09 Dec 2016 Fri 12:35 - Москва Торонто - 09 Dec 2016 Fri 05:35   

Русскую психологию характеризуют не художественные вымыслы писателей, а реальные факты исторической жизни.

Не Обломовы, а Дежневы, не Плюшкины, а Минины, не Колупаевы, а Строгановы, не «непротивление злу», а Суворовы, не «анархические наклонности русского народа», а его глубочайший и широчайший во всей истории человечества государственный инстинкт.

Всякая литература живет противоречиями жизни, — а не ее нормальными явлениями. Всякая настоящая литература есть литература критическая . В тоталитарных режимах нет критики, но нет и литературы. Литература всегда является кривым зеркалом народной души. Наша литература в особенности, ибо она родилась в эпоху крепостничества, достигла необычайной технической высоты и окрасила все наши представления о России в заведомо неверный цвет. Но в такой же цвет окрасила их и русская историография.

Фактическую сторону русской истории мы знаем очень плохо — в особенности плохо знают ее профессора русской истории. Это происходит по той довольно ясной причине, что именно профессора русской истории рассматривали эту историю с точки зрения западно-европейских шаблонов. Оценка же русской истории с точки зрения этих шабло н ов правильна в такой же степени, как если бы мы стали оценивать деятельность Менделеева с точки зрения его голосовых связок. Или: культуру Эллады с точки зрения Империи. Или Империю Рима с точки зрения Праксителя. Или промышленность САСШ с точки зрения цыганского табора. Русские историки пытались измерить: версты килограммами и пуды — метрами. Запутались сами, запутали и нас. В результате всего этого мы в эмиграции, не имеем ни одного политического течения, которое было бы русским — не по названию, а по смыслу.


ПОЛИТИКА ПОДКИНУТОГО СЛОЯ


Русская политическая мысль может быть русской политической мыслью тогда и только тогда, когда она исходит из русских предпосылок — исторических и прочих. Универсальной политической мысли не может быть, как не может быть политической мысли, в равной степени применимой для Готтентотии и для Великобритании. Можно говорить об общности политической судьбы и политической психологии Швеции и Норвегии, но нельзя говорить об общности такого гигантского явления, каким является Россия, с каким бы то ни было иным историческим явлением мира. Между тем вся русская политическая мысль является результатом заимствованных извне шаблонов мышления, фразеологии, терминологии и политики.

Всю сумму оттенков русской политической мысли можно разделить на три основные группы, в которые будут укладываться все имеющиеся в наличии политические партии России.


А. УТОПИЧЕСКАЯ ГРУППА


Основное положение: обобществление средств производства, — то есть отрицание частной собственности и частной инициативы. Исходные теоретические пункты: у марксистов — Карл Маркс со всеми его предшественниками. У «умеренных социалистов», типа эс-эр, — Фурье, Сен-Симон и прочие. У солидаристов — Шпан, Сартр и прочий «персонализм».

У марксистов «орудия производства» подвергаются социализации, у умеренных социалистов — огосударствлению, у солидаристов они становятся «функциональной собственностью». Во всех трех случаях это означает диктатуру бюрократии, — социалистической или функциональной, это, конечно, совершенно безразлично. Практически безразлично и то, из какого именно гнилого яйца в инкубаторе умирающей Европы высижена та или иная разновидность обобществления.

Это — самая сильная группа среди русской интеллигенции и группа в наибольшей степени «оторванная от народа». Группа, наиболее «убежденная» в своей правоте и наиболее способная к проявлению крайнего насилия над любой волей и над любыми интересами народа. Психологически — это тип людей, которые шли на собственную смерть, чтобы во имя «освобождения народа» убить его Царя-Освободителя.

Ее социальный состав: от князей и миллионеров (Кропоткин, Гоц, Бухарин) до профессиональных уголовников (Котовский и пр.). По самому своему существу эта группа должна была бы быть объектом психиатрии.


