве рядовых, если бы проходили полноценный отбор и проверку, предусмотренную для будущих сотрудников милиции. При всех недостатках комплектования в милицию все-таки старались подбирать здоровых и разумных. А в войска - здоровых и послушных, а иногда и только здоровых.

Несомненно так же то, что в условиях жесткого единоначалия, по которым живут все войсковые формирования, вопросы комплектования, реорганизации, мобильности и управляемости решались проще и быстрее, без различных бюрократических и технических проволочек. Кроме того, в милицейских подразделениях не было базы для создания "краповых беретов", хотя бы потому, что их там не носят, а душа министра как человека сугубо военного тяготела больше к военной форме. Видимо, "военный" фактор и явился доминирующим при решении вопроса о статусе СОБРа. А законность применения этой грозной силы его мало волновала, впрочем, как и его высоких покровителей.

Снова напрашивается вопрос: нужны ли народу вообще эти далеко не бесплатные игры в краповые береты, СОБР, другие виды "спецназа" и не только в структуре МВД? Для решения каких суперзадач в маленькой стране нужно столько "суперменов"? С кем мы воюем? Ведь для успешной борьбы с преступностью нужны не "спецназ", а квалифицированные юристы, хорошие законы и социально-экономический прогресс. А когда дело доходит до применения "спецназа" против своих граждан, это уже не страна. Это бедлам.

Давайте вспомним сравнительно недалекое прошлое и вернемся в 1994 год. Лукашенко "принял" страну без "краповых беретов", без СОБРа и без других тайных антиконституционных разведок, контрразведок и "спецназов". А ведь страна существовала без всего этого. И неплохо. Целых 60 послевоенных лет. Тогда пусть объяснит господин Верховный главнокомандующий, для чего все это? Что охранять и от кого? Кого же мы так боимся? С кем собрались воевать? Откуда такие огромные средства на содержание войск и "спецназа"? Может, из пресловутого "Президентского фонда", больше похожего на воровской "общак"? А может, Лукашенко получил богатое наследство и не знает, как им воспользоваться? Потому и содержит за "свой счет" несколько тысяч двухметровых "сироток" с чугунными лбами?

Конечно, очень сложно отделить навязываемую государством полицейско-милитаристскую шизофрению от нормального восприятия реальной действительности, но сделать это обязательно нужно, чтобы каждый гражданин четко знал, куда и на что тратятся народные деньги и с кого потом следует за это спросить. Я полагаю, что в свое время это сделают более профессионально и компетентно соответствующие органы.

Можете ли Вы суммировать все обстоятельства, послужившие поводом для возникновения у вас подозрений в отношении преступной деятельности высших должностных лиц государства.

Что ж, еще раз обратимся к фактам. В период с мая по октябрь 1999 года в городе Минске были похищены неизвестными лицами влиятельные оппозиционеры: Ю.Захаренко (7мая), В. Гончар и А. Красовский (16 сентября). 8 апреля 1999 года пропала без вести бывший главный банкир Белоруссии Тамара Винникова, до этого в течение года находившаяся под стражей в Следственном изоляторе КГБ и освобожденная под подписку о невыезде.

Во Внутренних войсках создано новое подразделение с неопределенными функциями - СОБР. Командиром СОБРа является майор Павличенко, который страдает нездоровым любопытством в отношении приведения в исполнение смертных приговоров, а точнее, интересуется профессиональными способами убийства людей. Причем далеко не в военной, не в боевой и даже не в экстремальной ситуации.

Из СИЗО №1 дважды (30 апреля и 16 сентября 1999 года) по личному указанию министра МВД Сивакова для неизвестных целей был истребован специальный пистолет ПБ-9, предназначенный для приведения в исполнение смертных приговоров.

Во время похищений и Захаренко, и Гончара с Красовским неизменно фигурирует автомобиль БМВ красного цвета.

Автомобиль БМВ красного цвета имеется в автопарке подразделения СОБР, и им очень часто пользуется командир СОБРа Павличенко. При похищении Гончара и Красовского на одном из деревьев следователем были зафиксированы и изъяты следы ярко-красной краски, оставленные автомобилем.

