04 Dec 2016 Sun 15:13 - Москва Торонто - 04 Dec 2016 Sun 08:13   

Творческая производительность отдельных заключенных – это трагедия специалиста, знатока своего дела, который не может не работать добросовестно и эффективно, преодолевая все сопротивления окружающей системы, в том числе и условия своего заключения. Это – трагедия Ивана Денисовича, описанная А. Солженицыным, во время кладки кирпичной стены, когда Иван Денисович дорвался до настоящей работы; это трагедия мостостроителей на реке Квай; это – трагедия А. Н. Туполева и его коллег, оказавшихся в «шараге». Они не могли иначе работать над своим любимым делом, как вкладывая в него всего себя. Но давало ли это суммарную эффективность?

Думаю, что ответ дает сам автор, когда он сообщает, что сотни конструкторов вообще не были разысканы в концлагерях и не поставлены на работу по специальности; когда он сообщает о нелепых вмешательствах чекистско‑партийного руководства в работу Туполева и его коллег; когда он сообщает, что большинство разработанных конструкций так и не было доведено до серийного производства; когда он сообщает о трудностях с получением необходимой технической и научной информации.

Все это, вместе взятое, никак не компенсировалось магическим действием подписи Ягоды или Берии.

К этому надо добавить, что все кадры специалистов деморализовались тем, что из их рядов вырывали арестами ведущих специалистов и что все жили и работали в обстановке психоза «вредительства», сковывавшего инициативу, в напряженном ожидании ареста.

По опыту ОКБ‑14 (энергетическое), в котором пришлось работать мне, можно сделать вывод о неизбежной стерильности творческой работы в «шарагах». Хотя некоторые результаты работы нашей «шараги» были потом опубликованы, но практического значения они не имели. То же можно сказать и о прямоточном котле Рамзина, который до начала Второй мировой войны практически до промышленного производства доведен не был (хотя сам Рамзин получил снятие судимости в 1934 г.). Относительно паровозов ФД и ИС надо сказать, что они были продолжением разработки паровозов серии Т, прерванной производством в начале 1929 г. в связи с расстрелом фон Мекка, сторонника введения более мощных типов паровозов и их эксплуатации на советских железных дорогах.

Чтобы судить об эффективности системы «шараг» в области самолетостроения – недостаточно ограничиться перечнем отдельных типов самолетов и вооружения их, а необходимо сопоставление с затратами материальных и человеческих ресурсов на их производство.

Эти замечания отнюдь не снижают нашей высокой оценки предлагаемой вниманию читателей работы.

С. Кирсанов



Свобода как условие развития науки (Ю. А. Шрейдер)


…Наука создает не только научные результаты, но и людей, способных их получать. Это должны быть не просто компетентные специалисты, но и люди духовно свободные, способные самостоятельно выбирать путь исследований, не подлаживаясь под начальственные мнения. Успех работы Туполевской шараги в создании фронтового бомбардировщика ТБ‑2 определился в первую очередь тем, что сам А. Н. Туполев был духовно свободным человеком, способным отстаивать нужные технические решения перед самим Берия 1 . Но труд в тюремной шараге не формирует свободных людей. Шарага паразитирует на накопленных людьми ресурсах свободы, но сама их не возобновляет, делая из людей испуганных рабов. Это относится не только к шараге тюремной. В 50‑е годы шарагами называли любые закрытые институты и КБ их сотрудники. В 1960 г. главный конструктор разработки, в которой я тогда участвовал, под давлением министерского начальства повез на полигон неотлаженную вычислительную систему. В течение полутора лет я 7 месяцев провел на полигоне, ожидая, когда заработает наше устройство и можно будет исследовать его эффективность. В результате вся система так и не была запущена в производство.

В телевизионной передаче 12 ноября 1988 г. тот же Л. Л. Кербер подчеркивал умение А. Н. Туполева организовывать «горизонтальные связи» своего конструкторского бюро (находящегося по сей день в здании бывшей тюремной шараги) в обход сковывающих инструкций и «вертикальных» (управляющих) связей. Так что метод сопротивления управлению всегда был основным способом прогресса нашей науки и техники. Это относится и к прикладным, и к фундаментальным исследованиям.

