11 Dec 2016 Sun 03:15 - Москва Торонто - 10 Dec 2016 Sat 20:15   

Наступил, однако, и момент освобождения. Точную дату выхода Королева из "спецтюрьмы" установить пока трудно, однако год освобождения известен -1945, год военной победы. И в том же году Королеву дают первый орден - пока самый низший советский орден "Знак почета" - "за участие в разработке и испытании ракетных ускорителей для боевых самолетов".

Это было типично для советского режима: покойный Л. Рамзин, разработавший в тюрьме новый паровой котел, тоже получил по выходе на волю некий орден. А в годы максимального террора, 1937-38, было несколько случаев, когда публиковался указ о награждении орденом того или иного человека, но вручать орден было некому: в промежутке между подписанием указа и его публикацией человека арестовывали или расстреливали.

Так или иначе, но "дипломат" Королев, обычно неплохо принимавший всякие почести и привилегии, тогда встретил свой первый орден без малейшего энтузиазма - слишком свежа была в памяти тюрьма, слишком очевиден контраст. От человека, который тогда, в 1945 году, участвовал в выпивке по поводу королeвского ордена, я знаю о замечаниях конструктора насчет своего награждения. Замечания были столь опасны, что друзьям пришлось увести Королева от стола под предлогом (по счастью, очень хорошим в России), что человек напился и плохо себя чувствует.

Любопытно, что за те же самые реактивные ускорители Королева был награжден и другой человек - причем награжден более высоким орденом. Более того, даже сами ускорители были известны тогда в авиации под именем этого человека. Доцент Чаломей - так его звали - был ведущим конструктором ускорителей, так сказать, на воле, тогда как Королев был конструктором в тюрьме. Чаломея, до того преподавателя Московского Авиационного института (я был студентом МАИ в годы войны), назначили "вольным" руководителем всей работы, ибо нужен был специалист для осуществления связи инженеров-узников с внешним миром. По указаниям Королева Чаломей ездил на различные предприятия, заказывал те или иные узлы, добывал нужные материалы и... присматривался к работе Королева и его товарищей. Присматривался, во-первых, по долгу службы - вольнонаемный специалист должен был наблюдать, чтобы заключенные "враги народа" не устроили какого вредительства, - а во-вторых, потому, что был отнюдь не глуп. Посвященный во всю секретную документацию, связанную с ракетами, Чаломей читал подробные донесения насчет немецких военных ракет и понимал, что будущего автора такой же советской ракеты ждут самые высшие награды.

Подобно герою сказки Гофмана "Крошка Цахес по прозванию Циннобер", Чаломей получил награду и почет за работу, выполненную не им. Никаких угрызений совести по сему поводу он не чувствовал (не чувствовал их и гофмановский Цахес). Ведь он, Чаломей, был свободным советским гражданином, он был откомандирован партией и правительством для руководства группой заключенных, разрабатывавших ускорители. Все нормально, значит, ему, как руководителю, полагается наивысшая награда: он ведь "обеспечил" выполнение в срок всех запланированных работ. А что касается творческого участия - так какой же это уважающий себя руководитель в СССР вникает во все эти технические детали? Руководитель - он должен направлять и контролировать.

Когда Королева освободили и потом наградили орденом, Чаломей, как говорят, всячески выражал удовлетворение. Использовав свое уже немалое влияние в руководящих кругах, он добился того, что был создан новый научно-исследовательский институт - НИИ-88 - специально для конструирования ракет. Само собою подразумевалось, что директором института будет Чаломей, а главным конструктором или главным инженером или чем-то вроде этого - Королев.

Здесь, однако, у Чаломея вышла некая осечка. Королев, находясь на свободе, не хотел работать под начальством своего бывшего "надзирателя" Чаломея. Вместе с Воскресенским и другими участниками своей группы он направил правительству подробную докладную записку о необходимости провести всесторонние испытания трофейной ракетной техники, захваченной после войны в Германии. Королев полагал, что без этого конструирование собственных ракет займет больше времени и обойдется гораздо дороже, ибо придется заново изобретать уже изобретенное. Королев указывал также, что основная группа немецких ракетных специалистов и все их разработки находятся в руках Соединенных Штатов Америки, и США благодаря этому могут быстро уйти вперед.

Доводы были неотразимы - ведь Германия была бесспорно ведущей ракетной державой, и ее достижения следовало полностью перенять, чтобы идти дальше. Поэтому Сталин утвердил проект Королева: организовать в нижнем течении Волги, в безлюдных степях, ракетный полигон и наладить там запуски немецких "самолетов-снарядов", как их тогда называли. Некоторое количество этих "снарядов" было захвачено советскими войсками и привезено на авиационный завод в подмосковном городке Калининграде (бывший поселок Подлипки). В СССР привезли также группу немецких инженеров-ракетчиков, хотя все это были лишь случайно "пойманные" рядовые сотрудники Вернера фон Брауна. Единственным более или менее значительным специалистом среди них был некто Янгель. Первое время эти немцы, которые никак не могли считаться военнопленными, жили в комфортабельном заключении в черноморском городе Сухуми, на обнесенной глухим забором вилле. С ними "занимались" лишь сотрудники органов безопасности, выясняя, до какой степени тому или иному из них можно доверять. Никаких работ, связанных с ракетами, этим людям до поры до времени не поручали.

В начале 1946 года у поселка Капустин Яр на левом берегу Волги был разбит ракетный полигон, и Королев немедленно туда переселился. В его распоряжение предоставили нужное число людей, дали ему несколько самолетов-истребителей с первоклассными летчиками-испытателями из Летно-исследовательского института Министерства авиационной промышленности.

Вскоре начались запуски ракет "ФАУ-1". Перед запуском первой ракеты с аэродрома, оборудованного прямо на полигоне, поднялся на самолете ЯК-3 летчик Виктор Юганов. Его задание было таким: гнаться за ракетой, регистрируя высоту и скорость ее полета; если ракета свернет с намеченного курса и пойдет к какому-либо городу, - расстрелять ее в воздухе.

Этот эксперимент чуть не закончился катастрофой. Юганов, великолепный испытатель, быстро "пристроился в хвост" к ракете и наблюдал за ее поведением в воздухе с самого старта. Но где-то в середине траектории ракета внезапно свернула с курса, и Юганов перепугался, что она пойдет на Астрахань. Он подошел на близкую дистанцию, поймал ракету в прицел и открыл огонь из автоматической пушки. Но то ли в ракету вообще труднее попасть, чем в самолет, то ли сказалось традиционное неумение летчиков-испытателей вести меткую стрельбу в воздухе (они ведь не были военными летчиками) - Юганов, к своему ужасу, обнаружил, что израсходовал весь свой боекомплект, а проклятая немецкая штуковина летит как ни в чем не бывало и вот-вот пойдет вниз, на цель. Летчик решил, что надо пожертвовать жизнью и протаранить ракету собственным самолетом, взорвав ее в воздухе. Он дал радиограмму: "Объект изменил курс, есть опасность поражения населенного пункта, сбить огнем не удалось, разрешите идти на таран". Эту радиограмму принял Сергей Королев, сидевший на командном пункте. Не раздумывая, он ответил: "На таран идти не разрешаю, продолжайте наблюдение, доложите место падения объекта".