Конечно, ни один из этих фактов сам по себе не претендует на какую-то весомую улику, и не может вызывать какие-либо подозрения, тем более против чиновников государственного масштаба. Не вызывали они подозрений и у меня. До декабря 1999 года.

Но 14 декабря 1999 года в газете "Комсомольская правда" на первой странице появились портреты исчезнувших: Ю.Захаренко, В.Гончара, А.Красовского и Т.Винниковой. Причем портрет Винниковой сопровождался её интервью, которое она по телефону дала корреспонденту "Белорусской деловой газеты" Ирине Халип. Итак, одна из пропавших политических фигур нашлась. Вернее, объявилась сама, произведя сенсацию в политических кругах Белоруссии и поставив под большое сомнение достоверность версий о похищениях Захаренко, Гончара и Красовского. Тут же стали распространяться слухи, что вскоре найдутся и они. Интерес к их судьбам у общественности заметно снизился. А в милицейских кругах, которые и так не особенно утруждали себя их розысками, появилось твердое убеждение, что их исчезновение - результат инсценировок и пропагандистский трюк, и что в скором будущем следует ожидать их объявления в каких-нибудь западных странах.

На меня, поскольку я был абсолютно далек от политики, эта информация никакого впечатления не произвела, за исключением того, что под каждой фотографией я увидел дату исчезновения. У меня появились какие-то смутные ассоциации, показалось, что эти даты каким-то образом связаны с моей работой.

В нише моего рабочего стола всегда лежало моё табельное оружие - пистолет "Макарова". Нередко во время размышлений я доставал из него магазин, не глядя вынимал патроны и заряжал заново. Эти несложные упражнения помогали мне отвлечься от ненужных мыслей и сосредоточиться на главных. Так же произошло и тогда. Я достал пистолет, извлек магазин, выщелкнул на ладонь несколько патронов и... озаренный внезапно мелькнувшей мыслью снял телефонную трубку и приказал срочно пригласить ко мне оружейника. Через несколько минут я уже листал журнал учета выдачи оружия. Как я и предполагал, даты выдачи "расстрельного" пистолета полностью совпали с датами исчезновения оппозиционеров. По моим пока еще очень робким догадкам выходило, что этот злосчастный пистолет каким-то образом причастен к исчезновению людей. Но ведь я выдавал его по распоряжению самого министра. Неужели он? В тягостных размышлениях прошло несколько дней. Но я не терял времени даром и посвятил его изучению различных документов, которые хотя бы немного проливали свет на историю исчезновения политических противников Лукашенко.

Ценной для меня оказалась информация, полученная из оппозиционной прессы и информационного бюллетеня общественного объединения "Правовая помощь населению", изданного в ноябре 1999 года под редакцией известного белорусского правозащитника Олега Волчека под заголовком "Где Юрий Захаренко?". В частности, в этом бюллетене имелись статьи из газеты "Народная воля" от 12.05.1999 года (автор Вячеслав Будкевич) и от 18.О5.1999 года (автор Мария Эйсмонт). В них со ссылкой на свидетелей сообщалось, что непосредственно перед похищением Ю.Захаренко 5 и 6 мая за ним следили неизвестные лица на двух автомобилях. Одним из автомобилей был "БМВ" красного цвета. Судя по всему, наружное наблюдение велось довольно небрежно, так как его обнаружил Захаренко, после чего "наблюдатели" были вынуждены скрыться.

Это не походило на действия спецслужб МВД и КГБ, которые осуществляли такие мероприятия на очень высоком профессиональном уровне и никогда не использовали для подобных дел даже ярких предметов одежды, не говоря уже об автомобилях. Из этого я сделал вывод, что за Захаренко велось совсем не наблюдение. Это было совершенно откровенное преследование людьми, абсолютно уверенными в своей безнаказанности, а может быть, и в правоте. И только какие-то обстоятельства помешали совершить похищение в то время.

В этом же бюллетене с большой степенью достоверности, также со ссылкой на свидетелей, описывались обстоятельства похищения Захаренко. Это случилось 7 мая 1999 года. Примерно в 22 часа в районе дома №8 корпуса №3 по ул. Могилевской города Минска не менее трех мужчин в штатском напали на Ю.Захаренко, возвращавшегося домой с автомобильной стоянки. Применяя физическую силу, они затолкали его в автомобиль марки "Жигули" темного цвета, после чего машина быстро уехала, а нападавшие ушли куда-то в сторону.