Так вот, наука, как прикладная, так и фундаментальная, должна защищать себя от попыток управлять собою. Но делать это они могут разными средствами, в чем и проявляется существенное различие фундаментальных и прикладных наук, несмотря на все попытки авторов доказать, что науки не делятся на два вида. Разница состоит в том, что прикладная наука может выйти со своими результатами на рынок и обрести экономическую независимость, а продукты деятельности фундаментальной науки товаром не являются в принципе. Можно представить себе кооперативы программистов и сопроматчиков, исследователей процессов коррозии и селекционеров пшеницы, но невозможен кооператив алгебраистов или создателей космологических теорий, исследователей генетического кода или китайской средневековой поэзии…

Авторы рассматривают всего три возможных отличия фундаментальных и прикладных наук. По принципу важности целей эти виды наук не отличаются. А. Н. Крылов прав, считая исследования по кораблестроению более важными, чем исследования по паразитам. По крайней мере на сегодняшний день это может быть и так, хотя с помощью изучения этих паразитов завтра, возможно, будут открыты средства борьбы с энцефалитными клещами и прочей опасной для человека дрянью. Но эти исследования и получат тогда прикладной статус. Ясно также, что деление наук в зависимости от ведомственной принадлежности есть полная бессмыслица.

Но вот различение наук по подходу к исследованиям вполне осмысленно. Авторы напрасно называют цитируемый ими критерий Капицы слабым. Но ещё точнее различает фундаментальные и прикладные науки критерий предсказуемости и гарантируемости результата. В прикладных исследованиях обычно заранее видно, может ли быть данная задача решена в обозримое время при данном состоянии пауки. Фундаментальная наука не интересуется ситуациями, где результат с гарантией может быть достигнут при определенной квалификации исследователей. На экономическом языке это различие означает, что для прикладного исследования существуют общественно необходимые трудозатраты для получения результата, а для фундаментального это понятие не имеет смысла. В первом случае результат исследования имеет стоимость (является товаром), а во втором таковой не имеет. В этом заключается объяснение того, почему в одном случае кооператив ученых можно помыслить, а во втором – нет. Это, конечно, маленькая разница, но она напоминает анекдот о том, как на банкете сидящая рядом с Бернардом Шоу суфражистка заявила, что между мужчиной и женщиной разница весьма мала. В ответ на такое заявление Шоу предложил тост за эту маленькую разницу.

Тому же А. Н. Крылову принадлежит великолепное определение различия фундаментальной и прикладной науки. Когда Митрофанушку спросили, про дверь, существительное это или прилагательное, то он ответил: «А котора дверь? Та, что в сарае сама по себе существует, стало быть существительна. А та, что здесь в комнате, та прилагательна, она к своему месту приложена». Так вот, прикладная наука производит двери для определенных мест – тех, где в них нуждаются. На этом она может заработать себе на жизнь. А фундаментальная наука заготавливает двери, чтобы их складывать в сарай накапливаемых знаний о мире. Этим прокормиться нельзя, но это необходимо, чтобы наука вообще могла существовать.

Прикладная «дверь» осознает себя как предназначенная для определенного места, а существительная уверена в своей самоценности. Вот эта разница в рефлексии, в осознании своей роли чрезвычайно важна. При этом настоящая прикладная наука нуждается в присутствии где‑то рядом науки фундаментальной, создающей необходимые духовные витамины, а не только запас «дверей в сарае», которые когда‑нибудь понадобится вставить в подходящий проем. Поэтому‑то в самых что ни на есть прикладных институтах содержат маленькие группы для теоретических исследований. Это повышает научный тонус всего учреждения. А в Туполевской шараге находился академик Некрасов, который просто писал свой курс теоретической механики, когда остальные с полным напряжением сил конструировали самолеты. Но, стало быть, само существование такого человека, отдавшегося чистой науке, улучшало атмосферу в шараге, вносило в неё фермент свободной мысли!

В этих случаях фундаментальная наука кормится из благотворительного фонда. Так вот, это и есть единственный разумный способ существования фундаментальной науки: быть финансируемой не на основе ожидаемых результатов, а на доверии. Этому учит опыт средневековых университетов, которым монархи‑покровители даровали особые права вольности. Этому учит и опыт западной науки, имеющей многообразные фонды финансирования фундаментальных исследований. Очень важно, что эти фонды не монополизируются и не координируются. Поэтому у каждого ученого, представившего разумную программу исследований, есть шанс получить под неё деньги для работы. В основе организации науки в США лежат принципы академической свободы, являющиеся основой теоретического, политического и правового самосознания ученых.