В этом драматическом эпизоде сказалась одна необыкновенная черта Королева - черта, принесшая ему, в конце концов, заслуженный успех. В отличие от подавляющего большинства советских специалистов, Сергей Королев умел принимать самые рискованные решения и, не колеблясь, брал на себя ответственность за них. Можно быть уверенным, что, упади ракета действительно на населенный пункт, Королева в самом лучшем случае полностью отстранили бы от работы, и Советский Союз не запустил бы спутник первым. Мы увидим в дальнейшем, какое чудовищное решение пришлось принять Королеву в 1964 году и как он сумел это сделать.

Эпизод с ракетой закончился счастливо: "ФАУ-1" ударил в землю невдалеке от маленькой железнодорожной станции, и жертв не было. Летчик Юганов до сих пор считает Королева своим богом. Позже, когда Королева спросили о мотивах принятого им решения, он обосновал его так: вероятность попадания ракеты в населенный пункт была ничтожна, ибо площадь населенных пунктов в этом районе по сравнению с пустынной площадью совершенно незначительна. Вероятность человеческих жертв была еще меньше - ведь их было совсем немного даже при падениях снарядов "ФАУ-1" на густонаселенную Англию. А вероятность гибели Виктора Юганова в случае тарана равнялась ста процентам. "Простой вероятностный расчет", - сказал Королев.

Но для других мотивы решения Королева оказались не так очевидны. С ним вместе на командном пункте присутствовали всякие "начальники" - авиационные генералы, чиновники из министерства авиационной промышленности. Кое-кто из них обиделся, что Королев не посоветовался с ними, "приняв недостаточно обоснованное решение на свой страх и риск". В Москву полетели докладные записки, оттуда немедленно прилетела высокая комиссия для расследования "обстоятельств дела". В конце концов, Королева оставили руководить испытаниями, но долгое время, пока шло "расследование", он мог лишь гадать о своей дальнейшей судьбе. Как ни говори, а он ведь незадолго до того вышел из заключения, и это само по себе было грозным отягчающим обстоятельством, могущим превратить любую ошибку в преступление.

Дальнейшие запуски ракет велись вхолостую - из снарядов изымалась взрывчатка, вместо нее набивалась заполнительная смесь. Замена взрывчатки смесью была делом кропотливым и опасным, шла медленно. Лето 1946 года Королев провел целиком в степи.

Чаломей ни в какие степи не выезжал - он действовал в Москве. И вскоре после отъезда Королева ему стало известно, что строптивый конструктор не желает работать под его началом. Из этого Чаломей сделал свои выводы. В августе 1946 года Королев в Капустином Яре получил постановление Совета министров СССР об утверждении штатного расписания научно-исследовательского института. Директором и главным конструктором института одновременно был назначен Чаломей, к тому времени уже профессор. А Королев получил в институте должность главного конструктора... отдела жидкотопливных реактивных аппаратов - отдела, где начальником был назначен некто Глушко.

Никаких возможностей протестовать у Королева не было. Вернувшись в начале 1947 года с испытаний, он засел за проектирование военного реактивного снаряда среднего радиуса действия (как теперь сказали бы, ракеты класса "земля - земля").

А в институте тем временем появился необычный сотрудник. Хотя Чаломей официально числился и директором, и главным конструктором НИИ, но конструкторскими делами все больше занимался... Янгель, которого перевезли в Москву вместе с группой других немецких инженеров и допустили в "святая святых" - в ракетный институт. В 1950 году, когда Сталин превратил советскую зону оккупации Германии в "Германскую Демократическую Республику", большинство немецких специалистов вернулось на родину. Но Янгель остался или был оставлен. Он скончался в СССР в 1971 г., в звании академика.

Будучи специалистом высокого класса, Янгель быстро разобрался в том, кто в действительности лучший конструктор института. И стал прилагать се усилия, чтобы работать с Королевым. Но их сотрудничеству категорически воспротивился Чаломей, и по-настоящему эти два человека никогда вместе не работали.

Первые испытания небольшой ракеты собственной конструкции Королев провел в том же Капустином Яре уже в конце 1947 года. Они были успешны, и вся конструкторская группа удостоилась наград. Разумеется, наградили и Чаломея. Воспользовавшись удобным случаем, деятельный руководитель института добился правительственного постановления о строительстве нового, более обширного ракетодрома в Средней Азии.

Если провести на карте Азии прямую линию между северной оконечностью Аральского моря и серединой озера Балхаш, то эта линия непременно пересечет обширную - примерно 100 км в длину и более 15 км в ширину - площадь ракетодрома. Расположенный ближе к Аральскому морю, чем к Балхашу, между Аральскими каракумами и Голодной степью Бет-Пак-Дала, ракетодром почти не имел по соседству населенных пунктов. Ближайшим из них был поселок Тюратам, а ближайшим более или менее значительным городом - Кзыл-Орда, областной центр Казахстана. Впрочем, от Кзыл-Орды до выбранной площадки было больше трехсот километров по прямой. Но так как нужно было "привязать" это отдаленное место к какой-то почтовой сети, то ему было присвоено условное название "хозяйство Кзыл-Орда-50".

Если сегодня вы пошлете письмо с адресом "Казахская ССР, Кзыл-Орда-50", то оно очень быстро (за одни сутки из Москвы, например) окажется в почтовом отделении ныне известного на весь мир космодрома Байконур.

Но почему Байконур? А потому, что дело происходит в Советском Союзе, где говорить правду "не полагается".

Вот грустная история названия советского космодрома - внимательному человеку она сама по себе скажет многое. Пока Советский Союз запускал спутники, до апреля 1961 года, место их запуска вообще никак не обозначалось и считалось невероятно секретным. Но в апреле 1961 года в космос отправился первый человек - Юрий Гагарин, - и руководители Советского Союза внезапно оказались перед тяжелой проблемой. Дело в том, что полет Гагарина должен был быть зарегистрирован в качестве мирового рекорда по высоте и дальности. СССР гордо представил на регистрацию заявление, подписанное Гагариным и советскими "спортивными комиссарами". Однако Международная федерация авиационного спорта - ФАИ - сообщила, что по международным правилам для регистрации рекорда требовалось указать места старта и финиша полета. После небольшого переполоха было принято "хитроумное" решение назвать Байконур, а не Тюратам - и тем самым "сдвинуть" космодром для внешнего мира на 300 с лишним километров.