Кроме того, отмечалась и низкая активность органов милиции, которые даже не удосужились допросить очевидцев похищения, а так же проверить другие обстоятельства совершения этого тяжкого преступления. Розыск велся по стандартной схеме - как лица, пропавшего без вести, то есть был ограничен чисто бюрократическими мероприятиями: распространением ориентировок и опознанием неопознанных трупов. Никаких активных действий не производилось, да и не могло быть произведено в русле существовавшего розыскного дела. А версия о похищении, судя по имевшимся в бюллетене высказываниям министра МВД Ю.Сивакова и Генерального прокурора О.Божелко, рассматривалась правоохранительными органами весьма неохотно. При этом Сиваков довольно правдоподобно "сокрушался" об очень скудных сведениях, поступающих по факту исчезновения своего бывшего коллеги, и с чувством глубокой скорби на "честном и мужественном" министерском лице клятвенно обещал принять все меры к розыску пропавшего.

В то же время чиновниками различного уровня и государственными средствами массовой информации очень активно раскручивалась исходящая из высоких властных кругов версия бегства Ю.Захаренко и других оппозиционеров за границу. Согласно этой версии, озвученной президентом страны во время встречи с главой рабочей группы Парламентской Ассамблеи ОБСЕ Адрианом Северином, Захаренко на тот момент (ноябрь 1999 года) проживал в Украине, Гончар - в России, а Винникова - на Западе.

Уверенность, с которой распространялись слухи и намеки на то, что вскоре исчезнувшие объявятся, давали основания полагать, что в президентском окружении по поводу пропавших политиков имелась определенная информация. И здесь совершенно неожиданно для оппозиции, и чрезвычайно своевременно для Лукашенко, как по заказу, явилось телефонное интервью Винниковой корреспонденту "БДГ" Ирине Халип. "Пророчество" и "ясновидение" президента, подтвержденное "чудесным воскрешением" Винниковой, обескуражили многих людей. Теперь все истории с похищениями выглядели нелепым фарсом, и даже самые непримиримые и радикально настроенные оппозиционеры стали весьма осторожны в предположениях, намекающих на причастность властей к исчезновениям политических противников Лукашенко. То, что Винникова жива, здорова и готова, судя по её заявлению, ринуться в справедливый бой - было замечательным известием и ничего, кроме восторга, не вызывало. Непонятно было другое: зачем ей надо было держать многозначительную девятимесячную паузу молчания, поставив тем самым себя и свой вполне успешный "побег" за границу в один ряд с трагедиями Захаренко, Гончара и Красовского, заставив волноваться и переживать тысячи людей? Ведь известить общественность о себе можно было сразу же по достижению "Туманного Альбиона", тем более что эмиграционные законы стран Западной Европы не препятствуют этому. Говорю так уверенно потому, что сам прошел все стадии получения политического убежища и с первых дней нахождения за границей не считал нужным скрывать место своего пребывания. Кроме того, как впоследствии стало известно из компетентных источников, место пребывания Винниковой после её "бегства" из Белоруссии никогда не было секретом для спецслужб по той простой причине, что без их участия этот "побег" просто не мог бы состояться. Однако до поры до времени, почему-то совпавшим с моментом похищения Гончара и Красовского, спецслужбы "утечки" информации в отношении местонахождения Винниковой не допускали. Только в ноябре 1999 года, в разгар "поисков" исчезнувших политиков, они озвучили версию о месте её пребывания. Причем, озвучили устами самого "батьки", который, безусловно, знал, что вскоре его слова будут очень красиво, литературно подтверждены самой "независимой" журналисткой Ириной Халип. Вольно или невольно, но Винникова сделала этим интервью лучший подарок к Новому году Сивакову и Шейману. Сняв с них, правда, ненадолго, подозрения в совершении тяжких преступлений, и ошельмовав, тем самым, оппозиционных "следопытов". Я не буду забегать вперед в своих оценках действующих лиц этого многоходового и многоактного трагического спектакля, спланированного в недрах Совета безопасности республики, поскольку думаю, что с некоторыми из них играли "втемную", не посвящая в истинную суть отведенной роли, и они не ведали, что творили, то есть "добросовестно заблуждались", а посему и неподсудны. Достаточно сказать, что в числе таких "статистов" оказались даже ведущие "силовики" страны - председатель КГБ Мацкевич, Генеральный прокурор Божелко и будущий министр МВД (в то время начальника Службы безопасности президента) Наумов. Сегодня у меня есть достаточные основания утверждать о таком раскладе сил, существовавшем в тот период времени во властных структурах государства. И в свое время я непременно расскажу об этом более подробно. А сейчас я хочу вернуться к интервью Винниковой и еще раз сказать, что никаких подозрений у меня оно не вызвало и было воспринято как случайное совпадение интересов "преследователей" и "преследуемой".