Впервые систему этих принципов выдвинул в 1842 г. Ф. Хасслер, первый директор службы берегового надзора США : 1) помощь ученым должна оказываться на долгосрочной основе, без ограничений во времени, ибо ученые не в состоянии приспосабливать исследования к произвольным календарным срокам бюджета; 2) ученый имеет право на выбор направления и цели исследования, ибо открытие нового знания несовместимо с жесткими нормами и формами научной мысли и экспериментирования; 3) свобода публикаций – необходимое условие научной деятельности; 4) обеспечение постоянной связи ученых США с международной научной общественностью – основа их плодотворной деятельности.

Именно такое самосознание, основанное на ощущении гарантированности соблюдения указанных принципов, создает необходимую для научных занятий свободу, приведшую к тому, что в США и на Западе гораздо чаще, чем у нас, возникают новые научные направления даже в тех областях науки, где мы имеем сопоставимый уровень исследований. Сегодня нам пора осознать, что существующая зависимость нашей науки от ограничений секретности (система оформления актов экспертизы требует огромных усилий и позволяет перекрыть возможность публикаций неугодным лицам – утверждаю это на собственном опыте совсем недавних лет), от кадровой политики чиновников, от системы рецензирования в журналах, от жесткой системы планирования и т. д. и т. п. совершенно несовместима с понятием академической свободы. А отсутствие атмосферы свободы обрекает нашу науку на то, чтобы вечно догонять современный уровень науки и пытаться не отстать навсегда.

1 См.: Кербер Л. Л. Дело шло к войне… – «Изобретатель и рационализатор», 1988, No 3‑9.

Выдержки из статьи, опубликованной в журнале ВОПРОСЫ ФИЛИСОФИИ, 1989, No 4, с. 85‑87.



Об авторе


«ИЗВЕСТИЯ», No 197 (24052), 15 октября 1993 г.

Кербер родился в Петербурге в семье вице‑адмирала российского флота. Судьба легко угадывалась: кадетский корпус, дальше… Дальше кадетский корпус разогнали к чертовом матери, и стал юный Леня телефонистом на артиллерийском полигоне. Потом красное начальство решило, что отсиживаться в тылах хватит, и началось: Мамонтов, белочехи, белополяки, Кронштадтский мятеж, – кровавой этой каши наелся он досыта.

После «гражданки» очень хотел учиться. Он, конечно, был немного «не от мира сего», если полагал, что дворянина, сына белого адмирала могут принять в советский вуз. Работал на авиазаводе в Таганроге, потом перебрался в Москву. И тут их судьбы пересеклись: его и Туполева. Он работал радистом на Ходынском аэродроме, где доводили знаменитый АНТ‑25, который называли ещё РД – рекорд дальности. Рекорд тогда держали французы: 9000 километров. Туполев замахнулся на 13 000. Все знают имена Громова, Белякова, Байдукова, Леваневского, Спирина, Юмашева, Данилина, ставших героями на АНТ‑25. Никто не знает Кербера, который впервые испытывал радиосвязь на рекордной дальности. Но в КБ знали: это наш «радиошеф»!

Когда в октябре 1937 года Туполева посадили, Кербера не могли не посадить. Он прошел ЛулойЛАГ, потом «шарашку» на Яузе. Он всегда оставался в своем КБ, по любую сторону от тюремной решетки, ибо служил не власти , а идее . Начальник бригады – начальник отдела – заместитель Генерального конструктора по оборудованию. Кадет с четырехклассным образованием оборудовал аппаратурой все самолеты Туполева…

3 июня этого года Керберу исполнилось 90 лет. Я упросил его написать статью об истории фантастического самолета Ту‑95 для ежемесячника «Совершенно секретно». Понимаю, что на фоне события человеческой смерти, это – сущий пустяк, но почему‑то ужасно обидно, что он не прочтет свою статью: в день его смерти журнал подписали в печать.

Ярослав Голованов.