Подобные трюки удивляют только людей, не знакомых с советской манией секретности. Я буду писать о системе секретности в СССР во второй половине этой книги, а пока приведу один лишь факт: на географических картах, издаваемых в СССР, местоположение всех советских городов сдвинуто относительно градусной сетки. В разные стороны, одних побольше, других поменьше - но сдвинуто! Кажется, этот "географический феномен" кто-то на Западе уже открыл. Но нам-то, научным журналистам в Москве, это было давным-давно известно. Помимо этого, в сборнике запретов, составленном советской цензурой (об этом документе опять-таки позже), прямо указано, что запрещается публиковать географические координаты каких бы то ни было городов СССР. Что уж тут говорить о космодроме!

Почти сразу же, с момента основания, космодром Тюратам (позвольте мне хоть здесь не называть его Байконуром) был разделен на две зоны. Одна "принадлежала" Глушко, Королеву и Воскресенскому, вторая - Янгелю, хотя официально, конечно, самому Чаломею. Глушко, ныне академик, иногда пишущий в советской печати под псевдонимом "профессор Г. В. Петрович" был, впрочем, лишь расчетчиком двигателей ракет и находился больше в Москве. А расчетчиком баллистических траекторий ракет был, кстати, профессор М. В. Келдыш - ныне президент Академии наук СССР.

Об успехах той или другой группы в области конструирования военных ракет я знаю очень мало. Известно мне лишь то, что на пути наращивания мощности и дальности полета военных ракет встала одна непреодолимая проблема: как создать ракетное сопло крупного диаметра, способное выдержать температуру раскаленной газовой струи. Эта проблема, в свою очередь, распадалась на две - надо было найти жаростойкие сплавы и добиться равномерного охлаждения сопла в работе.

Крайне упрощая, можно сказать так: материалы и методы охлаждения стенок ракетных двигателей не позволяли строить двигатели крупного диаметра, ибо материалы не выдерживали трех тысяч градусов, развиваемых крупной машиной, а методы охлаждения не приводили к снижению температуры до терпимых пределов.

Насколько мне известно, главная заслуга Королева в тот период состояла в разработке так называемой "связки" - то есть группы мелких ракет с параллельными соплами, связанных в пучок и заменяющих собою один крупный двигатель. Не буду здесь вдаваться в рассмотрение преимуществ и недостатков "связки" по сравнению с крупным двигателем. Вместо этого процитирую целиком одну из самых кратких статей в советской энциклопедии "Космонавтика" 1969 года - статью под названием "Многокамерный ракетный двигатель".

"Многокамерный ракетный двигатель. Ракетный двигатель, собранный из нескольких сопловых агрегатов (двигателей, предназначенных лишь для работы в связке и лишенных определенных моментов, имеющих общую систему зажигания, общую раму и т. д. Преимущества многокамерного ракетного двигателя перед однокамерным в том, что высокое давление развивается с помощью группы агрегатов низкого давления (камер давления, турбонасосных агрегатов и т. д.), а также в том, что двигатель может иметь меньшую длину".

Как видите, в этой лаконичной и исключительно туманной заметке не говорится ни слова о недостатках "связки" - даже о таких очевидных недостатках, как трудность синхронизации работы отдельных ракет и значительно более высокий вес двигателя. Но особенно любопытно, что нет ни звука и о применениях "связки" на практике. Любопытно потому, что "связка" до сих пор служит основой советских ракетных систем для космических полетов. Даже сегодня, через пятнадцать лет после запуска первого спутника. Советский Союз испытывает большие трудности в строительстве крупных двигателей и пользуется тяжелыми, неудобными и не очень надежными "связками".

Сейчас на Западе уже известно, что на "связке" был запущен не только первый спутник, но и первый человек (а также все последующие - по крайней мере, до 1967 года). Известно также, что Америка давно строит двигатели-гиганты вроде ракетных моторов "Сатурна-5". Специалисты в США знают, что когда весной 1961 года советская пропаганда била во все колокола после полета Гагарина, а американские журналисты на все лады стонали по поводу "отставания" от СССР не то на пять, не то на десять лет, маршевый двигатель ракеты "Атлас" оставался розовой мечтой советских конструкторов. Сейчас американские специалисты знают это. Тогда они этого не знали. Но ни тогда, ни теперь на Западе не появилось ни одного трезвого анализа ситуации, а в прессе постоянно идет шум о "первенстве" Советского Союза - даже после покорения американцами Луны.

Помню, как приблизительно около того времени я обсуждал эту странную ситуацию с ведущим советским ракетчиком. Мы читали выдержки из западных газет о советском "рывке в космос", об "отставании" американцев - и дружно хохотали. Потом я серьезно и несколько грубо спросил моего собеседника - что они там, на Западе, - дураки все, что ли? И получил тоже серьезный и обстоятельный ответ.

Мой ученый друг объяснил, что в пользу Советского Союза работают три фактора - секретность, авантюризм (возможный в условиях этой секретности) и нужда американских ракетчиков в деньгах. Запуск спутника, сказал ученый, осуществлен в Советском Союзе намного раньше, чем можно было предполагать (мы скоро проследим, как это случилось). Американские исследователи космоса очень этому обрадовались, так как давно были готовы к таким запускам - в отличие от Советского Союза. Теперь под предлогом советского "первенства" они получили деньги на свои работы и ведут их по солидным программам, уже не оглядываясь на нас. А нам, - продолжал ракетчик, - теперь нужно изо всех сил тянуться за ними, пускаясь на все новые и новые авантюры. Добром это не кончится...

Сегодня, вероятно, уже невозможно восстановить, о чем думал Сергей Королев в 1957 году, когда увидел шанс запустить искусственный спутник Земли раньше американцев. Он, без всякого Сомнения, понимал, насколько далеко его страна отстала от США в технике вообще и в ракетном деле, в частности. Но понимал ли он, что запуском спутника обрекает страну - и себя, конечно, тоже - на безнадежную гонку с мощным противником? Ответить трудно. Позволительно думать, что Королев не устоял перед искушением воплотить мечту всей своей жизни "одним ударом"- или он мог надеяться, что его спутник "оттянет на себя" военные ресурсы. А тогда, если бы вся ракетная промышленность СССР работала на космонавтике, можно было рассчитывать и на соревнование с Америкой в этой мирной области...

Повторяю, однако: все это лишь предположения. А неоспоримый факт состоит лишь в том, что запуск спутника внезапно возложил на отсталую страну - Советский Союз - тяжелое бремя космической державы. Непосильное бремя, от которого невозможно отказаться.

Вот как это произошло.