Ознакомившись со всеми доступными мне материалами, в том числе и оперативного характера, а так же проанализировав ряд закономерностей, таких, как истребование у меня расстрельного пистолета в дни исчезновения Захаренко, Гончара и Красовского, использование преступниками в обоих случаях похищений автомобиля "БМВ" красного цвета, а так же приняв во внимание патологическую, присущую лишь садистам, тягу главного СОБРовца, Павличенко, к созерцанию процесса убийства, и его близость к Сивакову, я пришел к твердому убеждению о несомненной причастности этих лиц к похищению оппозиционных политиков.

Это "открытие" не привело меня в восторг, ибо я не знал, что мне с ним делать дальше. Мне не с кем было даже поделиться своими соображениями на эту тему, так как я знал, что в случае утечки информации и доведения её до сведения подозреваемых мною лиц, я с большой долей вероятности мог рассчитывать на пополнение списка пропавших без вести. Я также знал, что моё исчезновение или даже откровенное убийство никого не удивит, ибо в силу своей профессии рассчитывать на всенародную любовь мне не приходилось, а количество желающих побывать на моих похоронах значительно превышало количество желающих доброго здравия. Это были издержки "производства", и с этим приходилось считаться. Но если от нападения какого-либо пьяного или обкуренного отморозка можно было защититься, и к этому в принципе был готов каждый сотрудник МВД, то от группы хорошо подготовленных и вооруженных бойцов, да ещё уверенных в том, что они выполняют важное правительственное задание по ликвидации "врага народа", не мог спасти ни один бронежилет и никакая маскировка. Так как был задействован хоть и незаконный, но государственный механизм преследования и расправы и противостоять ему не было под силу никому. Кроме того, меня очень беспокоил факт двукратного изъятия у меня расстрельного пистолета. Исходя из худшего и предполагая, что из него могло быть совершено убийство похищенных лиц, я рассуждал примерно так: "Если вдруг когда-нибудь будут обнаружены тела убитых из этого пистолета людей, то в них вполне могут быть обнаружены и пули, по которым легко установить владельца оружия, то есть меня. Что будет дальше можно расписать с ювелирной точностью. Ни у кого не вызовет больших сомнений умело преподнесенная информация о том, что преступления совершил обезумевший от деятельности палача начальник СИЗО. Мотивы преступлений здесь никакой роли не играли бы и вообще не принимались бы во внимание. Какие могут быть мотивы у сумасшедшего? А если ещё он будет убит при задержании, или сам застрелится, то вообще красота. Не надо будет мудрить с экспертизами да с адвокатами возиться. Вот где воистину прав незабвенный Сталин, выведший известнейшую формулу диктаторского правления: "Есть человек - есть проблемы. Нет человека - нет проблем".

Конечно, у меня был маленький шанс доказать, что в дни пропажи политиков пистолет передавался в распоряжение министра. Но это было бы реально только в том случае, если бы я остался жив, и что мне дали бы возможность предъявить в качестве вещественного доказательства книгу учета выдачи оружия. А если она исчезнет, то все мои ссылки на свидетелей теряют смысл. Ибо кто осмелится свидетельствовать против самого министра на основании сомнительных, голословных заявлений какого-то чокнутого "тюремщика".

