05 Dec 2016 Mon 19:34 - Москва Торонто - 05 Dec 2016 Mon 12:34   

Ракета, выводившая на орбиту первые советские спутники, имела главным двигателем четырехкамерную "связку" РД-107. Связка эта, задуманная Королевым в 1954 году и к 1957 году осуществленная, была очень далека от идеала. РД-107 работал хорошо и надежно, используя бесхитростный керосин, окисляемый жидким кислородом; но был он громоздок и слаб. В самом лучшем варианте все четыре двигателя, связанные в один пучок под названием РД-107, развивали (в вакууме) тягу в 102 тонны. А нужно было по крайней мере пятьсот тонн.

Друзья-ракетчики рассказывали мне, что в экспериментальном порядке в СССР были "повторены" все известные к тому времени американские ракетные двигатели. Если бы хоть один из них можно было довести до работоспособного состояния, то его применили бы без малейших колебаний: во-первых, это можно было бы держать в секрете много лет подряд, а во-вторых. Советский Союз тогда еще не был связан международными патентными обязательствами. Но ни один американский двигатель так и не удалось скопировать. Дело тут не в конструкции - Королев и Глушко располагали подробными чертежами всех ракетных двигателей США, - а в материалах и технологии. Двигатели, построенные по американским чертежам в Советском Союзе, "прогорали" на испытаниях.

И вот тогда, приблизительно к середине 1959 года, Королев выдвигает очередную "безумную идею". Он предлагает сделать "связку из связок", собрать в пучок пять четырехкамерных двигателей! Это означало снабдить первую ступень будущей ракеты двадцатью двигателями и надеяться на то, что двадцать лилипутов, как у Свифта, сумеют поднять великана.

В первый момент такой проект показался всем без исключения действительно безумным и невыполнимым. Ведь даже один РД-107 - счетверенная связка - занимал по необходимости больше места, чем любой однокамерный двигатель той же мощности. Диаметр первой ступени ракеты получался, таким образом, тоже больше, а с ним вырастал и стартовый вес. Именно из-за этого порочного круга "связка" и выглядела бесперспективной. А чтобы вместить гроздь из пяти связок, диаметр ракеты пришлось бы сделать чудовищно большим, и никакое увеличение числа двигателей не компенсировало бы дополнительного огромного веса.

Но Сергей Королев ухитрился обойти эти очевидные и, казалось бы, непреодолимые трудности. Прежде всего, он не стал заключать все пять связок в общий корпус. Центральная связка - двигатель РД-108 с тягой в 96 тонн и несколько меньшим диаметром, чем у РД-107, - заняла место в главном стволе ракеты. А к этому главному стволу особыми обручами и замками прикреплялись с четырех сторон четыре конуса, каждый из которых заключал в себе по связке РД-107. Таким образом лишний вес сводился к минимуму, и верхний диаметр центральной ракетной ступени оставался тот же, какой был у ракеты, запустившей первый спутник.

Но это еще не все. Главное заключалось в том, что вскоре после старта ракеты все четыре боковых конуса со связками РД-107 отбрасывались - тогда как центральная связка РД-108 еще имела запас топлива и продолжала работать. Другими словами, на определенной высоте, когда плотный слой атмосферы был уже пройден, ракета превращалась точно в ту, которая в свое время несла первый спутник. Эта обычная двухступенчатая ракета и выводила на орбиту свой груз, который по расчетам мог достигать пяти с лишним тонн.

Это было, конечно, очень сложным, дорогим и неудобным решением. Но это было решением! До сих пор все советские корабли-спутники с людьми, все запуски к Венере и Марсу выполнялись с помощью именно этой чудовищной 20-двигательной связки и ее модификаций. Поистине печальная русская поговорка "голь на выдумки хитра" оправдалась здесь с полной точностью!

Для того, чтобы лучше представить себе неудобства и недостатки советского ракетного монстра, сравним его с американской ракетой Титан-2, применявшейся в середине 60-х годов (с помощью Титана-2 выводились на орбиты, например, корабли серии Джемини). Титан-2 был двухступенчатой ракетой стартовым весом около 150 тонн. Первая ступень Титана-2 имела два главных двигателя, развивавших тягу всего в 195 тонн. Эта тяга оказалась достаточной, чтобы выводить на орбиту корабли "Джемини", весившие несколько больше 3,5 тонн.

А "сверхсвязка" Королева имела, как мы уже знаем, суммарную тягу двигателей первой ступени в 500 тонн, выводя на орбиту вес, лишь на 40-45 процентов превышающий вес "Джемини". Сравните: 195 тонн тяги у "Титана" - и 3,5 тонны полезной нагрузки; 500 тонн тяги у советской ракеты - и 5 тонн полезной нагрузки.

Вы, конечно, уже поняли, в чем дело: громоздкая многодвигательная советская ракета очень много весила сама. Я упомянул уже, что стартовый вес "Титана" равнялся 150 тоннам. А стартовый вес "Востока", или "Восхода", или других советских космических систем до сих пор остается строго хранимым секретом - вы не найдете его ни в одном справочнике, хотя теперь в них даются многие подробности конструкции этих систем. По моим расчетам, "монстр" Королева должен был весить на старте около 400 тонн, и львиная доля этого гигантского веса приходилась на двадцать слабых, но тяжелых двигателей, которые должны были поднимать самих себя.

Здесь чрезвычайно важно подчеркнуть, что запуском в небо такой несуразной махины Королев, Воскресенский и их ближайшие сотрудники показали себя выдающимися инженерами, способными на самые смелые и необычайные решения. Они вели тяжелое состязание с отсталой технологией страны, и в этом состязании конструкторской мысли против технологической отсталости конструкторская мысль победила.

Однако ценность творческой победы Королева станет еще более очевидной, если мы примем в расчет и другие необыкновенные трудности, которые пришлось на этой стадии преодолевать. Главная из них - сам космический корабль.

Из американских публикаций Королев знал, что в США создается космический корабль "Меркурий", предназначенный для парашютной посадки на воду. "Меркурий" изготовлялся поэтому из легких сплавов достаточной прочности для такой посадки. Первоначально и Королев хотел пойти по этому пути. Но первый же проект такого рода был немедленно забракован Хрущевым. "Советский космический корабль должен сесть на советской территории" - такое требование выдвинул "самодержец всея Руси". Это означало, что посадка на воду исключается.