К 1957 году "связка" Королева в нескольких вариантах состояла на вооружении ракетных войск в качестве ракеты "земля - земля" дальнего действия. Радиус действия ракет другого назначения, разработанных Чаломеем и Янгелем, был значительно меньше. Тем не менее, на протяжении нескольких лет Королев непрерывно страдал от всевозможных интриг и нападок со стороны своего могущественного соперника. По дипломатическим талантам Чаломей далеко превосходил Королева. Когда после смерти Сталина Королев построил "связку", способную нести водородный заряд, и был осыпан наградами, Чаломей "ответил" своеобразно: он принял на работу и стал бешеным темпом продвигать сына Хрущева - Сергея. В короткий срок он сделал царственного отпрыска (кстати, отнюдь не лишенного способностей) своим заместителем, доктором наук и даже лауреатом Ленинской премии. С таким заместителем Чаломей чувствовал себя весьма уверенно и создал вокруг своего конструкторского бюро и вокруг своей части космодрома непроходимую завесу секретности. С некоторых пор даже засекреченные сотрудники космодрома Тюратам (а других, собственно, там и не было) уже не могли свободно пересекать "железный занавес" Чаломея - в то время как его сотрудники свободно ездили в зону Королева под тем предлогом, что там был основной центр всего хозяйства - с магазинами, кинотеатром и т. д.

Королев вообще не любил секретности и только ею тяготился. В результате "чаломейцы" знали все подробности того, что творилось у Королева, а он был мало осведомлен об их деятельности. Но и та, и другая сторона работали исключительно над военными ракетами. Разница была в том, что о любых трудностях, неудачах и неполадках в "хозяйстве" Королева немедленно узнавали самые высшие власти, а провалы в работе Чаломея и Янгеля никогда не выходили наружу. И Чаломей - да еще с таким заместителем как С. Хрущев - был приближен к властям и обласкан, а Королев испытывал постоянные неприятности.

В начале 1957 года Королев стал все чаще наталкиваться в американской печати на сообщения о том, что в ходе предстоящего "Международного геофизического года" Соединенные Штаты намеревались запустить искусственный спутник Земли. Проблема спутника свободно обсуждалась в американских журналах, там подробно говорилось обо всех деталях, включая и стоимость проекта. Замелькало и название спутника - "Авангард", появились жалобы на то, что президент и Конгресс не очень симпатизируют идее израсходовать миллионы долларов на спутник. Мы теперь знаем, что это была сущая правда: покойный президент Эйзенхауэр абсолютно не думал ни о каком пропагандном эффекте - да никто ему такой мысли и не подавал. Если бы президент знал, что произойдет, он, вероятно, не отложил бы выполнение давнего проекта Вернера фон Брауна, и тогда Америка запустила бы свой спутник еще до начала "Международного геофизического года".

Но проект был "заморожен", и кампания в американской научной прессе была направлена на то, чтобы осуществить его хотя бы в пределах "геофизического года", который должен был начаться в июле и длиться фактически не год, а полтора - до конца 1958 года.

Сейчас очень трудно гадать, что произошло бы, если бы Эйзенхауэр дал согласие раньше. Или если бы американская печать молчала о предстоящем запуске спутника. Возможно, СССР не включился бы в "космическую гонку" до сего дня - ведь для этого не было бы пропагандной приманки. Возможно, без боязни советской конкуренции американцы не так спешили бы с высадкой на Луне и сберегли бы колоссальные миллиарды долларов. Возможно, многие политические события на Земном шаре шли бы совсем иначе, если бы у Советского Союза не было возможности ракетного шантажа, в значительной мере поддержанного первым спутником...

Все это возможно - но не стоит сейчас гадать. А стоит вместо этого привести простой факт: до публикаций в американской печати о спутниках ни Королев, ни кто-либо иной в Советском Союзе и не помышлял об исследованиях космоса этим методом в ближайшем будущем.

Если этот факт может быть подтвержден без всяких сомнений, то тогда, очевидно, рассыпаются в прах все мифы о советском "первенстве" в космосе. А он может быть подтвержден без всяких сомнений.

Самое лучшее подтверждение этого важнейшего факта напечатано в советском журнале "Москва"" No 12 за 1969 год. Опять цензура недосмотрела или кто-то не додумался, какую глубокую тайну нечаянно выдал автор напечатанного в Журнале очерка "Академик Королев". Автор (уже упомянутый мной П. Асташенков) цитирует на странице 167 самого Королева. Отвечая на вопрос, как он пришел к идее запустить первый спутник, всегда откровенный и человечный Королев объяснил: "Мы внимательно следили за сообщениями о подготовке в Соединенных Штатах Америки спутника, названного не без намека "Авангардом". Кое-кому тогда казалось, что он будет первым в космосе. Посчитали и мы, чем располагаем. Убедились: можем вывести на орбиту добрую сотню килограммов. Обратились в Центральный Комитет партии. Там сказали: "Дело заманчивое. Но надо подумать..." Летом 1957 года вызвали в ЦК. Было дано "добро". Так родился наш спутник. Прошел на орбиту он без "пропуска"".

Пожалуйста, обратите внимание на слова "летом 1957 года". И вспомните, что спутник был запущен 4 ноября того же года. Если даже под словом "лето" понимать июнь (а мы скоро увидим, что есть основания датировать это "лето" августом), то выходит: за четыре месяца до запуска первого спутника в СССР не велось к этому никакой подготовки - ибо такая подготовка попросту не могла начаться ни в каком из засекреченных конструкторских бюро с их свирепой дисциплиной без прямого указания ЦК партии.

В цитированном ответе Королева - тогда, понятно, не шла речь ни о какой публикации, интервью имел гриф "совершенно секретно" и предназначалось лишь "для истории" - содержится немало и других разоблачений. Прежде всего, уже упомянутое американское первенство - "мы внимательно следили за сообщениями о подготовке в США спутника". Затем то обстоятельство, что обращение в ЦК партии за разрешением последовало уже после американских публикаций и застигло высший партийный орган врасплох ("Там сказали: "Дело заманчивое. Но надо подумать..."). В-третьих, и (может быть) в главных, слово "заманчивое", как бы невзначай оброненное Королевым. Это указывает на метод, которым действовал Королев, обращаясь в ЦК: он, надо думать, почти ничего не писал о научной стороне запуска, зато обратил внимание на колоссальный пропагандный эффект, на "заманчивость" первого спутника для правителей СССР с точки зрения престижа и блефа.

Вспомним теперь, что Хрущев в те годы больше всего хвастался тем, что собирается "обогнать Америку". Королев давал ему в руки реальный шанс это сделать. Вот чем "заманчиво" было предложение конструктора!

С другой стороны, Королев сильно рисковал.

Ракета, с помощью которой он собирался запустить спутник, впервые стартовала только в августе. Это было опубликовано в советской прессе, затем повторено во всех биографиях Королева. Конструктору нужно было отчаянно спешить. Он уповал, во-первых, на то, что ради пропаганды Хрущев ничего не пожалеет - и действительно, сразу получил в полное распоряжение весь НИИ-88 и завод в Калининграде. Во-вторых, Королев знал из американской прессы, что до конца года в США вряд ли состоится первый запуск - там-то ведь не спешили нисколько!