Б. РЕСПУБЛИКАНСКО-БУРЖУАЗНАЯ ГРУППА


Основное положение: перенесение в Россию парламентарного образа правления, как уже «проверенного опытом передовых государств». Социальный состав: профессора, проведшие всю свою жизнь над зубрежкой этого опыта и страдающие клинической степенью близорукости. Только клинической степенью близорукости можно объяснить тот факт, что полный провал «проверенного опытом» парламентарного управления в России, Венгрии, Германии, Италии, Испании, Польше, Португалии, Франции (деголлизм) называется «опытом передовых государств». Этот опыт находится, можно сказать, под самым носом, или даже еще ближе. Парламентарные методы управления привели к полному политическому, экономическому и моральному маразму почти все страны Европы, и мир стремится к авторитарному правительству. Если исключить мелкие страны, находящиеся вне больших исторических путей и англосаксонские государственные образования, отделенные от этих путей проливами или океанами, то почти весь остальной мир стремится к авторитарному правительству. Диктатура — военная, как в Испании, партийная, как в СССР, Германии и пр., профессорская, как в Португалии, — это есть только изнанка естественного стремления всякого человека к какой-то определенности. Отринув определенность монархии, три четверти человечества пошли искать определенности в диктатуре — и, вместо хлеба, получили камень. Но профессорская группа этого, конечно, не видит.

Философские корни группы: позитивисты Огюста Конта. Идеал — буржуазная республика неизвестного типа. Во Франции их было три, сейчас доживает свой век четвертая и вырисовывается военная диктатура ген. де Голля. «Опыт передовых стран Европы» пока поддерживается миллиардами и оружием САСШ.

Это самая слабая группа эмиграции. Кроме эрудиции, она не имеет ничего. Ее эрудиция ничего не стоит. Группа будет бесследно смята между утопизмом и консерватизмом, как ее предшественники были бесследно смяты в 1917 году.


В. ПРАВАЯ, КОНСЕРВАТИВНАЯ, УСЛОВНО-МОНАРХИЧЕСКАЯ ГРУППА


Та, которая больше всего оперирует термином «русскости» и которая представляет собой слой наиболее удаленный от интересов русского народа. Ее социальный состав: дворянство и служилый слой. Ее философские корни: никаких. Ее историческое происхождение: заимствованное непосредственно из Польши крепостное право, период которого группа считает периодом величайшего «расцвета России». Отсюда — Петр Первый, символизирующий начала шляхетства и рабства, и Екатерина Вторая, тоже только символизирующая апогей и того и другого, названы «Великими». Александр Второй такого отличия не получил.

Это — наибольшая количественно группа и самая слабая культурно. Она «признает» монархию и выполняет монархические обряды. Но если можно будет обойтись без монархии, — например, на путях военной диктатуры, — она постарается обойтись.

Однако, именно из служилого элемента этой группы откололся «штабс-капитанский элемент», который и является реальным автором этой работы. Ибо: определяет не личность, а среда, и не автор, а история. Если для данных положений не найдется «среды», или если они не будут соответствовать истории, — они останутся плодом литературных ухищрений отдельного графомана. Если найдется среда, то эти же положения могут стать исходным пунктом к нашему возвращению к себе, домой, на родину — после двухсот пятидесяти лет и философских и физических скитаний по философическим и физическим задворкам Европы. Все зависит от того, найдется ли у нас — и в эмиграции и в России — — слой. который смог бы покончить с вековой «оторванностью интеллигенции от народа» и стать правящей и культурной элитой, выражающей национальную индивидуальность России, а не случайные находки в подстрочных примечаниях к европейской философии и не собственные сословные или классовые вожделения.


ОТОРВАННОСТЬ ОТ НАРОДА


Эту фразу, в том или ином ее варианте, повторяет весь русский образованный слой, начиная с Карамзина: «Мы стали гражданами мира, но перестали быть гражданами России». Эта «оторванность от народа» или «потеря русского гражданства» оценивается нами, как некая абстракция, очень далекая от нужд и забот сегодняшнего дня. Нечто вроде четвертого измерения геометрии Лобачевского или квадратного корня из минус единицы. Однако, факт русской революции вызвал такую сумму нужды и забот, горя и крови, что об этой «абстракции» стоило бы подумать совершенно всерьез.