Можно себе представить, по каким причинам Хрущев не желал посадки советского космонавта в международных водах. Ведь в этом случае доступ к месту приводнения корабля-спутника был бы открыт для всех. Туда, конечно, слетелись бы западные специалисты и вся международная пресса. В то же время не было возможности запретить Королеву и его ближайшим сотрудникам отправиться "за границу" встречать космонавта. Не было возможности без открытого давления предотвратить "нежелательные контакты" Королева и других с иностранцами, пришлось бы открыть имена создателей космического корабля. Во всем этом Хрущев видел угрозу самому главному - советской системе секретности, а значит и всему космическому блефу. Заметим, что до сего дня ни один советский специалист, так или иначе причастный к ракетостроению, за границу не выезжал. Допустить выезд - значило создать опаснейший прецедент. "Нет" - сказал Хрущев.

У меня есть сведения частного порядка, что прежде, чем сказать свое "нет", Хрущев консультировался с Чаломеем, которого, как мы уже знаем, ценил и уважал. А Чаломей, ясное дело, высказался против: ведь корабль должен был запустить не он, а Королев. Чаломей и так помирал от зависти - тем более, что постановлением правительства его и Янгеля обязали помогать Королеву в разработке отдельных узлов проекта. А тут еще сознание того, что в случае успеха соперники, так сказать, выйдут на мировую арену. Конечно, нет! Разумеется, свое мнение Чаломей мотивировал "патриотическими" соображениями, а против таких соображений в Советском Союзе возражать крайне опасно. И Королев предпочел не возражать.

Он приступил к разработке космического корабля с капсулой, возвращаемой на сушу. И сразу же увидел главную беду - большой вес такой конструкции. В самом деле, прочность аппарата, парашютируемого на сушу, должна была быть куда выше, чем приводняемой капсулы. Это само по себе увеличивало вес, но надо учесть еще и то, что скорость приземления требовалось сделать минимальной - стало быть, предстояло снабдить капсулу очень мощной парашютной системой. Это опять же увеличивало и объем и вес. Снова замкнутый круг...

Силой своего инженерного гения Королев разорвал и этот круг! Он придумал, что космонавт должен перед приземлением катапультироваться из кабины и приземляться на своем парашюте. Тогда скорость снижения пустого корабля может быть гораздо выше, и его парашютная система - меньше и легче.

Кроме того, Королев перенес все приборы и системы, не участвующие в возвращении капсулы на землю, за пределы самой капсулы. По мысли Королева, на орбиту должна была выходить вся выгоревшая верхняя ступень ракеты - мы можем называть эту ступень и второй и третьей, памятуя, что первая ступень состояла как бы из двух. В верхней части этой ступени, примыкавшей к капсуле, размещались и приборный отсек, и вся система ориентации по Солнцу, от которой зависел обратный вход в атмосферу, и пневматические устройства, и ряд антенн. В результате, хотя на орбиту приходилось выводить вес в 4725 килограммов, возвращаемая капсула весила всего 2400 килограммов и, таким образом, размеры парашютной системы могли быть дополнительно уменьшены. Этим уменьшением Королев, однако, не злоупотреблял. Он хотел дать кораблю парашюты такого размера, чтобы в случае отказа катапульты космонавт мог бы приземлиться и вместе с кораблем, оставшись при этом в живых. По поручению Королева "главный конструктор по обеспечению жизнедеятельности в космосе" Воронин провел срочные испытания по парашютированию собак в контейнерах, напоминающих проектируемый корабль. Собаки сбрасывались с парашютами разных размеров, и, в конце концов, определился тот минимальный размер площади парашютного купола, который давал космонавту возможность пережить спуск в капсуле.

Эта человечная предусмотрительность Сергея Королева оправдалась самым драматическим образом осенью 1964 года, о чем будет рассказано дальше.

К маю 1960 года была готова первая 20-двигательная ракета. Собственно, главных двигателей у нее было не 20, а 21, потому что один двигатель с тягой в 11 тонн принадлежал верхней ступени. Когда при осмотре этой ракеты один из сотрудников Королева, мой знакомый, обратил внимание Главного конструктора, что общее число двигателей составляет 21, Королев, по его словам, невесело усмехнулся и ответил в чисто русской манере:

- Ну, хорошо, что не двадцать два, а то перебор был бы!

Ракета вывела на орбиту макет космического корабля, но на землю этот макет не вернулся. Что-то не сработало в тормозной ракетной системе, и корабль остался на орбите. По команде с Земли удалось потом отделить капсулу от последней ракетной ступени, но большего достичь не сумели. (Макет находился на орбите спутника Земли до октября 1965 года, когда стал тормозиться верхними слоями атмосферы и, обгорев, упал в океан.)

Это очень обеспокоило Королева, и он сейчас же посадил группу конструкторов за разработку независимой бортовой системы включения ТДУ - тормозной двигательной установки. Будущие космонавты получали возможность в случае необходимости включать ТДУ сами. И опять-таки будущее подтвердило дальновидность этой меры, как мы увидим из следующей главы.

Второй космический корабль был запущен как только подоспел следующий экземпляр ракеты - 19 августа 1960 года. В нем находились два "космонавта" - собачки Белка и Стрелка. Я присутствовал на пресс-конференции в Академии наук СССР, когда академик Василий Парин и биолог Олег Газенко "представляли" этих животных корреспондентам после успешного полета. Помню, как две симпатичные дворняжки смирно стояли на полированном столе в своих элегантных попонках, а вокруг сверкали "блицы" фотографов, стрекотали кинокамеры. Возможно, конечно, что Белка и Стрелка получили перед пресс-конференцией дозу чего-нибудь успокаивающего, но все равно было видно, как хорошо "воспитаны" были четвероногие космонавты.