В сложившейся ситуации необходимо было срочно предпринимать какие-то меры по обеспечению себе хоть какого-то "алиби", поэтому первое, что я сделал, это укрыл в надежном месте книгу учета выдачи оружия, поручив её хранение особо доверенному человеку. Кроме того, я частично посвятил его в суть возникших у меня проблем и разъяснил, как нужно поступать в случае моей внезапной смерти или исчезновения. Книга учета выдачи оружия не являлась секретным документом, поэтому у меня не возникло проблем с её списанием, как пришедшей в негодность и заведением аналогичной новой. Принятые меры хоть и обеспечивали моё алиби, но личную безопасность не гарантировали. Не вселяло оптимизма также и то, что, располагая достаточными первичными данными о совершении конкретными лицами тяжких преступлений, я впервые в жизни ощутил полное бессилие в вопросах реализации имевшейся информации. Я очень долго думал, кому можно изложить свои подозрения в отношении преступной деятельности Сивакова и Павличенко и пришел к малоутешительному выводу: делать это официально ни в коем случае нельзя. Учитывая "революционный размах" их "правоохранительной" деятельности и почти полное пренебрежение правилами конспирации, было вполне очевидно, что у них есть очень надежное "прикрытие" со стороны властных структур, в данном случае - со стороны Совета безопасности и, скорее всего, лично в лице его секретаря Шеймана. Таким образом, обращение в любой правоохранительный орган республики (МВД, КГБ и Прокуратуру), равно как и передача им любого рода информации по поводу преступной деятельности высоких чинов из МВД немедленно стали бы достоянием секретаря Совета безопасности Шеймана. Это означало бы только одно: немедленную "разборку" с заявителем, которая могла закончиться для меня единственно вероятным исходом, именуемым в медицине как "летальный".

Понятно, что такой вариант меня не устраивал, но и сидеть сложа руки я уже не мог. Я знал по опыту: то, что пришло в голову мне, вполне может прийти в голову и другим "заинтересованным лицам". Без особого труда вычислив потенциальный источник опасности, они, с перепугу, как это всегда бывает при совершении особо тяжких преступлений, вполне могут заняться "зачисткой" этих самых "источников" и "носителей". Итог "зачистки" был вполне прогнозируемым и оптимизма не вызывал. Поэтому надо было что-то предпринимать.

Оценив и взвесив все обстоятельства, я начал действовать следующим образом. Хорошо зная некоторых лиц из числа своих сотрудников, которые на негласной основе сотрудничали с органами КГБ, я в осторожной форме, с учетом должностных обязанностей и компетенции каждого довел до их сведения информацию, что определенные источники в СИЗО располагают данными об обстоятельствах похищения Захаренко, Гончара и Красовского. Учитывая значимость произошедших в стране событий, эта информация должна была обязательно дойти до руководства КГБ и трансформироваться в целый ряд оперативных мероприятий, направленных на проверку полученных сведений, их документирование, уточнение источников их происхождения и массы других действий, связанных с осуществлением оперативно-розыскной деятельности органов КГБ.

Шло время, но никакого "движения" со стороны чекистов я не замечал. По характеру запущенной мною информации лица, проводившие её проверку, неминуемо должны были бы выйти на меня, причем как официально, так и конфиденциально. В том, что информация дошла до "пункта назначения", я не сомневался. Я знал, что агентура современного КГБ, взращенная в период острой нехватки в стране шпионов и диверсантов, дабы не оставить себя и своих наставников без средств к существованию, с большим усердием собирала по миру любые сплетни. Полученная таким образом информация "творчески" обрабатывалась дядями со строгими лицами и приобретала статус документа "государственной важности". В итоге бредовые рассуждения какого-нибудь пере- или недопившего "дяди Васи", скажем, по поводу "падения градуса" водки и снижения в связи с этим обороноспособности державы, в руках этих несомненно талантливых людей превращались в многостраничные доклады со множеством строжайших указаний и резолюций и во всеохватывающие планы по обеспечению безопасности государства от военно-экономической диверсии. Всё это я говорю не затем, чтобы несправедливо обидеть сотрудников этого "героического заведения", а только чтобы напомнить им, что это именно они, мягко говоря, прос...ли зарождение и развитие преступной организации под названием "СОБР".

Итак, реакция органов КГБ на "слитую" им информацию существенно затянулась. Наверное, кто-то никак не мог принять нужного решения. Или не хотел. Что, в общем-то, сути дела не меняло, и я продолжал оставаться со своими проблемами один на один.