Примечание


Леонид Львович Кербер родился 3 /17/ июня 1903 г. в Санкт‑Петербурге в семье морского офицера Людвига Бернгардовича Кербера , происходившего из прибалтийских обрусевших немцев. Его дед был профессором судебной медицины университета в эстонском городе Дерпте (Тарту). Отец Леонида Львовича Л.Б. Кербер (1863–1919) после окончания в 1880г. Петропавловской немецкой школы в Санкт‑Петербурге поступил в Морской корпус, который успешно окончил в 1884г. с первым офицерским чином мичмана. Служил на Балтийском флоте и на Дальнем Востоке. С 1906 года – в Морском Генеральном штабе, в дальнейшем командовал кораблями. Был командующим бригадой линейных кораблей, начальником штаба Балтийского флота, a в 1909–1911 гг. – морской агент (на современном языке – военно‑морской атташе) в Англии. С 1913 г. контр‑адмирал, с 1914 г. вице‑адмирал. В 1915 г. – некоторое время – исполнял обязанности командующего Балтийским флотом.

Когда началась Первая мировая война, многим офицерам с немецкими фамилиями вольно или невольно пришлось сменить фамилии на «более русские»; таким образом Людвиг Бернгардович Кербер стал Львом Федоровичем Корвиным. В 1916 г. он вновь был командирован в Англию в качестве председателя Межведомственной комиссии по морским перевозкам, затем некоторое время командовал только что созданным Северным флотом. После Февральской революции он опять едет морским агентом в Англию, где и остается, перейдя после Октябрьского переворота на службу в Английское Адмиралтейство.

(Е.Е. Федоров, зав. лаб. ИБФРМ РАН, г. Саратов)


Послесловие


Леонид Львович Кербер (1903–1993 гг.) всю свою трудовую жизнь связал с авиацией. В 1927 году, после окончания службы в Красной Армии, он поступает в НИИС РККА, где занимается разработкой оборудования для дальней связи. В частности, он участвовал в создании и испытаниях оборудования для рекордного полета экипажей Чкалова и Громова через Северный полюс в Америку летом 1937 года. Он монтировал это оборудование на самолетах, обучал пользованию им членов экипажа и затем, в период полетов, обеспечивал радиосвязь самолетов с Москвой.

В августе 1937 года он должен был в качестве инженера‑радиста участвовать в перелете через Северный полюс в составе экипажа Сигизмунда Леваневского, который погиб по невыясненным до сих пор причинам. Накануне перелета по доносу одного из сослуживцев он был отстранен от полета, уволен из армии, а в апреле 1938 года арестован и осужден.

После года работы в лагере строгого режима, где он чуть не погибает от голода, холода и ужасных условий жизни, прекрасно описанных А.И. Солженициным, его переводят, как потом выяснилось, по настоятельной просьбе А.Н. Туполева, в туполевскую «шарагу» – так на блатном жаргоне называли специально созданные группы ученых и квалифицированных специалистов, которые работали над оборонными заданиями, оставаясь заключенными.

С мая 1941 года, после того как его реабилитировали и освободили из заключения, он продолжает работать в ОКБ, уезжает в эвакуацию в г. Омск, возвращается в 1943 году в Москву и до конца своей трудовой деятельности (он вышел на пенсию в 1968 году) работает в ОКБ А.Н. Туполева, с 1953 года уже в должности его заместителя по оборудованию.

Книга Л.Л. Кербера первоначально была задумана им как история жизни, написанная для детей и ещё малолетних внуков, и предназначалась для хранения в семейном архиве. Это была книга про его жизнь и работу в заключении. Выйдя из тюрьмы, он рассказывал об этой жизни только своим домашним и ближайшим друзьям. Вообще, рассказы такого рода не только не одобрялись властями, но категорически запрещались. Выходившие из тюрьмы люди, пережившие подобные злоключения, давали подписку о неразглашении виденного и пережитого, как некоей государственной тайны. Однако Леонид Львович был блестящим рассказчиком: его рассказы вызывали всегда такой живой интерес у слушателей, что после потепления, последовавшего в 1954 – 1956 гг. в связи с развенчанием «культа личности», он решил напечатать свои воспоминания на машинке – естественно, без подписи, – чтобы иметь возможность дать их почитать кое‑кому из друзей.

Однако Кербер был по‑прежнему, как у нас тогда говорили, человеком «весьма засекреченным», а по шрифту машинки можно было без особого труда отыскать автора. Поэтому он отдал её перепечатать одной знакомой своей жены, которая была связана с машинистками, перепечатывающими нелегальные («самиздатовские») рукописи; это было в начале 60‑х годов, и в ту пору их немало ходило по рукам. Условием было, что она напечатает четыре копии и никому показывать их не будет. Так, как будто, и было сделано – у нас дома, действительно, появились четыре экземпляра перепечатанной рукописи.