И действительно, им уделялось громадное внимание. Дело в том, что людям, которых должны были отправить в космос на точно таких же кораблях-спутниках, предстояли исключительно тяжелые испытания. Начать с того, что две первых ступени ракеты - проще сказать, все ее двадцать двигателей - включались на старте одновременно. Таким образом, перегрузки на нижней ветви активного участка траектории были больше, чем у ракет обычной конструкции - например, у американских. Кроме того, в конце полета предстояло принудительное катапультирование - операция, мягко говоря, не очень комфортабельная, особенно для космонавта, только что пережившего невероятное физическое и нервное напряжение в опасном полете. Я сам много лет занимался парашютным спортом, сделал в общей сложности 207 прыжков. Но те два прыжка, которые я начинал катапультированием, останутся неприятным воспоминанием на всю мою жизнь. А ведь я катапультировался не с космического корабля, несущегося с огромной скоростью и занимающего в момент катапультирования произвольное положение, а со сравнительно безопасного самолета-тренажера; и не после тяжелой физической и моральной нагрузки, а после хорошего отдыха.

Как видите, значение собак в полетах космических кораблей было огромно. Группа космической медицины Академии медицинских наук СССР - позже превращенная в Институт космической медицины - и главный конструктор по обеспечению жизнедеятельности в космосе Воронин составили объединенную программу экспериментов над животными. По этой программе предстояло выполнить исследования и наблюдения над собаками, побывавшими в пяти-шести полетах. Вслед за собаками было рекомендовано отправить в полет человекообразную обезьяну - и в Сухумском обезьяньем питомнике уже были отобраны кандидаты в "космонавты". Но эту программу - кстати говоря, первую сколько-нибудь научную программу, разработанную в СССР для выполнения в космосе, - осуществить было не суждено.

Как всегда, тревога пришла из Америки. Там было объявлено, что суборбитальные полеты с человеком на борту состоятся весной 1961 года. И моментально начался переполох. Пересмотреть все программы! Ускорить! Нажать! Отменить все эксперименты, не связанные прямо с полетом человека! И обеспечить первенство советского человека в космосе!

Что ж, Королев пересмотрел, ускорил и нажал. Он решил провести еще всего два "собачьих" полета и потом сразу "человеческий". Возражать никто не смел: и медики, и тренеры будущих космонавтов знали, что не своей властью торопится Королев. Они тоже заторопились - и, как всегда в спешке, начались аварии и жертвы.

Первого декабря 1960 года очередная ракета унесла в космос корабль с собаками Пчелкой и Мушкой на борту. Но на следующий день произошла катастрофа: тормозная двигательная установка опять сработала неверно, капсула слишком круто вошла в плотные слои атмосферы и в них сгорела.

Это был тяжелый удар, но беда, как говорится, в одиночку не ходит. На следующий день после катастрофы Сергея Королева увезли в больницу с первым в его жизни сердечным приступом. А уже в больнице врачи определили, что он страдает и серьезным расстройством деятельности почек - заболеванием, очень часто приобретаемым в советских тюрьмах и лагерях.

Королева предупредили, что прежний темп работы после выписки из больницы равносилен для него смертному приговору. Вместе с тем врачи сказали, что не видят у него смертельных заболеваний, и длительный отдых после лечения может практически полностью вернуть здоровье.

Но длительный отдых в то время означал для Королева нечто вполне определенное: провал попытки обогнать американцев с выводом человека на орбиту. Сама по себе перспектива быть вторым в этой гонке нисколько не огорчала Королева - он всегда понимал невозможность долго оставаться первым. Но он понимал и то, как отреагирует на потерю космического "лидерства" Хрущев. Капризный владыка перестанет отдавать Королеву драгоценные военные материалы, срежет дальнейшие фонды, и после этого он, Королев, мало что сумеет сделать в оставшиеся ему, быть может, недолгие годы жизни.

Я здесь не пытался "реконструировать" думы Королева на основании его последующих действий, хотя эти действия были достаточно красноречивыми; я основываюсь на нескольких замечаниях конструктора, вошедших позже в его официальную посмертную биографию. Особенно горек лаконичный ответ Королева на вопрос некоего (не названного в биографии) кинооператора о ТОМ, чего не хватает Главному конструктору. Очень многого, - сказал Королев, - времени и здоровья".

Так или иначе, но Королев пошел ва-банк. Выйдя из больницы через три недели, он начал работать еще яростнее, чем раньше. До того он состязался со временем и с косной технологией; теперь вступил в поединок с самой смертью.

Но в первые месяцы 1961 года судьба, дотоле благосклонная, прямо-таки обрушилась на советских ракетчиков каскадом несчастий. В феврале были готовы для запуска две ракеты; одну выставили на старт с космическим кораблем, куда поместили радиофицированный манекен космонавта м собаку. При заполнении топливом потекла одна из мембран, и пришлось дать команду "всем в укрытие", так как несколько минут взрыв казался неизбежным. По счастью, ракета не взорвалась. Когда давление было снято и топливо нейтрализовано, Королев принял решение не откладывать старта, а заменить ракету второй за оставшиеся несколько часов. Он хотел победить судьбу. Однако не удалось и это. Ракета взяла старт, но одна из связок тут же отказала, и на орбиту корабль не вышел.

В советской печати и в биографии Королева нет и следов этого драматического запуска, но эпизод с заменой ракеты перед самым стартом нашел отражение в повести Ярослава Голованова "Кузнецы грома", опубликованной в журнале "Юность". Полагаю, что именно этот эпизод, как-то просочившийся в круги иностранных журналистов в Москве, дал пищу для упорных слухов на Западе о том, что какие-то советские космонавты погибли до полета Гагарина. Мне, во всяком случае, ничего не известно о такой трагедии.

Зато мне многое известно о гибели моего товарища по парашютному спорту - испытателя катапультной системы Петра Долгова. Он погиб, испытывая систему приземления будущих космонавтов.

Испытания проходили таким образом, чтобы имитировать реальную обстановку. На высоте 10 тысяч метров с тяжелого самолета сбрасывали герметическую шарообразную капсулу, в которой сидел парашютист, одетый точно так же, как будущий космонавт. Свободно падая на протяжении 3 тысяч метров, капсула набирала примерно такую же вертикальную скорость, какую должна была по расчетам иметь реальная кабина возвращающегося космического корабля. На высоте 7 тысяч метров автоматически взрывались болты выходного люка - этот люк, по выражению ракетчиков, "отстреливался" от капсулы. Через секунду срабатывала катапульта, выбрасывая парашютиста вместе с креслом. Открывался маленький вытяжной парашютик, затем несколько больший - стабилизирующий, - а на высоте около 4 километров наполнялся воздухом купол главного парашюта и одновременно кресло отделялось от парашютиста, который приземлялся обычным образом.