Тем не менее, нужно было свести риск к минимуму. Королев понимал, что важно было запустить на орбиту вокруг земли раньше американцев просто некий предмет - и заставить этот предмет сигнализировать о себе, чтобы мир поверил в его реальность. Поэтому он сразу решил, что спутник должен быть максимально простым и заключать в себе только достаточно мощный радиопередатчик. Свидетельствует тот же П. Асташенков: "Сергей Павлович предложил не усложнять конструкцию первого спутника - сделать его максимально простым. Он получил наименование ПС (простейший спутник)".

Конечно, биограф Королева не пишет, почему конструктор так стремился к простоте. Но мы-то теперь знаем: он экономил каждую минуту и понимал, что простой спутник изготовить быстрее, чем сложный.

Как ни странно, но ракета меньше беспокоила Королева, чем спутник. Она ведь уже была в руках и нуждалась лишь в небольшой модификации - вместо боеголовки предстояло укрепить на верхней, второй ступени простейший спутник. Конечно, и это требовало времени - Королев дневал и ночевал на заводе в Калининграде, где в соседних цехах шла сборка ракетных ступеней и спутника. Говорят, что в последние дни перед стартом Королев уже не обращался к чертежам - он пригонял спутник к ракете, как говорят конструкторы, "по месту": пользуясь своей блестящей инженерной интуицией и опытом "спецтюрьмы", просто указывал, где и что нужно доделать. Тем более, что он имел такого великолепного помощника как Л. Воскресенский, понимавшего его с полуслова, и группу специально отобранных техников и высококвалифицированных рабочих. Этим людям Королев откровенно обещал "золотой дождь", как только спутник выйдет на орбиту, и они работали, не щадя сил, по много часов подряд.

"Золотой дождь", действительно, пролился на всех, кто готовил спутник. Даже уборщицы в помещениях, где его монтировали, получили по трехмесячному окладу - и чем выше, тем крупнее становились премии. Ибо уборщица в то время получала едва 10 рублей в неделю (по нынешнему официальному советскому курсу валюты - это около 11 долларов, а фактически - гораздо меньше), а такие участники подготовки как академик Глушко, например, - 350. (И сегодня директор Советского завода или главный инженер получает в пятнадцать раз больше, чем средний рабочий, в двадцать раз больше, чем уборщица...)

В советской печати опубликован отрывок из воспоминаний одного инженера, в то время работавшего в группе Королева над первым спутником. Приведу характерную выдержку, неплохо показывающую настроения Сергея Королева и его чувства в тот период. Инженер пишет:

"Я люблю вот так, со стороны, наблюдать за Сергеем Павловичем. Зайдет он другой раз поздно вечером в цех, где на стапелях лежало громадное тело ракеты, отпустит сопровождающих его инженеров и конструкторов, сядет поодаль и молчит. Лицо задумчивое-задумчивое. О чем-то думает. И тут же, словно стряхнув с себя владевшие им только что мысли (выделено мною. - Л. В.), резко встанет. Другое, совсем не такое, как минуту назад, лицо. И каскад категорических, бесспорных, четких указаний. Успевай только ловить их на лету".

Читателям в Советском Союзе, для которых только и предназначен приведенный отрывок, задумчивость Королева ничего не говорит. Большинство населения СССР, оглушенного круглосуточной пропагандой о "наших блестящих победах в космосе", не знает ни о прошлом Королева, ни о том, как зародилась идея первого спутника. Никто, решительно никто в СССР не знает, что перед запуском спутника над Сергеем Королевым как бы нависла тень мощного противника - Чаломея, кусавшего губы от зависти и немедленно "утопившего" бы Королева в случае неудачи. Советские граждане понятия не имеют, что в то время Королев думал и о другом сопернике - о США. Всю силу этого соперника, несомненно, должен был разбудить маленький, около 60 см диаметром шарик, возле которого сидел в задумчивости Королев. Да, Сергею Королеву было о чем задумываться в те решающие дни его жизни. Отступления ведь уже не было...

Впрочем, все, что мне известно о Королеве, свидетельствует против "отступления". Отступать после того, как была поставлена самая высокая в жизни ставка, Королев наверняка не хотел. Не такова была натура этого человека. И все же он понимал, что идeт на авантюру, на блеф, что скоро понадобятся новые авантюры, новый блеф - и выхода из этой игры не предвиделось. Отсталость советской техники была Королеву известна лучше, чем кому бы то ни было. Ведь ракеты были самой важной в стране промышленной продукцией - и все равно даже для них не было ни жаростойких сплавов, ни современных пластмасс, ни миниатюрной электроники, ни сотен других нужных компонентов.

Кто-кто, а Королев-то уж знал, как советскому конструктору приходилось постоянно изворачиваться, искать обходные решения и всяческие заменители там, где американский и вообще западный инженер просто заказывал известные, существующие у них, материалы и изделия. Любая мелочь - прецизионный клапан, мембрана с нужной характеристикой или нестандартная форсунка - вырастали в гигантские проблемы. Такие "проблемы" приходилось ежедневно решать на самом высшем уровне с огромными потерями времени, с невероятными расходами, при сильнейшем нервном напряжении.

Я позволю себе сейчас небольшое отступление от непосредственной темы этой главы, чтобы проиллюстрировать положение в советской промышленности.

В годы моего заключения я некоторое время пробыл в лагере, расположенном... почти в центре Москвы - на улице Шаболовка No 46, как раз напротив старой телевизионной башни. Лагерь на 700 заключенных принадлежал небольшому заводу, выпускавшему технические изделия - главным образом, уплотнители - из кожи и резины. Так вот, кожевенный цех этого предприятия был абсолютным монополистом в стране по выпуску кожаных уплотнителей - манжет, прокладок и колец всевозможного диаметра. Если бы в один прекрасный день этот цех сгорел или почему-либо остановил работу, то произошла бы страшная катастрофа - стала бы выходить из строя одна промышленная отрасль страны за другой. Ибо кожаные уплотнители - необходимая принадлежность всевозможных машин, прессов, станков, подъемников, железнодорожных думпкаров и так далее.

Вероятно, заключенные были избраны в качестве рабочей силы на этом заводе именно для "надежности". Ведь работоспособность заключенных обеспечивается самой "крепкой" сталинской организацией - Министерством внутренних дел. По мысли организаторов завода, на нем при такой рабочей силе не должно было быть нехватки персонала, никаких прогулов, опозданий на работу, пьянства или споров об условиях труда. Кроме того, в случае нужды можно было заставлять лагерников работать по воскресеньям (что, кстати, очень часто и делалось).

И действительно, трудовая дисциплина была, что называется, на высоте. Но вот техника производства поражала отсталостью. Ручные прессы, механические ножницы, пропиточные ванны с ручной загрузкой - все это выглядело пришельцами из прошлого века. А в механической мастерской, призванной поддерживать оборудование в работоспособном состоянии, действовал токарный станок "Мюнхен", действительно выпущенный в XIX столетии, - в 1896 году!

