08 Dec 2016 Thu 17:02 - Москва Торонто - 08 Dec 2016 Thu 10:02   

Слушание "романов" представляет собой как бы культурную традицию, которую весьма чтут блатари. "Романы" рассказывались испокон веков и освящены всей историей уголовного мира. Поэтому считается хорошим тоном слушать "романы", любить и покровительствовать искусству подобного рода. Блатные - традиционные меценаты "романистов", они воспитаны в этих вкусах, и никто не откажется послушать "романиста", хотя бы зевалось до хруста ушей. Ясно, конечно, что грабительские дела, воровские дискуссии и также обязательный страстный интерес к карточной игре во всей ее удали и разгуле - все это поважнее "романов".

До "романов" доходит дело в минуту досуга. Игра в карты в тюрьме воспрещается, и хотя изготовляется колода карт с помощью куска газетной бумаги, обломка чернильного карандаша, куска изжеванного хлеба с быстротою необыкновенной - за которой виден тысячелетний опыт воровских поколений, - все же играть в тюрьме можно далеко не всегда.

Ни один блатарь не сознается, что он не любит "романов". "Романы" как бы освящены воровским исповеданием веры, включенным в кодекс его поведения, его духовных запросов.

Блатари не любят книги, не любят чтения. Редко, редко встречаются среди них люди, приученные с детства любить книгу. Такие "монстры" читают почти украдкой, чуть не прячась от товарищей, - они боятся язвительных и грубых насмешек, как будто они делают что-то недостойное блатаря, что-то от лукавого. Завидуя интеллигенции, блатари ненавидят ее и во всякой лишней "грамотности" чувствуют нечто чуждое, чужое. И в то же время тот же "Милый друг" или "Граф Монте-Кристо", представшие в ипостаси "романа", - вызывают всеобщий интерес.

Конечно, блатарь-читатель мог бы объяснить блатарю-слушателю, в чем тут дело, но... велика власть традиций.

Ни один исследователь литературы, ни один мемуарист даже краем не касается этого вида устной словесности, бытующего с незапамятных времен до наших дней.

"Роман", по терминологии уркачей, это не только роман, и дело тут не в перестановке ударения. Ударение переставляли и горничные из грамотных, увлекавшиеся Антоном Кречетом, и горьковская Настя, мусолившая "Роковую любовь".

"Тисканье романов" есть древнейший воровской обычай, со всей его религиозной обязательностью, включенной в кредо блатаря наряду с игрой в карты, пьянством, развратом, грабежом, побегами и "судами чести". Это - необходимый элемент воровского быта, их художественная литература.

Понятие "романа" достаточно широко. Оно включает в себя различные прозаические жанры. Это и роман, и повесть, и любой рассказ, подлинный и этнографический очерк, и историческая работа, и театральная пьеса, и радиопостановка, и пересказанный виденный кинофильм, возвратившийся с языка экрана к либретто. Фабульный каркас переплетен собственной импровизацией рассказчика, и в строгом смысле "роман" есть творение минуты, как театральный спектакль. Он возникает один-единственный раз, делаясь еще более эфемерным и непрочным, чем искусство актера на сценических подмостках, ибо актер все же придерживается твердого текста, данного ему драматургом. В известном "театре импровизации" импровизировали гораздо меньше, чем это делает любой тюремный или лагерный "романист".

Старинные "романы" типа "Шайки червонных валетов" или "Князя Вяземского" - уже более пятидесяти лет как исчезли с русского читательского рынка. Историки литературы снисходят только до "Рокамболя" или Шерлока Холмса.

Русское бульварное чтиво прошлого столетия сохранилось доныне в блатарском подполье. Блатари-"романисты" и рассказывают, "тискают" именно эти старинные "романы". Это как бы блатная классика.

Рассказчик-фраер в огромном большинстве случаев может пересказать то произведение, которое он читал "на воле". О "Князе Вяземском" он сам, к великому своему удивлению, узнает только в тюрьме, послушав блатного "романиста".

"Дело было в Москве, на Разгуляе, туда в один великосветский "шалман" часто приезжал граф Потоцкий. Это был молодой, здоровый парень".

- Не части, не части, - просят слушатели.

"Романист" замедляет темп рассказа. Рассказывает он обычно до полного изнеможения, ибо, пока не заснул хоть один из слушателей, считается неприличным оборвать рассказ. Отрубленные головы, пачки долларов, драгоценные камни, найденные в желудке или кишках какой-нибудь великосветской "марьяны", - сменяют друг друга в этом рассказе.

Наконец "роман" окончен, обессилевший "романист" ползет на свое место, удовлетворенные слушатели раскладывают свои разноцветные ватные одеяла - необходимую бытовую принадлежность всякого уважающего себя блатаря...