«Оторванность от народа», «пропасть между народом и интеллигенцией», «потеря русского гражданства» и прочее заключается вот в чем:

интересы русского народа — такие, какими он с а м их понимает, заменены: с одной стороны, интересами народа — такими, какими их понимают творцы и последователи утопических учений, и, с другой стороны, интересами «России», понимаемыми, преимущественно, как интересы правившего сословия.

Одна сторона предполагает, что Карл Маркс лучше знает, в чем заключаются интересы русского народа, чем сам этот народ, и, с другой стороны, интересы поместного слоя кое-как прикрываются интересами «России», «славой русского оружия», блеском Двора, экзотичностью «потешных марсовых полей» и прочим в этом роде. Срединную позицию занимают люди, которые полагают, что Бенжемен Констан, или Леон Буржуа, или кто-нибудь в этом роде — они-то и знают, чего именно хочет русский народ, или, точнее, что именно ему нужно и какими путями достичь реализации желаний или нужд русского народа. Один из частных, но химически наиболее чистых примеров такой рецептуры представляет собою поездка немца Гастхаузена, «открывшего» русскую общину и лет на восемьдесят затормозившего ее ликвидацию.

Все эти течения не отдают себе отчета в том, что русский народ — помимо чисто физиологических потребностей, свойственных всем людям, всем млекопитающим, всем позвоночным, и так далее, — имеет совершенно определенные, ему одному свойственные идеалы, цели и методы. Но так как этот народ не имеет интеллигенции, образованного класса, правящего класса, ведущего класса, который отражал бы не воздушные замки марксизма и не растреллиевские дворцы дворянства, а реальные устремления русских изб, то русский народ не имеет адекватного ему национального, культурного и политического оформления, потерянного в 18-м веке.

Русская интеллигенция должна быть перевоспитана в русском духе. И так как это перевоспитание почти невозможно, то дело идет о создании новой русской интеллигенция, которая, конечно, не может родиться по заказу. Если перевоспитание одного человека, по крайней мере взрослого человека, есть вещь практически невозможная — «перевоспитание» тысячелетней нации есть совершеннейший абсурд.


РУССКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ


Русская историография за отдельными и почти единичными исключениями есть результат наблюдения русских исторических процессов с нерусской точки зрения. Кроме того, эта историография возникла в век «диктатуры дворянства» и отражает на себе его социальный заказ — и сознательно и также бессознательно.

Таким образом в русское понимание русской истории был искусственно, иногда насильственно, введен целый ряд понятий, которые, по формулировке В. О. Ключевского, «не соответствовали ни русской, ни иностранной действительности», то есть не соответствовали никакой действительности в мире: пустой набор праздных слов, заслоняющий собою русскую реальность. С одной стороны, питомцы западно-европейских кафедр кое-как переводившие «иностранные речения» на кое-какую французско-нижегородскую мову, с другой стороны — питомцы дворянских усадеб, почти начисто забывшие русский язык. Пушкинская Татьяна «изъяснялася с трудом на языке своем родном».

Социальный заказ победившего социального слоя, понятия, не соответствовавшие никакой действительности в мире, язык, в котором не было места для обозначения чисто русских явлений, — все это привело к тому, что любой труд по истории России переполнен сплошными внутренними противоречиями — не говоря уже о полном несоответствии этих трудов с элементарнейшими фактическими данными русской истории»

Левые историки предпочитают сообщить своим читателям заведомую неправду. Правые вынуждены вилять. В качестве истинно классического примера последнего метода научно исторической оценки я приведу мнение о Петре Первом Льва Тихомирова — теоретика и историка русского монархизма.

На стр. 161 второго тома своей «Монархической Государственности» [1] Л. Тихомиров пишет:

«Я глубоко почитаю его гений и нахожу, что он не в частностях, а по существу делал именно то, что было нужно».

Итак — «гений». И кроме того, «гений», связь которого с нацией была «исключительно тесной». Так отдает Лев Тихомиров дань официальной фразеологии . И, отдав дань, делает некоторые выводы.