Неожиданно весной 2000 года пришло известие об отставке Сивакова с поста министра МВД. Никто не знал её причин. Ходили только слухи о том, что Сиваков стал появляться на службе в состоянии легкого подпития, и что он направил Лукашенко какое-то бредовое письмо о своем видении проблем борьбы с преступностью, которое последнему очень не понравилось и не нашло понимания. Лично мое мнение по поводу отставки следующее: Сиваков с помощью подхалимов вполне искренне уверовал в своё предназначение "мессии", "спасителя" государства. Стал исподволь готовить себе почву для занятия президентского кресла. Однако он настолько увлекся саморекламой, что раньше времени "вышел из берегов" обозначенного ему номенклатурного русла. Часовые заводы тысячами штамповали часы с изображением бравого генерала в краповом берете. Его портреты в обязательном порядке стояли на столах и висели на стенах кабинетов у всех сотрудников МВД и по тиражу далеко опережали президентские. Его частые поездки по различным регионам Белоруссии стали сопровождаться обязательным собранием чиновников местного административно-хозяйственного аппарата и многочасовыми выступлениями перед ними. В общем, хотя все эти мероприятия и были запланированы как "отчет министра перед населением о проделанной работе", но по своей масштабности и тематике больше смахивали на откровенную предвыборную агитацию, разумеется, в пользу самого Сивакова. Он действительно становился популярным. И не только в милицейской среде. Это, разумеется, не могло быть незамеченным, и "батька", абсолютно не нуждавшийся в таком ретивом сопернике, решил лишить его "агитационной" возможности самым радикальным способом - освобождением от должности. Я повторяю, что это лишь моя версия истории об отставке министра, и я абсолютно не претендую на её достоверность, тем более что в то время нас, действующих сотрудников, гораздо больше волновал вопрос о том, кто же будет новым министром?

После длительного безуспешного ожидания реакции властей на мою информацию о преступной деятельности Сивакова, его отставка мною была воспринята как сигнал о том что, наконец-то, я был услышан и правильно понят. Искренне полагая, что "лед тронулся", я совершенно успокоился и стал ожидать дальнейшего, теперь уже естественного хода развития событий в отношении расследования фактов исчезновения Захаренко, Красовского и Гончара. Поэтому, не считая более нужным что-то скрывать от официальных должностных лиц МВД, я, пользуясь случаем и возможностью личной встречи с исполнявшим обязанности министра Удовиковым, посвятил его в свои подозрения.

К моему величайшему удивлению Удовиков повел себя самым странным образом. Перейдя на шепот и многозначительно показывая глазами на потолок, он сказал, что ему все известно, но что он ничего не может сделать. Причин своего должностного бессилия он объяснять не стал, а только опять перевел взгляд в потолок. Затем голосом несколько громче шепота сказал, что единственное, чем он мне может помочь, так это предоставить возможность уничтожить и списать злосчастный пистолет, а также посодействовать изъятию образцов пуль и гильз из пулегильзотеки МВД, если они там имеются. Затем разговор был переведен в служебную плоскость, послужившую поводом для нашей встречи, и вскоре закончился. Возвратившись к себе в кабинет, я долго не мог прийти в себя и, вновь вспоминая детали разговора, наконец понял, что таким многозначительным взглядом в потолок мне, дураку, давали понять, что за всеми этими делами стоят люди, фамилии которых ввиду их "полубожественного" существования вслух не произносят. Я вновь оказался в тупике. Вновь был загнан в угол и теперь уже совершенно не знал, что делать. Я не знал, как поведет себя Удовиков. Посвятит ли он кого-нибудь в наш разговор и чего после этого ожидать? А может быть, в самом деле уничтожить этот чертов пистолет? Но что-то подсказывало мне, что именно в этом скрывается огромная опасность. Чем мотивировать уничтожение технически исправного, морально не устаревшего оружия? Ведь даже в случае какого-то механического повреждения деталей пистолета существует довольно сложная система выбраковки, которой занимаются очень опытные сотрудники, и которые, несомненно, определят умышленный характер выведения оружия из строя. Конечно, если на них прикрикнут, они сделают так, как им скажут. Но это только расширит круг "посвященных", и в случае любого, даже самого поверхностного расследования, история со "списанием" пистолета только усугубит вину "инициатора" его списания. Точно также зловещей обвинительной уликой против меня будет служить и "потеря" оружия. Одним словом, совет Удовикова мне не подходил, так как это, кроме все прочего, абсолютно не способствовало приближению "момента истины", то есть раскрытию преступлений, совершенных с помощью этого оружия.