Перед тем, как Долгов занял место будущего космонавта и пошел на испытание катапультной системы, капсула дважды сбрасывалась с манекеном на борту. Оба раза все выглядело нормально, а сроки все поджимали и поджимали. Первоначально предполагалось закончить парашютные испытания к маю 1961 года, но американские сообщения заставили приблизить срок, и Воронин, в ведении которого была эта часть работы, получил приказ завершить программу к 1 марта. С небольшим опозданием, обычным для всей советской системы, он рассчитывал сбросить человека и "отчитаться". Может быть, поэтому испытание доверили сразу самому опытному из всех - Петру Долгову.

Этот веселый и храбрый человек имел на своем счету около 500 испытательных прыжков, в том числе немало скоростных, с катапультированием. Он катапультировался несколько раз с новых моделей самолетов, проверяя безопасность их аварийного покидания. Что случилось с Долговым на этот раз - для меня тайна. Но я знаю, что он приземлился мертвым в разорванном скафандре. Вероятнее всего, зацепился за что-то при выбрасывании из люка.

Дело в том, что между сбрасыванием манекена и человека в одних и тех же условиях есть большая разница. Это я говорю с полным основанием, ибо сам совершал испытательные прыжки. Манекен, например, совершенно неподвижен и стабильно остается в том положении, в котором был закреплен. Человек - нет. Даже если он великолепно тренирован и принимает четкую позу (а для катапультирования поза в кресле исключительно важна), он все равно не всегда "вписывается" в очертания манекена. Кроме того, никакой манекен не воспроизводит с полной точностью фигуру будущего испытателя. В советской практике никто не делает манекенов по меркам парашютиста, которому предстоит повторять прыжок. Манекены в Советском Союзе выпускаются в трех антропологических вариантах - No 1 (малая фигура), No 2 (средняя фигура) и No 3 (крупная фигура). Мне неизвестно, какие два манекена сбрасывались перед Долговым - сам же Долгов был человеком худощавым и не очень рослым. Тем не менее, там, где прошли манекены. Долгов вполне мог зацепиться за край люка при катапультировании.

Королев реагировал на гибель Долгова серией срочных и остроумных мер. Во-первых, он расширил люк корабля. Во-вторых, увеличил до двух секунд интервал между "отстреливанием" люка и срабатыванием катапульты. В-третьих... В-третьих, выбрал Юрия Гагарина кандидатом на первый космический полет.

Все будущие космонавты, отобранные в авиационных частях и начавшие специальные тренировки в 1960 году, были людьми невысокого роста и некрупного сложения. Это-то было необходимо с самого начала. Но и среди них Королев выбрал теперь почти самого маленького - Гагарина.

Правда, Герман Титов, совершивший полет вторым в августе 1961 года, был более хрупкого сложения, чем Гагарин, и даже чуточку ниже ростом. Но власти не согласились, чтобы Титов был первым космонавтом, потому что к этой высокой политической роли он, по мнению Хрущева, не по всем статьям подходил.

Тут, кстати, любопытно перечислить требования, предъявленные к первому космонавту. Главное требование звучало совершенно расистским образом: космонавт No 1 должен был быть чисто русским человеком по крови!

Как известно, в "интернациональном" Советском Союзе каждый гражданин имеет в своем внутреннем паспорте отметку о национальности - по крови предков, а не по религии. Дети от смешанных браков могут по достижении 16-летнего возраста выбирать - раз и навсегда - национальность одного из их родителей. И если, скажем, сын русского и армянки пожелает быть русским, то эта национальность будет вписана в его паспорт, и он до конца дней своих будет во всех официальных инстанциях считаться русским человеком. Даже если армяне вдруг попадут в немилость и начнут подвергаться каким-нибудь административным гонениям (как происходило в СССР с чеченцами, ингушами, калмыками, месхами, как до сих пор происходит с крымскими татарами и евреями), то данному человеку ничто не грозит: по паспорту русский - значит русский, а это национальность в Советском Союзе всегда наиболее "благоприятная".

Но в данном случае, при отборе космонавта для первого полета, советские нацисты пошли еще дальше. Нужно было, чтобы кандидат был не просто "русским по паспорту", а чтобы был он, так сказать, "стопроцентным арийцем", - то есть имел обоих русских родителей и предков второго колена тоже.

Поэтому, например, кандидатуры украинца Поповича, чуваша Николаева, наполовину украинца Быковского отпадали сразу. Их разрешено было использовать в последующих полетах, даже рекомендовалось использовать - для демонстрации "дружбы народов" в СССР. Но первым - первым должен был проложить путь в космос только чистокровный русский.

Этому требованию отвечали несколько кандидатов, проходивших тренировки. И первоначально предполагалось, что космонавтом No 1 будет Алексей Леонов - человек ловкий, способный, отличный летчик и профессиональный парашютист. Но Леонов был крупнее по фигуре, и после катастрофы с Долговым выбор Королева сузился. Оставались практически только двое - Гагарин и Титов, - но можно было думать также о Владимире Комарове, который был лишь незначительно крупнее этих двух.

И тут вступило в действие условие номер два - тоже отнюдь не технического и не медицинского характера. Оказывается, будущий космонавт обязательно должен был происходить из "рабоче-крестьянской" семьи. Хрущев предполагал организовать после первого полета международное пропагандное турне космонавта (Королев не мог об этом и мечтать) и намеревался получить дополнительный эффект, напирая на то, что вот, дескать, только советская система могла дать рабочему или крестьянскому сыну "путевку" в космос.