«Учреждения Петра были фатальны для России и были бы еще вреднее , если бы оказались технически хороши. К счастью, в том виде, в каком их создал Петр, они были еще неспособны к сильному действию».

И, еще дальше:

«Исключительный бюрократизм разных видов и полное отстранение нации (а где же «исключительная связь с нацией»? — И. С.) от всякого присутствия в государственных делах делают из якобы «совершенных» учреждений Петра нечто в высокой степени регрессивное, стоящее и по идее и по вредным последствиям бесконечно ниже московских управительных учреждений» (Т. 2, стр. 163).

Итак: «реформатор», создавший учреждения бесконечно худшие, чем прежние. «Гений», задумавший «фатальные учреждения», «гений», у которого, слава Богу, не хватило гениальности сделать эти «учреждения» «технически хорошими». В. Ключевский горестно повествует о том, как все послепетровские правительства пытались как-то выпутаться из «петровской традиции» и противоречит себе так же, как и Л. Тихомиров. С одной стороны — «гений», с другой — «хороший плотник, но плохой государь». О стратегическом «гении» и говорить нечего.

Умели ли Л. Тихомиров и В. Ключевский логически мыслить? Надо полагать — умели. Могли ли они не заметить их общей оценки «гения» и тех примеров и выводов, которые сами же они делают? Вероятно, — замечали. Но с одной стороны, был «социальный заказ» и, с другой, какая-то тяга и к правде и к логике. Вот откуда и идут логические несообразности наших историков.

Для Народно-Монархического Движения эпоха Петра и его «реформ» является исходной идейной точкой, точкой отталкивания: именно в эту эпоху было начерно оформлено идейное завоевание России Западом и физическое — шляхетством. Оно было начато ДО Петра и закончено после него, обнимая собою промежуток почти в 200 лет. По общечеловеческому тяготению ко всякой символизации — в центре этого завоевания поставлена совершенно вымышленная фигура «гиганта на бронзовом коне» по А. С. Пушкину, по Л. Толстому «зверя» и проч. — толстовская характеристика имеет совершенно непечатный характер. Самое поверхностное сопоставление самых общеизвестных данных, связанных самой элементарной логикой, показывает, что если сам Петр Первый и играл в этом какую бы то ни было роль, то чисто пассивную роль прикрытия над теми социальными силами, которые после разгрома патриархата — при патриархе Никоне, з а нялись разгромом монархии при Петре и в XVIII веке достигли почти полного успеха. Л. Тихомиров так и пишет:

«Монархия уцелела только благодаря народу, продолжавшему считать законом не то , что приказал Петр, а то, что было в умах и совести монархического сознания народа» (стр. 112).

Таким образом, получается несколько необычная ситуация: «ум и совесть монархического сознания народа» «не признавали законом» то, что приказывал монарх. Э то еще одна иллюстрация к тезису о том, что неограниченной власти не бывает вообще: никогда и нигде.

Тот же Л. Тихомиров на основании данных, проверенных его собственными исследованиями, утверждает, что даже турки, завоевав Византию, не обращались с православной церковью так, как обращались с нею при Петре.

Это было попыткой завершения разгрома русской Церкви, начатого при Никоне, как весь 18-ый век с его цареубийствами был попыткой окончательног о разгрома русской монархии, начатого при Петре. И если обе попытки удались не совсем, то только благодаря «уму и совести монархиче с кого сознания народа». Именно на это, «на ум и совесть народа» и воз л агает все свои надежды Народно-Монархическое Движение: никаких иных надежд у него нет. И нет никаких расчетов на какую бы то ни было традицию последних двухсот лет — ни на правую, ни на левую. Именно э т а традиция первого же «Царя-Освободителя» — Павла Петровича — сделала сумасшедшим, Екатерину Вторую произвела в «Великие», пугачевское восстание объяви л а «бессм ы сленным», Николая Павловича обозвала Палкиным, а предшественников Ленина и Дзержинского — Муравьева и Пестеля — почти святыми. Социальный слой «с душою прямо геттингенской» и с телом рязанско-крепостническим определил собою полную оторванность русского кое-как мыслившего слоя от каких бы то ни было русских корней. И кое-как мыслившие люди занялись поисками чего попало и где попало.