Завод выпускал двадцать тысяч разновидностей кожаных уплотнителей - eсли учитывать все типы и размеры. Он отправлял их тысячам предприятий-заказчиков по всей стране. Но никакое предприятие не могло просто заказать заводу те или иные изделия. Для заказа следовало, во-первых, получить у Госплана СССР так называемый "фонд кожи", то есть документ, разрешающий заводу израсходовать столько-то кожи на нужды данного заказчика. Во-вторых, нужно было представить ведомость изделий, которые требовались, с точным указанием количества по каждому изделию на год вперед. Наконец, предстояло согласовать технические условия и чертежи деталей - это было самое трудное: на допотопном заводском оборудовании никаких сложных уплотнителей выпускать было нельзя. Как только тот или иной заказчик приносил сложные технические условия, ему отвечали "нет". Часто бывало так, что из-за этого "нет" заказчик был вынужден вносить изменения в конструкцию своих машин - приспосабливать машины к уплотнителям! В других случаях заказчик пытался заставить завод принять его условия и с этой целью начинал жаловаться в самые высокие инстанции - в Совет министров и ЦК партии, упирая на важность своей продукции. Случалось, что ЦК партии после этого приказывал Министерству внутренних дел (не заводу, конечно - в высших кругах мыслили только министерскими категориями) "обеспечить выполнение важного оборонного заказа". Тогда воцарялась паника, на завод приезжали разные генералы госбезопасности, и в результате заключенных инженеров и техников заставляли работать день и ночь, изобретая какой-нибудь сложный штамп к существующему ручному прессу. Выпуск других видов изделий при этом резко падал, и в тот же ЦК партии летели жалобы других - тоже важных и тоже "оборонных" - предприятий о том, что "срывается выполнение заказов особой государственной важности". Подобное паническое положение создавалось весьма и весьма часто, а спокойной, нормальной работы без происшествий я не упомню вообще, хотя пробыл там четыре года - до самой смерти Сталина.

Сегодня на Шаболовке No 46 лагеря больше нет - но завод остался, на нем работают вольнонаемные граждане и принадлежит он Управлению местной промышленности Мосгорисполкома. Тем не менее, и лихорадка с заказами, и "торговля" по поводу сложных изделий, и жалобы в ЦК партии продолжаются. Ведь по сотням и сотням изделий завод продолжает еще оставаться монополистом!

Это был лишь единичный, ничтожный по важности пример. До сих пор в советских экспериментальных институтах, в том числе атомных и ракетных, непременно есть собственные стеклодувные мастерские самого примитивного типа, и хороший стеклодув-трубочник ценится выше самого способного инженера. Почему? Да потому просто, что заказать изделие из стекла нужного состава и нужной формы в СССР просто некому. То есть теоретически это возможно - тоже есть "монополисты" - но практически ваш заказ не выполнят и через год. Однажды президент Эйзенхауэр имел неосторожность похвалить на выставке советский автомобиль "Москвич", и какой-то американский торговец автомобилями быстро заказал в СССР 200 "Москвичей" на пробу. Это было воспринято в Москве как заказ "особой государственной важности", и завод приступил к изготовлению двухсот "суперавтомобилей" с особым контролем каждой детали, с особой отделкой и окраской. Но беда в том, что по американским стандартам безопасности ветровое стекло машины должно быть обязательно из триплекса - а в СССР, как вдруг выяснилось, гнутого триплекса не выпускал никто. Один инженер-кузовщик с московского автозавода прослышал, будто бы на маленьком экспериментальном стекольном заводе в Москве такие опыты когда-то делались. Этот инженер отправился "в разведку" - под каким-то предлогом прошел на заводик, поговорил с мастерами и выяснил, что, действительно, когда-то там пробовали гнуть триплекс. Тут же полетела просьба в Совет министров СССР, и там "для выполнения заказа особой государственной важности" обязали завод выпустить в короткий срок 200 гнутых ветровых стекол из триплекса. На стекольном заводе быстро поняли, кто был "разведчиком", позвонили инженеру-кузовщику по телефону и совершенно серьезно сказали, что он подлец, что пусть, мол, не смеет и появляться у них на заводе: ведь теперь будут сорваны все планы, никто не получит премий, а все только будут возиться с проклятым этим триплексом, который еще к тому же не получится.

Добавлю, что после долгих мучений некоторое число гнутых стекол из триплекса все-таки сделали, после чего ни один "американский" "Москвич" так в Америку и не отбыл - над территорией СССР был сбит американский самолет "У-2", и отношения между двумя странами обострились. Злые языки говорили, что нигде у ЦРУ и сбитого пилота Пауэрса не было столько друзей, как на маленьком стекольном заводике в Москве...

О таких вещах можно рассказывать без конца. Даже из моей скромной и недолгой инженерной практики (я в 1955-56 годах работал инженером на автозаводе) легко набрать сколько угодно примеров. Помню, допустим, как я вез из Москвы в Горький, на завод "Красная Этна", три нажимных пружины сцепления, снятых с английского автомобиля "Остин". Наш завод хотел, чтобы "Красная Этна" (монополист по пружинам в СССР) навивал точно такие пружины для "Москвича". Из этого ничего не вышло: на "Красной Этне" осмотрели пружинки со вздохом, поставили на динамометр, на вибратор - и печально улыбнулись. "Такие пружины будем делать только при коммунизме", - сказали мне. На советском языке это означает "никогда".

Скопировать сцепление "Остина", как мечтали наши конструкторы, не удалось. Пришлось пойти на упрощения и ухудшения. Этот упрощенный и ухудшенный вариант сцепления работает на "Москвичах" по сей день. И работает, конечно, неважно.

Я не работал в ракетной отрасли и лично не испытал тамошних "проблем" такого рода. Но в этой промышленности у меня достаточно друзей. Не входя в технические подробности, они заверяли меня, что в моей автомобильной промышленности трудности с материалами и комплектующими изделиями - просто детская игра по сравнению с "проблемами", существующими у них.

Вернусь теперь к Королеву. Нет сомнения, что, понимая предстоящие великие трудности, конструктор имел какой-то план борьбы с ними. Собственно даже не "какой-то", а вполне определенный - этот план выяснился из его дальнейших действий. На ближайшее время его девизом, обращенным к правительству, стало: дайте еще, а то нас обгонят. И это действовало. После 4 октября 1957 года, когда взлетел первый спутник, Королев получил нечто, гораздо более для него ценное, чем "золотой дождь", - он получил в свое ведение сразу несколько предприятий и устроил из них что-то вроде всесоюзного комбината по производству спутников.