Таков "роман" в тюрьме. Не таков он в лагере.

Тюрьма и трудовой лагерь - вещи разные, далекие друг от друга по своему психологическому содержанию, несмотря на свою кажущуюся общность. Тюрьма стоит гораздо ближе к обыкновенной жизни, чем лагерь.

Тот почти всегда невинный любительский литературный оттенок, который имеет для фраера занятие "романиста" в тюрьме, приобретает внезапно трагический и зловещий отблеск.

Все, казалось бы, остается прежним. Те же заказчики-блатари, те же вечерние часы для рассказа, та же тематика "романов". Но "романы" здесь рассказываются за корку хлеба, за "супчик", слитый в котелок из консервной банки.

"Романистов" здесь хоть отбавляй. На эту корку хлеба, на суп претендуют десятки голодных людей, и бывали случаи, когда полумертвый "романист" валился в голодный обморок во время рассказа. В предвидении таких случаев вошло в обычай давать очередному "романисту" хлебнуть супчику до "тисканья". Этот здравый обычай укоренился.

В многолюдных лагерных "изоляторах" - подобии тюрьмы в тюрьме - раздачей пищи обычно распоряжаются блатные. Бороться с этим порядком администрация не в силах. После того как они насытятся сами, приступает к еде остальное население барака.

Огромный барак с земляным полом освещен "бензинкой" - коптилкой.

Все, кроме воров, работали целый день, провели много часов на ледяном холоде. "Романисту" хочется согреться, хочется спать, лечь, сесть, но еще больше, чем сна, тепла и покоя, ему хочется еды, какой-нибудь еды. И невероятным, сказочным усилием воли он мобилизует свой мозг на двухчасовой "роман", услаждающий блатарей. И, едва закончив детектив, "романист" хлебает уже остывший, подернутый ледяной корочкой "супчик" и лакает, вылизывает досуха жестяной самодельный котелок. Ложка ему не нужна - пальцы и язык помогут ему лучше всякой ложки.

В изнеможении, в постоянных тщетных попытках заполнить хоть на минуту истонченный и пожирающий сам себя желудок, бывший доцент предлагает себя в "романисты". Доцент знает, что в случае удачи, одобрения заказчиков - он будет покормлен, избавлен от побоев. Блатари верят в его способности рассказчика, как бы он ни был изможден и измучен. В лагере не встречают людей по платью, и любой "огонь" (красочное название для оборванца с его рваными лохмотьями, торчащей ватой, вырванной во многих местах бушлата) может оказаться великим "романистом".

Заслужив суп, а при удаче и корку хлеба, "романист" робко чавкает в темном углу барака, вызывая зависть своих товарищей, которые не умеют "тискать романы".

При еще большем успехе "романиста" угостят и махоркой. Это уж верх блаженства! Десятки глаз будут следить за его дрожащими пальцами, уминающими табак, завертывающими цигарку. И если "романист" неловким движением просыплет несколько драгоценных махорочных крупинок на землю, он может заплакать настоящими слезами. Сколько рук протянутся к нему из темноты, чтобы прикурить для него папиросу из печки и, прикуривая, хоть раз вдохнуть табачный дым. И не один заискивающий голос скажет за его спиной заветную формулу "покурим" или воспользуется загадочным синонимом этой формулы "сорок...".

Вот что такое "роман" и "романист" в лагере.

Со дня успеха "романиста" не дадут оскорблять, не дадут бить, его будут даже подкармливать. Он уже смело просит покурить у блатарей, и блатари оставляют ему окурки - он получил придворное звание, надел камер-юнкерский мундир...

Каждый день он должен быть наготове с новым "романом" - конкуренция велика! - и облегчением для него бывает тот вечер, когда его хозяева не в настроении принимать культурную пищу, "хавать культуру", и он может заснуть мертвым сном. Но и сон может быть грубо прерван, если блатарям вдруг взбредет в голову отменить какое-нибудь карточное сражение (что, конечно, бывает очень редко, ибо какой-нибудь "терц" или "стос" дороже всяких "романов").

Среди этих голодных "романистов" встречаются и "идейные", особенно после нескольких относительно сытых дней. Они пытаются рассказать своим слушателям что-либо и посерьезнее "Шайки червонных валетов". Такой "романист" чувствует себя культурным работником при воровском троне. Среди них есть бывшие литераторы, гордящиеся верностью своей основной профессии, проявляемой в столь удивительных обстоятельствах. Есть и такие, которые чувствуют себя заклинателями змей, флейтистами, поющими перед крутящимся клубком ядовитых гадов...

* * *

Карфаген должен быть разрушен! Блатной мир должен быть уничтожен!

1959


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 ]

предыдущая                     целиком