Здесь у Гагарина было преимущество и перед Титовым и, тем более, перед Комаровым. Он родился в деревне и происходил из "безупречных" крестьян. Титов, хотя тоже родился в деревне, был сыном "интеллигента" - сельского учителя. Это уже было не так хорошо. И Титов был сделан дублером Гагарина в первом полете. В случае какого-нибудь чрезвычайного обстоятельства сын сельского учителя все-таки мог лететь вместо крестьянского сына. Но вот Комаров уже никуда не годился - он происходил из семьи горожанина-интеллигента и сам был инженером.

Вот так произошел выбор первого космонавта. Я не уверен, что в тогдашней напряженной обстановке, когда неудачи шли за неудачами, когда открылся уже фамилией Долгова и список человеческих жертв, Юрий Гагарин очень радовался тому выбору. Ведь пока что из трех кораблей, моделировавших будущий "Восток", два не вернулись на Землю - один остался на орбите, другой сгорел в атмосфере. А тут еще предстоящее катапультирование, при котором погиб испытатель самого высокого класса...

Но такими мыслями, если они у него и были, Юрий Гагарин ни с кем не делился. Во-первых, в советских условиях никто не спрашивал мнения космонавта - ему просто приказывали лететь, и он с детства знал, что получить такой "приказ Родины" - высокая честь, а отказаться от его выполнения - несмываемый позор. Во-вторых, если бы будущий космонавт проявил повышенный интерес к вопросам безопасности космического полета, к степени риска и так далее, то его сразу заподозрили бы в трусости и в два счета отстранили от подготовки. Карьера таких людей в СССР - которые "не сумели", "не выдержали" - кончена. Поэтому при начальстве кандидаты в космонавты изображали бодрость, старались особенно не умничать и запоминать как можно лучше все, что им преподносилось на уроках и тренировках. Кроме того, будущие "покорители космоса" знали, что от них в полете ровно ничего не будет зависеть. От манекенов или подопытных собак они будут отличаться только тем, что будут поддерживать словесную радиосвязь в полете и расскажут потом о своих впечатлениях.

Главный конструктор космических кораблей - так именовали Сергея Королева при официальных обращениях к нему - относился к кандидатам в космонавты с покровительственным добродушием. В неслужебных разговорах называл их "орелики", а в их отсутствие говорил "кролики-орелики", вовсе не намекая на трусость космонавтов, а только на то, что они служат подопытными кроликами для него и его коллег. Впрочем, ни один человек на свете так не желал безопасного возвращения космонавтов и ни один столько не делал для их безопасного возвращения, как Королев.

Но в то же время Королев, сам работавший "на полный износ" и рисковавший жизнью, считал риск возможным и необходимым в космонавтике - особенно в той авантюрной космонавтике, в которую был теперь вовлечен силою событий. Очень характерно в этом смысле его письмо к жене с космодрома, приводимое в официальной биографии (оно написано позже того времени, о котором сейчас идет речь, но смысл от этого не меняется). "Наш девиз: беречь людей, - писал Сергей Королев. - Дай-то нам Бог сил и уменья достигать этого всегда, что, впрочем, противно закону познания жизни. И все же я верю в лучшее, хотя все мои усилия и мой разум и опыт направлены на то, чтобы предусмотреть, предугадать как раз то худшее, что подстерегает нас на каждом шагу в неизведанное".

Теперь уже можно утверждать, что такой решительный склад характера Королева был главной причиной его успехов - как, впрочем, и неудач. Успехов было больше, чем неудач, потому что Королев был феноменально одаренным инженером и, действительно, часто умел "предугадывать" опасности. И таким же блистательным специалистом был его первый помощник Воскресенский.

Шел март 1961 года, и американская "угроза" все нарастала. Королева словно гнал демон Времени. Он проводил дни и ночи в цехах, где шла сборка ступеней ракеты и очередного корабля. Видя, как надрывается "главный", люди тоже работали до исступления. Королев ходил грозный, как туча, и, хотя говорил нарочито тихо, навевал на окружающих форменный ужас. Вот соответствующий отрывок из официальной биографии - заметьте, что автор биографии совсем не хотел подтверждать вышесказанного. Но... читайте сами:

"Подготовка к полету человека в космос была в разгаре. Конструкторы дневали и ночевали на предприятии. При любой неполадке Сергей Павлович немедленно отправлялся на место происшествия. Как-то он обнаружил, что на корабле отсутствует деталь, нужная для тренировки. Он не возмутился, не вскипел, а только показал ведущему инженеру на циферблате часов цифру "9":

- Чтобы завтра к девяти ноль-ноль деталь была.

К утру все было в порядке..."

Все понимали, что если Королев жертвует собой (а состояние его здоровья было всем известно), то он сотрет в порошок всякого, кто нерасторопностью или просто не полным напряжением сил задержит подготовку хоть на минуту.

В результате такого штурма в марте были готовы еще две ракеты со спутниками. Неудача с запуском хотя бы одной из них означала почти наверняка, что американцы выйдут в космос первыми - ведь пока что в активе был лишь один успешный орбитальный полет с животными и три неудачи.

Поэтому Королев теперь решил ограничиться самым элементарным запуском - на один виток; и если этот запуск дважды будет удачным, то повторить его абсолютно так же в третий раз - но уже с космонавтом на борту. Первые четыре таких корабля запускались на сутки каждый - к семнадцатому витку они выходили снова в позицию для посадки на территорию СССР. После третьего витка посадка на советскую территорию становилась невозможной, и нужно было ждать семнадцатого оборота, наступавшего через сутки.

Девятого и двадцать пятого марта 1961 года каждая из ракет сделала по витку вокруг земли. Помещенные в них собаки и манекены космонавта благополучно приземлились на парашютах, причем собаки прикреплялись к манекенам, и для их катапультирования применялась точно такая же система, как для будущего космонавта. Вообще эти два полета были выполнены с повторением самых мельчайших деталей, без каких-либо изменений. Тем временем шел монтаж следующей, абсолютно такой же ракеты для запуска следующего, совершенно такого же корабля-спутника. Только вместо манекена с привязанной к нему собакой в кресле должен был сидеть космонавт.