Однако по прошествии некоторого времени автора, всю жизнь проработавшего в авиации, какой‑то знакомый из совершенно другой области техники, отведя в уголок, тихонько спросил: «Леонид Львович, а Вы читали самиздатовскую рукопись о туполевской шараге?»

– Да что Вы, разве такая есть? – спросил Кербер невинно. – А Вам она понравилась?

– Замечательно интересно, но, к сожалению, рукопись пришлось отдать.

– А автор, конечно, неизвестен?

– Ну, разумеется!

Кербер вернулся домой несколько смущенный: черт знает, может, и докопаются? А разоблачение автора даже по тем временам грозило не только неприятностями, а просто арестом и новым сроком; при желании его можно было привлечь не только за клевету, но и за разглашение государственной тайны!

В начале 70‑х годов, уже после выхода на пенсию, Леонид Львович обдумывал и писал книгу об Андрее Николаевиче. Это был период, когда А.Н. Туполев переживал пору больших успехов, связанных с выпуском целого ряда новых самолетов. Леониду Львовичу очень хотелось написать хотя бы несколько строк о том, как перед войной и в начале войны Андрей Николаевич создавал лучший ближний бомбардировщик второй мировой войны Ту‑2, находясь в заключении. Но все его попытки немедленно и неукоснительно отвергались цензурой. После множества исправлений, вычеркиваний и сокращений все же книга «ТУ – человек и самолет» была напечатана: сначала в журнале «Знамя», а затем, спустя несколько месяцев, в виде самостоятельной книги. Однако она не принесла автору полного удовлетворения, так как многое из того, что ему казалось нужным сказать, все ещё было под запретом, в особенности годы заключения и все, что с ними было связано.

Приблизительно в это время один знакомый летчик показал ему небольшую книжку, тайно привезенную из Франции. Это была книга «В туполевской шараге», изданная на русском языке в издательстве «Посев» – слово в слово перепечатанная с рукописи, конечно, без фамилии автора (это глава 3 настоящей книги). И тут, несмотря ни на что, Леонид Львович обрадовался: да, теперь эта история не пропадет, пусть не сейчас, но она попадет в Россию. Кто и как её передал – неизвестно, но она есть и она вернется!

В 1988 году, когда пришло время перестройки, Леонид Львович уже сам, немного смягчив некоторые места, опубликовал свою «шарагу» в нескольких номерах журнала «Изобретатель и рационализатор» (1988 и 1989 гг.) под названием «А дело шло к войне…». Постепенно обрастая дополнениями, вставками, новыми подробностями, выйдя за первоначальные рамки истории военной поры и пополнившись материалами о ранних годах Андрея Николаевича Туполева, о его работах в послевоенный период, а также большим количеством иллюстративного материала, включающего уникальные кадры, который стал доступен для опубликования только в самое последнее время, она превратилась в ту книгу, которую теперь держит в руках читатель.

(В 1999 году Михаилом Леонидовичем Кербером, сыном Л.Л. Кербера, была по рукописям отца подготовлена и издана книга: Л.Л. Кербер «Туполев» (СПб.: Политехника, 1999. – 339 с.: ил.). Страницы 112–186 этой книги почти идентичны страницам «Шараги», а на 108–109 стр. приведено описание ареста А.Н. Туполева. Послесловие к ней, приведенное выше, взятое из: «Туполев», С. 335–337, написано Михаилом Леонидовичем Кербером и его матерью, вдовой Л.Л. Кербера, известной переводчицей художественной литературы Елизаветой Михайловной Шишмаревой. )

– Об OCR‑файле Cканирование, сверка с оригиналом – Г. Озеров. ТУПОЛЕВСКАЯ ШАРАГА. ПОСЕВ. Второе изд. 1973 г. (Possev‑Verlag, V. Gorachek K.G., 1971, Frankfurt/Main, Printed in Germany) – Ю.В. Кривопалов (ИБФРМ РАН).

OCR‑файл имеет ряд отличий от оригинала (книги). Добавлены: фотография, краткое вступление, сведения об авторе, статья Я. Голованова «Об авторе», выдержки из статьи Ю. А. Шрейдера «Свобода как условие развития науки», послесловие.



img2


Здание КОСОС ЦАГИ, в котором работали перед войной сотрудники (з/к) ЦКБ‑29 НКВД


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 ]

предыдущая                     целиком