В отношении "небожителя", на которого указывал глазами Удовиков, глядя в потолок, и которого так откровенно боялся, я определился довольно быстро. Да, собственно, и выбирать-то было не из кого. Сразу исключив из числа "подозреваемых" президента, я остановился на одной единственной оставшейся кандидатуре, которая на тот момент осуществляла "высший государственный контроль" за деятельностью МВД, КГБ и армии, - господине Шеймане.

Теперь оставалось единственное лицо, которое могло навести порядок в МВД да и в силовом блоке государства в целом - это президент. Я не сомневался, что он чрезвычайно загружен непомерными государственными и хозяйственными заботами и стал жертвой каких-то ужасных хитросплетений и интриг, что его держат в информационном вакууме, манипулируют его мнением, а возможно, воспользовавшись его неискушенностью и наивностью, шантажируют. Поэтому нужно помочь ему разобраться в сложившейся ситуации. Но как это сделать? Как довести до его сведения все безобразия, происходящие в МВД? Кто может помочь в этом непростом деле, если даже и.о. министра внутренних дел побоялся принимать в отношении преступников предусмотренные законом меры? Как всегда помог случай.

В апреле 2000 года сотрудниками Минского ОБЭП была арестована по подозрению в получении взятки директор Минского государственного цирка Т. Бондарчук. В Белоруссии это лицо весьма значимое и популярное. Видимо, поэтому Лукашенко поручил разобраться в столь непростом деле начальнику Службы безопасности президента Владимиру Наумову. С этим человеком я лично был знаком около десяти лет. Весь его карьерный рост был тесно связан с системой УИТУ МВД Белоруссии, где он в течение ряда лет возглавлял спецподразделение "Беркут". Наши пути неоднократно пересекались, как при проведении различного рода учений, так и при осуществлении практических мероприятий. Непосредственно перед назначением на ответственный пост "главного телохранителя" главы государства Наумов занимал должность начальника антитеррористического спецподразделения МВД "Алмаз". Наумов был грамотный, внешне приятный человек. Обладал хорошими организаторскими способностями, в профессиональной среде пользовался заслуженным уважением, в том числе и моим. Когда возглавил Службу безопасности президента, не "заелся", при случае всегда общался с бывшими коллегами. Положением не кичился, но и границ дозволенного не переходил, до панибратства не опускался. Алкоголь не употреблял, однако от хороших сигарет не отказывался. Если говорить коротко, то Наумов в тот период представлял собой человека практически без отрицательных качеств. И это могут подтвердить десятки людей, которым доводилось с ним общаться.

Так вот, как-то весной 2000 года СИЗО №1 посетил начальник президентской охраны и мой хороший знакомый, бывший коллега по совместной службе Владимир Наумов. Я встретил его на улице, затем мы прошли ко мне в кабинет, и он сказал, что прибыл по личному поручению президента для того, чтобы лично побеседовать с арестованной Бондарчук и результаты доложить главе государства. Я не знал, как поступить. По закону без разрешения следователя с арестованным не имеет права беседовать никто, даже сам президент. Я поручил своим сотрудникам срочно найти следователя и объяснить ему сложившуюся ситуацию, а сам тем временем стал угощать высокого гостя чаем. Однако щекотливая ситуация разрешилась сама собой, и мне не пришлось прибегать к различным бюрократическим уловкам и ставить в неловкое положение как себя, так и президентского "порученца". Пока мы пили чай выяснилось, что Бондарчук по каким-то причинам в СИЗО пока не доставлена и содержится в ИВС Минского ГУВД. Получив такую информацию, Наумов срочно выехал в ИВС, не забыв оставить мне номера своих телефонов.


Страницы


[ 1 | 2 ]

                     целиком                     следующая