Поэтому всякая попытка определить «пути России», исходя из путей русской интеллигенции, есть попытка совершенно безнадежная по ее явной внутренней порочности. На складе русских ин теллигентских мыслей можно найти решительно все, что угодно: от монархизма до анархизма и от аскетизма до скотоложества. И из этого чего угодно можно сконструировать какую угодно комбинацию, даже и персоналистическую: бумага терпит все. Бумага претерпела даже и А. Розенберга, опиравшегося на толстовское непротивление злу насилием и на достоевскую любовь к страданиям. Так и е жертвы непротивления и любви, какими оказались: монголы, поляки, турки, шведы, французы и прочие, как-то исчезли из бумажного поля зрения. Как ни странно это звучит, А. Розенберг по своему образованию был типичным русским интеллигентом, по-русски говорил не хуже нас с вами и русскую историческую литературу знал лучше , чем знаем мы с в ами. Он сделал из нее те логически правильные выводы, которые и привели его на в и селицу. Теоретикам непротивления злу не следует заниматься медвежьей охотой. Потом как-то оказывается, что Льва Толстого медв е дь и вовсе не читал …

Мы, в эмиграции, пер е живаем «снижение сюжета»: вчерашние трагедии становятся сегодняшним фарсом. Философия Маркса была трагедией, философия Ле в ицкого эт о только фарс. Карл Маркс имел за собою традицию почти трех тысяч лет. Сейчас эмиграция стр о ит кумиры и подобия их на основаниях трехдневной традиции — на абсолютно пустом месте, лишенном мыслей и людей: на чем попало. Б ерут бревно и делают из него кумира. Берут палец и высасывают из него «идеологию», достают ротатор и становятся вождями.

Отсебятины может быть сколько у годно. Межд у дв у мя точками можно провести сколько угодно ли н ий. Однако, кратчайшая может быть только одна. Оторванных от жизни и от почвы теорий может быть сколько угодно , фабрикацией именно таких теорий и занималась русская интеллигенция. Однако, жизненная и почвенная теория может быть тольк о одна. Вне самого т щ ательно г о и самого беспристрастног о учета особенностей русской почвы, русской жизни и русской психологии — не может б ыть построено никакое разумное предложение, которое мы могли бы дать России. Русская литература НЕ отражает ни русской почвы, ни русской жизни. Платонов Каратаевых, как исторического явления, в России Н Е существ о вало: было бы нелепостью утверждение, что на базе непротивления злу можно создать Империю на территории двадцати двух миллионов квадратных верст. Или в ести гражданскую войну такого упорства и ожесточения, какие едва ли имеют примеры в мировой истории. Очень принято говорить о врожденном миролюбии русского народа, — однако, таких явлений, как «бои стенкой», не знают никакие иные народы, по крайней мере, иные народы Европы. Очень принято говорить о русской лени, — однако, русский народ п реодол е л такие климатические, географические и политические препятствия, каких не знает ни один иной народ в истории человечества. Принято говорить о гении Петра — однако, любая фактическая справка не оставляет от этой гениальности камня на камне. Принято говорить о безумии Павла Петровича, однако, простое перечисление изданных им законов показывает в Павле Петровиче огромный государственный ум, видевший неизмеримо дальше, чем видели его современники. Принято говорить о Николае Палкине, а это был человек, который, ежедневно рискуя жизнью, в тайных комитетах подготовил все для освобождения крестьян, — его сын только закончил по существу уже построенное здание. Об Императоре Николае Втором левые историки говорят, как о бездарности, правые — как о кумире, дарования или бездарность которого не подлежат обсуж д ению. Однако, ряд простейших фактических с п равок говорит о том, что даже и в области чистой стратегии Государь Император обладал неизмеримо большими творческими данными, чем все наши военспе ц ы вместе взятые — и именно военспецы технически саботировали стратегическое творчество Государя Императора. Принято говорить о благорастворении воздухов в Царской России — однако, простой ряд самых простых фактических справок указывает на крайнюю неустойчивость внутриполитической жизни России. И если при Екатерине Второй, кроме пугачевского восстания, выступали с оружи е м в руках еще около двухсот тысяч крестьян, то «крестьянские беспорядки», почти не затухая, шли непрерывной волной — от Пугачева до Махно. А цареубийства — от «казни» царевича Алексея Петровича до убийства Царской Семьи в ипатьевском подвале.