Чего Королев, однако, не получил - так это открытого признания. Хрущев твердо решил, что этому не бывать, и навсегда сделал Королева и его сотрудников "призраками". Эти люди, по адресу которых газеты упражнялись в похвальных и высокопарных выражениях, обозначались, как "ученые и инженеры, создавшие спутник", или "творцы спутника". Королева стало принято обозначать словами "Главный Конструктор", а академика Келдыша - словами "Теоретик Космонавтики". Примечательно, что ныне, даже в пропагандных воплях по случаю очередных космических стартов, эти определения отсутствуют. Первым, с избранием Келдыша президентом Академии наук, из пропаганды исчезло определение "Теоретик Космонавтики", вторым, со смертью Королева, сняли с употребления термин "Главный Конструктор". Так что теперь и "главных" как бы не существует - полная безликость и анонимность.

...Первый искусственный спутник Земли был запущен 4 октября 1957 года в Советском Союзе. Это было личным триумфом двух бывших заключенных сталинской лагерной империи - Королева и Воскресенского. Но в гораздо большей степени спутник был триумфом того самого режима, который в свое время посадил Королева и Воскресенского за решетку, который далеко превзошел Гитлера по числу уничтоженных невинных людей, который по сей день продолжает растаптывать права человека.

Начался великий космический блеф.



Глава 2. ВОСТОК


Мне не нужно напоминать здесь, какое впечатление произвел на Западе первый русский спутник. Скажу лишь, что эффект превзошел даже все ожидания самих советских руководителей. Реакция Запада оказалась гораздо сильнее, чем впечатление внутри страны. И это нетрудно объяснить.

Запад ошеломила неожиданность выхода "этих отсталых русских" из-за спины американцев, первенство которых в создании искусственных спутников Земли никогда не ставилось под вопрос. А советский гражданин эффекта неожиданности не ощущал. Ведь ему еще при Сталине пропаганда трубила в уши, что советская наука - самая передовая, что все крупнейшие изобретения в мире сделаны русскими и так далее. Ну, в самом деле, вы думаете, что лампочку накаливания изобрел Эдисон? Ничего подобного - это сделал до него Яблочков в России! А первый самолет построили вовсе не братья Райт, а русский военный инженер Можайский. А радио - кто изобрел радио? Может быть, Маркони? Как бы не так - это Попов изобрел!

В начале пятидесятых годов в Советском Союзе были даже сняты "биографические" фильмы о Можайском и Попове. Причем самолет Можайского показан в полете, а Попов заодно с открытием радио изобретает также и радиолокацию.

Пусть советская интеллигенция и посмеивалась над этими дикими националистическими выдумками, пусть навесила на тогдашние "поиски" русского приоритета иронический ярлык "Россия - родина слонов" - все равно миллионы людей верили, что советские историки наконец-то разоблачили Стефенсона, будто бы построившего первый паровоз, и его предшественника Уатта, якобы создавшего первую паровую машину. Массы людей охотно согласились с тем, что паровоз построил уралец Черепанов, а паровую машину - алтайский шихтмейстер Ползунов. Я хорошо помню, например, длиннейшую поэму, напечатанную в советском литературном журнале и посвященную... открытию паровой машины Иваном Ползуновым.

После таких достижений запуск Советским Союзом первого искусственного спутника Земли рассматривался большей частью населения страны, если не как закономерность, то, во всяком случае, как вполне понятное событие, логично вытекавшее из всех предшествующих научных успехов. Если "мы" создали паровоз, пароход (да-да, пароход тоже построил не Фултон, а Кулибин), самолет, электрическую лампочку, радио и много других важных вещей, то почему бы "нам" не запустить и спутник? Правда, в отличие от изобретателей самолета, радио или электросварки (забыл сказать, что и сварка, и электрическая дуга - изобретения русские), имена создателей первого спутника оставались неизвестными, но этому никто в СССР не удивлялся, А как же! Имена крупных советских ученых, создавших спутник, надо держать в секрете, а то американцы, отставшие в этом деле, подошлют к ним шпиона, выкрадут чертежи либо даже убьют главных специалистов.

Простите, если приведенные соображения кажутся вам примитивными. Но ведь имена лиц, работающих в СССР над созданием космических объектов, строго засекречены по сей день. Купите туристскую путевку, поезжайте в Москву, остановите на улице сто человек и спросите, как они думают - по какой причине имена творцов космической техники остаются в секрете? Девяносто пять из ста Ваших собеседников дадут объяснения, приведенные выше. А если сегодня вы возразите, что ведь США больше как будто не отстают от СССР в исследовании космоса, даже вот на Луне побывали несколько раньше, стало быть им советские секреты не очень нужны, то ваши собеседники вряд ли найдут сколько-нибудь подходящие ответы. Но большинство из них ответит примерно так: а если вам секреты наши не нужны, то чего вы так добиваетесь, чтобы мы открыли имена советских ракетчиков? И будут очень довольны своим "логичным возражением". Такова в Советском Союзе мощь внутренней пропаганды - ее нельзя недооценивать.

Но, повторяю, в данном случае, после запуска первого спутника, пропагандная "подготовленность" советских граждан привела к тому, что они реагировали на запуск хотя и положительно, однако не так восторженно, как пресса, левые круги, а иногда и официальные инстанции западных стран. Советские граждане, кроме того, понимали, что спутник не поможет улучшению их бедственного положения с жилищами, одеждой, питанием, ничтожной оплатой труда и так далее.

Тем не менее, власти были в восторге. Спутник моментально "закрыл" собою венгерские события, хотя кровавая расправа с венгерским народом состоялась меньше, чем за год до этого, и международные последствия ощущались Советским Союзом очень сильно. Спутник странным образом "примирил" с Советским Союзом и государственных деятелей западных стран, и коммунистические партии этих стран. Не забудем, что за двадцать месяцев до спутника был XX съезд коммунистической партии, на котором Хрущев сделал свой секретный доклад о преступлениях Сталина. Спутник оказался в состоянии смыть со страны и это пятно - во всяком случае, в глазах очень многих иностранцев и даже российских эмигрантов на Западе.

Еще более странно то, что спутник был воспринят многими в мире как свидетельство "либерализации" СССР и уменьшения советской угрозы миру. И в то же самое время он, как и следовало ожидать, произвел должное впечатление в генеральных штабах мировых держав, доказав наличие у Советского Союза достаточно мощных ракет. Словом, оправдалось скептическое изречение советской интеллигенции о том, что "Запад все знает, но ничего не понимает".

Помимо всех этих реакций, была еще одна - паническая. Эта реакция, насколько можно было судить по выдержкам из американских газет, царила в Вашингтоне. Положительным результатом вашингтонской паники было то, что американские специалисты получили, наконец, нужные средства и стали готовиться к запуску своих спутников.