Об успехе мартовских запусков было широко объявлено в советских газетах. Это привело в возбуждение аккредитованных в Москве иностранных журналистов - они понимали, что Советский Союз постарается запустить человека на орбиту раньше американцев, и ждали, что это произойдет со дня на день. Корреспонденты приставали по телефону ко всем известным им ученым - вплоть до тогдашнего президента Академии наук А. Н. Несмеянова, по профессии химика, не имевшего никакого отношения к космическим полетам и часто ничего не знавшего о предстоящем запуске. Но, видимо, кто-то из советских специалистов, то ли шутки ради, то ли "по поручению", дал какому-то иностранцу "информацию". Журналист бросился к телефону - и последствия оказались печальными.

Утром 12 апреля 1961 года, по дороге в редакцию, я купил в московском уличном киоске единственную доступную советским гражданам иностранную газету на английском языке - лондонскую "Дейли уоркер" (ныне "Морнинг стар"). На первой странице в глаза бросался огромный заголовок, сообщавший о том, что в Советском Союзе запущен в космос человек.

Вокруг меня сейчас же собралась толпа, потребовали переводить. Я с большим трудом стал пересказывать длинное сообщение корреспондента "Дейли уоркер" Денниса Огдена из... Москвы.

Г-н Огден писал, что космический корабль с человеком на борту сделал три оборота вокруг земли и совершил посадку на советской территории; что космонавтом был "сын известного советского авиаконструктора"; что он вернулся из космоса тяжело больным, и лучшие кремлевские врачи собраны у его изголовья.

"Вранье?", "Не может быть!" - кричали вокруг. В советских газетах за этот день не было никакого сообщения. Я пожал плечами и спустился в метро, предпочитая не ввязываться в разговор на столь опасную тему, как оперативность и достоверность информации в СССР и странах Запада. Размышляя над сообщением, я все же приходил к выводу, что оно было неправдой. И первое, что меня насторожило, было упоминание "сына известного советского авиаконструктора". Речь могла идти только об одном человеке - Владимире Ильюшине, сыне Сергея Ильюшина, создателя советских самолетов "ИЛ". Владимир Ильюшин, молодой летчик-испытатель самой высокой квалификации, мог быть космонавтом. Он очень невысок ростом, легок и в то же время физически крепок. Но все дело в том, что Ильюшина я знал лично, бывал у него в доме. Насколько мне известно, он космонавтом не был. А кроме того, я припомнил, что Владимир Ильюшин и корреспондент "Дейли уоркер" Деннис Огден живут рядом, в одном и том же квартале на Ленинградском проспекте. Огден мог знать В. Ильюшина. Он мог позвонить ему для проверки попавшей ему в руки "сенсации". И выяснить, что Ильюшин болен и находится в госпитале. А в госпитале он и вправду был: врезался в столб на своем автомобиле и сломал ногу.

Было бы чрезвычайно любопытно выяснить, знал ли Д. Огден (ныне живущий в Англии) Владимира Ильюшина, звонил ли ему 11 апреля 1961 года и вообще, откуда он взял версию о "сыне известного советского авиаконструктора", облетевшем землю три раза и вернувшемся больным. Боюсь только, что г-н Огден вряд ли захочет отвечать на такие вопросы. Журналисты на Западе вообще не любят отвечать на вопросы об источниках информации, а коммунистические журналисты - в особенности.

Неверным выглядело в сообщении "Дейли уоркер" и другое - количество витков. От друзей, работавших с Королевым, я знал, что предполагается точная копия мартовских "собачьих" запусков - то есть один виток и посадка в районе старого ракетного полигона Капустин Яр. Как могло быть три витка?

Приехав в редакцию, я показал газету товарищам, и мы дружно решили, что сообщение Денниса Огдена - чепуха. А через десять минут после разговора в редакционную комнату ворвался сотрудник, крича: "Скорее к радио! Космический полет с человеком!"

Действительно, по радио передавали, вперемешку с торжественными фанфарами, сообщение о том, что сегодня, то есть 12 апреля 1961 года, в 9 часов утра с минутами, запущен космический корабль "Восток" с космонавтом Юрием Гагариным на борту. Через некоторое время последовало столь же торжественное сообщение, что космонавт благополучно приземлился.

Мы были потрясены совпадением. Кто-то пошутил на тему об оперативности западной прессы, сообщающей о событиях в СССР за сутки до того, как события происходили. Кто-то вспомнил о брандмейстере, бравшемся мгновенно ликвидировать любой пожар при условии, что ему сообщат о пожаре за пятнадцать минут до того как загорится. Но все чувствовали какое-то смущение - тем более, что газета "Дейли уоркер" ведь считалась нашей, она коммунистическая. Мы удивлялись и тому, что бдительная советская цензура пропустила этот номер "Дейли уоркер" в продажу за два часа до того, как было объявлено о полете Юрия Гагарина.

Мне не терпелось выяснить, что же на самом деле случилось. Начал звонить друзьям, работающим у Королева. Никого из них в Москве не было.

Впоследствии эти друзья в один голос уверяли меня, что сообщение в западной прессе (не только в "Дейли уоркер") было вымыслом, что оно просочилось через кого-то, кто мог знать о подготовке запуска в те дни, но в то же время не был осведомлен о деталях. Как и следовало ожидать, слухи о "догагаринском" полете распространились в стране очень широко и обогатились самыми невероятными подробностями. Властям даже пришлось выпустить особое сообщение, что эти слухи неверны и что летчик Ильюшин, будто бы совершивший полет в космическом корабле, на самом деле попал в автомобильную аварию и лечится на китайском курорте Ханчжоу. Последнее, подтверждаю от себя, было чистой правдой.

Анализируя все тогдашние события, я и сегодня склоняюсь к тому, что никакого "догагаринского" полета с человеком - с Ильюшиным или еще кем-либо - не было. И не только потому, что доверяю моим друзьям-специалистам, но и по ряду других обстоятельств.

Например, не подлежит сомнению, что Юрий Гагарин летал именно в то время, когда полет был объявлен. Иными словами, Королев настоял, чтобы объявление по радио было сделано сразу после выхода "Востока" на орбиту, а не после приземления.