РАСПЛАТА


Вся та политическая конструкция, которая возведена была в России в результате петровских реформ, была нерусской конструкцией и никак не устраивала русский народ. Советская революция есть логическое завершение или логический результат именно этой конструкции — результат полной оторванност и «верхов» от «низов», «интеллигенции» от «народа», «разума» от «инстинкта» — или, если хотите, — «теорий» от «интересов». Мы, эмиграция, являемся и виновником, и резуль татом, и жертвой этой конструкции. Оторванными от народа — или, если хотите, — от его элементарнейших интересов, в ег о , этого народа, понимании этих интересов, — оказались и красная и белая сторона нашей гражданской войны. Как бы мы ни оценивали и фронтовой гер о изм Белых армий и беспример н ую дезорганизацию их тылов, — но совершенно ясно одно: общего языка с народом ни одно из белых формирований не нашло. И никому не пришла в голову самая простая мысль: опереться на семейные, хозяйственные и национальные инстинкты этого народа, и в их политической проекции — на Царя-Батюшку, на Державн о го Хозяина Земли Русской, на незыблемость русской национальной традиции и не оставить от большевиков ни п уха, ни пера.

Меня, монархиста, можно бы попрекнуть голой выдумкой. Однако, выдумка эта принадлежит Льву Троцкому:

«Если бы белогвардейцы догадались выбросить лозунг „Кулацкого Царя“, — мы не удержались бы и двух недель».

«Белогвардейцы», то есть, в данном случае, прави вш ие слои всех Белых армий, этого лозунга выбросить действительно не догадались. И по той простой причине, что если февральский дворцовый переворот , как и цареубийство 11-го марта 1801 года, был устроен именно для того, чтобы устранить опасность «крестьянского царя», то было бы нелепо ставить ставку на «кулацкого царя». «Единая и неделимая» никаким лозунгом вообще не была — и по той чрезвычайно простой причине, что «делить Россию» большевики не собирались — это означало бы «деление» и советской власти. Зачем ей было бы делить самое себя?

В общем «общего языка с народом» не нашли ни красная, ни белая, ни левая, ни правая стороны.

Кое— кто из белых идеологов и сейчас еще повторяет мысль о том, что Белые Движения не были поняты русским народом. Можно было бы поставить вопрос иначе: почему народ должен был понимать ген. Деникина, а не ген. Деникин понимать русский народ? Величины как-никак мало все-таки соизмеримые. Но у обеих боровшихся сторон были свои представления о народе, о его нуждах и о его интересах. Красная сторона оказалась более гибкой, более организованной -и ее расплата еще не закончена. Эта расплата уже и сейчас более , тяжка, чем расплата белых: из героев тогдашней красной борьбы к сегодняшнему дню уцелело очень немного. Кто из них уцелеет после «последнего и решительного»? Русская масса воевала и против красных и против белых.

Разгром всех Белых арми й произошел по соверш е нно одинаковым социальным причин и м и почти на совершенно одинаковых географических рубежах и в одинаковых в оенно-стратегических у словиях: по н е ум е нию привл е чь на свою сторону народные массы, при перехо де армий из областей вольного хлебопаш е ства на территории крепостного права, после превращения горсточек боевых энт у зиастов в армии мобилизованной крестьянско й м олодежи. О бо всем этом Л е ни н говорил з аран е е. И Л енин , и Троцкий понимали смысл и стратегию гражданской в ойны безмерно яснее, чем понимали это Колчак и Деникин. Идейный фанатизм никак не препятств у ет холодному расчету — как религиозный фанатизм иезуитского ордена никак не препятствует самым холодным и трезвым расчетам его диплом а тической практики.