Королев знал, как важно следить за американскими планами и намерениями. В то время он, наверно, впервые был доволен советской секретностью, позволявшей ничего не объявлять наперед и в то же время стараться опережать откровенных американцев. При НИИ-88 была организована специальная группа референтов по американской прессе. Один из этих людей позже стал моим другом, и он рассказывал, что группа ежедневно представляла Королеву сводку всех сообщений об американских космических планах, после чего Королев помечал, какие сообщения нужно отправить личному помощнику Хрущева Лебедеву.

Из сообщений явствовало, что запуск первого американского спутника планируется на начало декабря 1957 года. Чтобы сохранить первенство, следовало отправить в космос еще один спутник до этого срока. И ровно через месяц после первого успеха, 3 ноября, Королев запускает второй спутник с собакой Лайкой на борту. Большое впечатление, произведенное этим запуском, объясняется не столько Лайкой (собаку, обреченную на смерть, жалели во всем мире), сколько весом спутника - 508,3 килограмма против 83,6 килограммов у первого спутника. Можно было подумать, что за месяц Советский Союз успел построить в шесть раз более мощную ракету.

На самом деле ракета была та же самая, только теперь "спутником" была названа вся ее вторая ступень, вышедшая на орбиту. Ведь дело в том, что эта вторая ступень была выведена на орбиту и в первый раз, но тогда спутником "не считалась". Эту "невинную хитрость" сегодня можно документально проверить.

В 1969 году в Москве издана энциклопедия "Космонавтика". На странице 516 английского издания этой энциклопедии приведены данные о первых спутниках. В таблице данных есть графа "количество объектов, выведенных на орбиту". По первому спутнику в этой графе значится цифра 2 - то есть на орбиту вышли два объекта, сам спутник и последняя ступень ракеты. А против второго спутника мы видим цифру 1 - он ведь и был последней ступенью.

Затем, 6 декабря 1957 года, произошло событие, невероятно обрадовавшее Хрущева и значительно в меньшей степени - самого Королева. В Америке потерпела неудачу попытка запустить спутник. Печать Соединенных Штатов захлебывалась издевательскими самоунижениями - одним из журналистских изобретений тех дней было слово "капутник" применительно к американскому сателлиту. Советские газеты сразу начали интенсивно перепечатывать наиболее "острые" комментарии американских газет, но тут же, на второй день, прекратили. В Советском Союзе не обратили на это особого внимания, но причина того, что в Москве перестали воспроизводить американское улюлюканье над собственной неудачей, мне известна. Седьмого декабря утром Королев позвонил Лебедеву и попросил приема у Хрущева. Уезжая в Кремль, конструктор был в ярости и ругался самыми отборными русскими словами, не относя эти ругательства ни к кому персонально. В тот же день он сказал одному из своих ведущих конструкторов, что советует кое-кому перечитать басню старого русского поэта Крылова, где говорится: "чужой беде не смейся, голубок".

Королев прекрасно понимал, что, раз начав запускать спутники, американцы смогут это делать в гораздо более широком масштабе, чем Советский Союз. Ведь изготовление каждой следующей советской ракеты стоило огромных трудов и совершенно невероятных денег. В последние годы жизни Сталина в Москве было воздвигнуто грандиозное и довольно нелепое здание университета на Ленинских горах - с украшениями и шпилем наверху. Это было исключительно дорогое сооружение. Но каждая ракета того типа, какой использовался для первых спутников, стоила дороже, чем весь 32-этажный университет. И армия не желала отдавать эти драгоценные ракеты на запуск спутников. К тому же ничего нового, особенно эффективного с точки зрения пропаганды, сделать было уже нельзя.

Поэтому Королев потерял интерес к дальнейшим запускам спутников, он хотел максимально подготовиться к будущему: к запуску в космос человека. Он постоянно "выпрашивал" у партийного руководства - практически у Хрущева - всe новые предприятия, конструкторские бюро, испытательные лаборатории. И он, умело пользуясь результатами первых успехов, сумел добиться очень многого.

Так, например, уже в 1958 году в ведение Королева был передан старый авиационный завод в Москве. Завод этот, расположенный недалеко от Белорусского вокзала, давно не мог выпускать самолеты, так как был стиснут со всех сторон городскими зданиями. И Королев использовал "подарок" поистине революционно: на базе этого завода он организовал конструкторское бюро по... обеспечению жизнедеятельности в космосе! Во главе бюро был поставлен инженер Воронин. Задание Королева Воронину было простым: к тому моменту, когда можно будет запустить спутник с человеком на борту, иметь наготове все необходимое для поддержания жизни этого человека. Почти два года подряд люди Воронина только и делали, что изучали американскую патентную и прочую литературу...

Первого февраля 1958 года в Соединенных Штатах Америки был запущен спутник "Эксплорер-1". Через полтора месяца за ним последовал "Авангард", статьи о котором натолкнули в свое время Королева на запуск "своего" спутника раньше американцев. Еще через неделю на орбиту вышел "Эксплорер-3". Хрущев нервничал. В одной из своих речей он раздраженно назвал американские спутники "апельсинами", намекая на их меньшие размеры, чем были у первых двух спутников, запущеных в СССР. И тут же Королев получил указание поскорее запустить на орбиту что-нибудь внушительное. Это указание он сумел выполнить: 15 мая 1958 года на орбиту была вновь выведена последняя ступень ракеты, названная третьим спутником и несущая приборы.

Из сорока искусственных небесных тел, запущенных с Земли в первые три года "космической эры", восемь были советского происхождения и тридцать два - американского. Среди американских спутников было много так называемых "долгоживущих" - то есть предназначенных к обращению вокруг Земли в течение 150, 300 и даже 1000 лет. Среди советских восьми ни одного такого не было - первый долгоживуший спутник (200 лет) был выведен на орбиту в СССР лишь в 1964 году, намного позже начала полетов с людьми. Казалось бы, сравнение ясное. И все-таки ореол "первенства" СССР в космосе продолжал существовать как ни в чем не бывало. Достигалось это все тем же испытанным методом - опережением каждого объявленного американского проекта.

Вот, например, в 1958 году объявляется американский проект запуска "Пионера-4" на гелиоцентрическую орбиту. Этот проект был успешно выполнен -"Пионер" запустили 3 марта 1959 года. Но первенства уже не было: за два месяца до того, в январе 1959 года, на гелиоцентрическую орбиту вышла советская "Луна-1". И неважно, что "Пионер" передал много интересной телеметрической информации, а "Луна-1" не передала практически ничего; важен был сам факт первого вывода объекта на гелиоцентрическую орбиту.

Между тем, американские сообщения тревожили Королева все больше и больше. Национальная ассоциация по исследованию космического пространства в США обсуждала различные варианты полета человека на корабле-спутнике. У американцев уже были в распоряжении ракеты такой мощности, какая требовалась для вывода пилотируемого спутника на орбиту; у Королева пока ничего такого не было. Все опять-таки упиралось в двигатель.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 ]

предыдущая                     целиком                     следующая