Можно понять, почему власти пошли на предложение Королева сразу объявить о вылете Гагарина. Ведь если бы о нем объявили пост-фактум, было бы трудно доказать, что полет вообще имел место. А так зарубежные радиоустановки могли принимать сообщения Гагарина, могли подтвердить всему миру, что человек говорил действительно из космоса. Если бы кто-то летал до Гагарина, то об этом опять-таки было бы объявлено по выходе на орбиту. Наконец, если допустить, что полет почему-либо не был объявлен, и его неудачный исход привел к решению умолчать о нем, то уж о вылете Гагарина, во всяком случае, не сообщили бы до его приземления!

Далее. В 1961 году отношения между Хрущевым и Мао Цзэ-дуном были уже далеко не блестящими. Совершенно исключается, чтобы Хрущев принял решение "спрятать" больного космонавта в Китае, тем самым открыв именно китайцам такую важную тайну, как неуспех первого космического полета. Одно это соображение, вместе с тем неоспоримым фактом, что В. Ильюшин действительно лечился на китайском курорте, начисто опровергает часть версии, относящуюся к нему.

Весь конфуз с заграничными сообщениями о каком-то неудачном полете проистекает из советской секретности, порождающей и слухи, и газетные "утки". Причем виноватыми в таких случаях всегда оказываются в СССР "стрелочники". В данном случае вина была возложена на тех нерадивых цензоров, которые пропустили в продажу тот злосчастный номер "Дейли уоркер". По слухам, в почтовой цензуре был устроен настоящий погром. А вскоре после этого покинул Москву и корреспондент "Дейли уоркер" Деннис Огден. Советское начальство стало относиться к нему холодно...

Пятнадцатого апреля в Доме Ученых на Кропоткинской улице в Москве состоялась пресс-конференция Гагарина. Председательствовал на ней Президент Академии наук химик Несмеянов. О его скором преемнике Мстиславе Келдыше никто тогда не знал: ему, "Теоретику Космонавтики", так же, как и "Главному Конструктору" Королеву, чьи титулы без фамилий всячески склонялись в печати, запретили даже появляться в зале. А позади Гагарина и академика Несмеянова сидел за столом пресс-конференции рослый симпатичный человек, лицо которого можно даже увидеть на фотографиях, опубликованных 16 апреля 1961 года в советских газетах. Имя этого человека нигде не значилось, но мы-то, научные журналисты, узнали его сразу: то был главный цензор по космосу Михаил Галактионович Крошкин.

Этот человек появился на нашем горизонте в конце 1957 года, сразу после запуска первого спутника. Появился он таинственным, типично советским способом. Цензоры всех газет, журналов и радио получили инструкцию не пропускать в печать никаких сообщений, касающихся космоса, без предварительной визы "товарища Крошкина". А на вопрос "кто такой товарищ Крошкин?" цензоры уклончиво отвечали, что "он сидит на Молодежной улице, в Советском комитете по проведению Международного Геофизического года". И правда, он там сидел, только на его двери значилась не фамилия "Крошкин", а знаменитая надпись "посторонним вход воспрещен", украшающая дверь любого цензора.

С развитием космических событий работы у Крошкина, естественно, все прибавлялось, и вскоре у него появился сотрудник, некто Хлупов. Потом еще один, еще... Скоро это уже было целое учреждение - только без названия. Часто туда приходилось писать письма: направлять на просмотр статьи, отвечать на запросы об авторах и источниках и так далее. В таких случаях письма адресовали так: "В Советский комитет МГГ (Международного Геофизического года). Тов. Крошкину".

Потом Международный Геофизический год кончился - а учреждение Крошкина осталось. Его надо было срочно как-нибудь назвать. И название придумали такое: "Междуведомственная Комиссия по исследованию и использованию космического пространства при Академии наук СССР". С Молодежной улицы "комиссия" перебралась в здание научно-исследовательских институтов Академии наук по улице Вавилова, 18. Теперь все статьи по космосу стали направляться на предварительную цензурную проверку по этому адресу.

В былые времена сотрудники редакций - не обязательно даже главные редакторы или ответственные секретари - довольно просто проникали к Крошкину. Ему звонили по телефону и говорили: "Михаил Галактионович" (а то и "Миша"), у меня срочный материал, я подъеду". И Крошкин, персонально человек неплохой и добродушный, обычно отвечал: "Занят я очень, да уж ничего не поделаешь - приезжайте". И нередко Крошкин быстро просматривал статью в вашем присутствии и ставил в верхнем уголке первой страницы свою подпись. Этого было совершенно достаточно для любого цензора Главлита (общей цензуры): мистическим образом подлинная подпись Крошкина была известна им всем и не требовала даже повсеместно необходимой в СССР печати.

С переездом "комиссии" Крошкина на улицу Вавилова все коренным образом изменилось. О просмотре статей в присутствии представителя редакции нельзя было уже и мечтать. В отличие от Советского комитета МГГ, вход в здание институтов Академии наук был строго по пропускам, и пропуска заказывались редакционным работникам лишь в исключительных случаях. Обычно вы просто сдавали пакет охране у дверей, а при особой срочности к вам спускалась секретарша из "комиссии", чтобы выслушать слезные мольбы о необходимости быстрой проверки и ответить, что "мы вам сообщим".

Затем, статьи на проверку Крошкину должны были теперь подаваться с соблюдением множества формальностей. Текст следовало высылать в двух экземплярах, один из которых навечно оставался в анналах "комиссии". И прилагать письмо по особой форме, где обязательно указывать: подлинное имя автора (если статья подписана псевдонимом); место его работы и занимаемую должность; источники информации. Так оно ведется и по сей день.

И вот 15 апреля 1961 года "наш" Михаил Крошкин восседал в президиуме пресс-конференции. Его работа заключалась в том, что он шепотом диктовал Гагарину - и Президенту Академии наук тоже - ответы на вопросы корреспондентов, И они говорили именно то, что он им велел.

Это сразу же привело к абсурдным ситуациям. Например, Крошкин имел инструкцию не разглашать на пресс-конференции того факта, что Гагарин приземлился отдельно от корабля, с парашютом (мы помним, что это решение было вынужденным, неприятным для Королева, который знал, что американские астронавты не будут покидать своих капсул). И на прямой вопрос одного из корреспондентов "как же вы все-таки приземлились?" Гагарин под диктовку Крошкина стал давать какие-то сбивчивые пояснения насчет того, что, дескать, конструкция корабля допускала разные варианты приземления.