Нам нужны горячее сер д це и совершенно хол о дный у м. Сердце, которое действительно любило бы действительную Россию, а не наши вы д умки о ней, и ум, который совершенно холодно взвесил бы в с е н аш и ошибки. То, что в военной среде именуется «доблестью», нас не интересует никак, ибо эта доблесть является общим множителем для всех разновидностей той «дроби», в которую превратилось прежнее русское единство: и для кронштадтцев, которые начали «завоевывать Россию» , от Зимнего Дворца, и для корниловцев , которые на ч али отвоевывать Россию из глуши кавказских предгорий. Обе стороны пережи л и приблизительно одинаковую судьбу. Кронштадтцы, вер о ятно, еще худшую: им и в эмиграцию попасть не у д алось.


ПОЛИТИКА И ВОЙНА


П оследние десятилетия истории России и Европы, напо л ненные сплошными войнами — обыкновенными и гражданскими, — привели к некоторой гипертрофии военной психологии. К гипертрофированному представлению о том, что война решается оружием, стратегией, гением, доблестью и прочим. Все это фактически неверно: войны решаются политикой и только ею одной. Величайший полководец всей мировой истории Ганнибал, примеру которого тщетно пытаются подражать все полководцы, штабы и генералы мира, закончил свою деятельность полным . разгромом своей собственной государственности, а свою собственную жизнь — из г нанием и самоубийством. Судьба Наполеона была не на много лучше . Подв и ги А. В. Суворова, который в чисто военном отношении, не видимому, стоял выше Наполеона, — но в отличие от Наполеона не имел самостоятельности, — ничего не изменили в судьбах России. От просто умного генерала Кутузова «величайший полков о дец Европы» едва ноги унес. Совершенно штатские люди Ленин и Троцкий разбили таких совершен н о военных людей, как Деникин и Колчак: они с предельной степенью ясности и трезвости учли и свои, и чужие, и сильные, и слабые стороны.

Хорошая стратегия — это только экономия народных сил. Если этих сил мало — не поможет никакая стратегия. Если этих сил много — то, в крайности, можно обойтись и вовсе без стратегии, — как обошелся Сталин во Вторую мировую войну или Кутузов — в Первую Отечественную. Германский генеральный штаб и германская армия обеих мировых войн были, по-видимому, квалифицированнее всех остальных в мире, — что не помешало Германии проиграть обе мировых войны.

Конечно, при наличии таких организационных, административных и стратегических данных, какими обладал Петр Первый, даже и со Швецией пришлось воевать двадцать один год, но окончательного результата не изменило и это: военный потенциал России и Швеции во всех его разновидностях был слишком уж неравен: Россия была сильнее Швеции приблизительно в десять раз. Только в исключительных случаях истории, — при почти полном равенстве сил и потенциала, — как было в Русско-Японскою войну, хорошая стратегия могла бы изменить ее ход. Но и в данном русско-японском случае мы не в состоянии дать оценку ни русской, ни японской стратегии, ибо японская стратегия маневрировала обутыми дивизиями, русское интендантство поставляло гнилые валенки, и войска толком маневрировать не могли. Русское же интендантство было продуктом социальных условий страны и воровало почти так же, как воровало оно во времена Крымской войны: в Крымск у ю войну был, кажется, поставлен мировой рекорд. Таким образом, «военный гений» определяется, в частно с ти, и проблемой солдатского сапога. Если сапог плох, арм и я маневрировать . не может.

Все удачные и неудачные стороны нашей политики последних двух столетий лежат в н е воли, талантов , ошибок или доблести отдельных лиц. Все они с исключительной степенью точности укладываются в такую схему:

Старая Московская, национальная, демократическая Русь, политически стоявшая безмерно выше всех современных ей государств мира, петровскими реформами была разгромлена до конца. Были упразднены: и самостоятельность Церкви, и народ н ое представительство, и суд присяжных, и гарантия неприкосновенн о сти личности, и русское искусство, и даже р у сс кая техника: до П е тра Москва поставляла всей Европе наиболее дорогое оружие. Старо-московское служилое дворянство было п р е вращено в шляхетск и й крепостнический слой. Вс е остальные с лои нации, игравшие в Москве такую огромную национально-государственную и хозяйственно-культурную роль: духовенство , купечество , крестьянство, мещанство, пролетариат (посад), были насил ь но отрешены от в сякого активного участия во всех видах этого строительства. Потери ру с ской культуры оказались, на данный момент, безмерно выше, чем ее потери от коммунистической революции.