Гораздо позже, после полета корабля "Восход-1" в октябре 1964 года, было гордо объявлено, что в этом полете космонавты впервые приземлились в капсуле, без индивидуального парашютирования. Но инерция советской секретности такова, что и в 1969 году, проверяя биографию Королева, написанную П. Асташенковым, цензура не пропустила прямого утверждения о том, что Гагарин катапультировался. В одном месте биографии цитируются пояснения Королева будущим космонавтам: "Космонавт может приземлиться, находясь в кабине, но он может (выделено мною. - Л. В.) и покинуть корабль. Мы предусмотрели вариант, когда космонавты будут приземляться отдельно от спускаемого аппарата". Хотя все эти "может" и "предусмотрели вариант" звучат нарочито неопределенно, смысл как-будто понятен: Гагарин и остальные после него будут катапультироваться. Но дальше, когда биограф Королева описывает завершение первого космического полета, его руку снова останавливает цензор. Мы читаем: "Юрий и корабль приземлились в 10 часов 55 минут у деревни Смеловка, недалеко от Саратова".

Юрии И корабль! Понимай, как знаешь...

Во время работы над этой книгой я узнал из газет, что советское Агентство печати "Новости" продало американскому издательству для публикации в США книгу о советских исследованиях космоса, написанную моим коллегой и добрым знакомым Евгением Рябчиковым. Буду очень рад, если цензура разрешит, наконец, Рябчикову сказать четко и ясно, что Гагарин катапультировался на высоте 7 тысяч метров и приземлился с парашютом отдельно от капсулы. И что ни один последующий космонавт, летавший на кораблях серии "Восток", не приземлялся вместе с капсулой. Я был бы просто счастлив, если бы честному журналисту Евгению Ивановичу Рябчикову, знающему все детали ничуть не хуже меня, разрешили также рассказать, почему был выбран столь опасный и тяжелый метод приземления. Но на это надежды у меня мало.

Королев мог радоваться: он еще раз сумел перехитрить судьбу и обойти американцев на 23 дня (первый вылет Алана Шепарда на "Меркурии" состоялся 5 мая 1961 года). Очень много людей во всем мире - не только в Советском Союзе - думали, что американцы "отстали", что они колоссальным напряжением сил сумели "кое-как" запустить человека - даже не на полную орбиту. Странным образом, мало кому приходило в голову, что ведь этот американский полет был открыто объявлен наперед, что именно так он и планировался. Впрочем, большинству советских граждан это и не могло прийти в голову, ибо цензура в Советском Союзе тщательно вычеркивала все упоминания о предстоящих и объявленных в Америке запусках. Это я знаю по собственному опыту.

Но Королев, понятное дело, знал все - и отнюдь не радовался. На поздравления он отвечал раздраженным кивком головы. Действительно, радоваться было особенно нечему. Гагарин, его "кролик-орелик", поехал в турне по всему миру, сопровождаемый свитой агентов тайной полиции. Но Королеву не разрешен был выезд за границу даже под таким конвоем. Остаток жизни виделся ему достаточно ясно: сумасшедшая работа, безнадежная гонка с мощным соперником, которая обязательно - и скоро - будет проиграна, полная безвестность, невозможность встретиться с иностранными коллегами даже на советской территории. Деньги и секретные, без объявления в газетах, награды? На что они, если здоровье все хуже и хуже?

21 июня 1961 года в Америке состоялся второй суб-орбитальный полет. Вирджил Гриссом должен был вылететь на день раньше, но по какой-то технической причине его старт был отложен. Об этом сообщили американские газеты, и советская печать сейчас же дала сообщение о "неполадках" с предстоящим вылетом. Мой друг, докладывающий Королеву бюллетень иностранной прессы за этот день, рассказал о реакции Главного конструктора. "Представляешь, - буркнул Королев, - заметку в нашей газете, что вот, мол, вылет "Востока-2" назначен на сегодня, но из-за технической неполадки переносим его на завтра". Товарищ мой невольно рассмеялся, но Королев взглянул на него волком и грубо оборвал: "Чего смеешься - плакать надо!"

С подготовкой следующего "Востока" Королев не торопился. Предполагалось, что будет сделано три витка вокруг земли, поскольку именно на такую длительность планировали свой следующий полет американцы. Но после третьего витка невозможно было посадить космонавта ни в районе космодрома, ни в Заволожье, у Капустина Яра. Королев собирался поэтому изменить наклонение орбиты к плоскости экватора и договорился с академиком Келдышем о новых траекторных расчетах. При той электронно-вычислительной технике, какой располагал в 1961 году Советский Союз, это была работа на несколько месяцев. Конструктор позволил себе даже уехать на берег Черного моря, чтобы побыть с женой и дочерью, отдохнуть хоть немного от изматывающей ежедневной горячки.

Но в середине июля Хрущев настиг Королева и там. Он вызвал его в свой летний черноморский дворец - якобы для того, чтобы сообщить о награждении медалью "Золотая Звезда" - уже второй по счету. Мы теперь знаем, что награждение это было "оформлено" секретным Указом Президиума Верховного совета СССР от 17 июля 1961 года, нигде и никогда не опубликованным. Но "Золотая Звезда" была лишь предлогом. Истинная цель Хрущева была иная. Он в "дружеской", но достаточно твердой форме потребовал, чтобы следующий советский космический полет состоялся не позднее первой половины августа - через месяц или еще раньше!

Королев объяснил диктатору, что спешить нечего, - американцы наверняка ничего больше не запустят с человеком до конца года, они объявили, что будут запускать на орбиту пока обезьян. Королев мог также сообщить про планируемые в США запуски спутников "Мидас" на продолжительность жизни в 100 тысяч лет, но значение этих запусков было научное, не пропагандистское, и Хрущева они не интересовали.

Что именно интересовало Хрущева, Главный конструктор так и не понял. Но было ясно, что существовала какая-то причина, в силу которой он, Королев, должен был мчаться в Москву и начинать очередной "штурм".


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 ]

предыдущая                     целиком                     следующая