Начисто оторванный от почвы, наш правивший слой постарался еще дальше изолировать себя от этой почвы и культурой, и языком, и даже одеждой. Лет за полтораста крепостного права старая русская культура была сметена и забыта. И когда, в конце п р ошлого века, на поверхность общественной жизни страны стал пробиваться «разноч и нец» , то на месте этой культуры он не нашел уже ничего . Слабые попытки славянофилов поднять общественный инт е рес к прошлому страны и народа утонули во всеобщем непонимании , да и они не были последовательны. Оба крыла нашего правящего слоя: и правое и левое, искали идейных опорных точек где угодно, но только не у себя дома. Правое крыло базировалось на немцах министрах и на немцах управляющ и х: оно нуждалось в дисциплине, которая держ ал а бы массы в беспрекословном повиновении. Левое крыло обращало свои взоры к французской революции и черпало оттуда свое вдохновение для революции и ГПУ. Центр пытался копировать Англию, забывая о том, что для английского государственного строя нужно и английское островное положение. Так шла история — «русская общественная мысль», русская история, но без России .

Достоевский в «Дневнике Писателя» констатировал: «За последние полтораста лет сгнили все корни, когда-то связывавшие русское барст в о с русской почвой». Это было написан о в семидесятых года х прошлого века. Процесс «гниения корней» прогрессировал все время. В эмиграции, в сущности, и гнить было уже нечему. Если в России «сгнили последние корни», то надо надеяться, что в эмиграции догнивают последние иллюзии о каких бы то ни было корнях.

Политическую раздробленность и политическое бессилие эмиграции Народно-Монархическое Движение считает логическим и ис тор и ческим результатом того п роцесса, который привел Россию — к СССР, а эмиграцию — в эмиграцию. Ввиду этого Народно-Монархическое Движение по самому своему су ществу стоит совершенно ВH Е каких бы то ни было иных эмигрантских группировок, с которыми оно может блокироваться или бороться, но от которых оно отличается принципиально:

Народно— Монархическое Движение пытается понять интересы русского народа такими , какими этот народ понимал их САМ и это понимание Народно-Монархическое Движение извлекает не из рецептов иностранной философии и не из вымыслов отеч е ственной литературы, а из поступков русского народа за всю его историческую жизнь. Этой исторической жи з ни русскому народу стыдиться нечего: в условиях беспримерной в истории человечества «географической обездоленности», невиданных в той же истории иностранных нашествий при хроническом перенапряжении всех огромных своих сил -этот народ создал самую великую и самую человеч н ую в истории государственность.

Сейчас он стоит на перепутье трех дорог: правой — шляхетско-крепостнической, серединной — буржуазно-ка п италистической и левой — философски-утопической. Народно-Монархическое Движение предлагает русскому народу оставить все эти дороги и вернуться домой: в старую Москву, к при н ципам, проверенным практикой по меньшей мере восьми столетий.


ЧТО НАМ НУЖНО


Прежде, чем перейти к обоснованиям русской национальной индивидуальности , я попробую установить те нужды, которые само собою разумеются для каждого человека.

Эти нужды:

а) свобода труда и творчества и

б) устойчивость свободы труда и творчества.

Нам нужна какая-то страховка и от нашествий и от революций. Или, иначе: от вооруженных и нев о оруженных и нте р венций извне. Пр и чем нам необходимо констатировать тот факт, что невооруженная интервенция западно-европейской философии нам обошлась дороже, чем вооруженные нашествия западно-европейских орд. С Напо л еоном мы справились в полгода, с Гитлером — в четыре года, с Карлом Марксом мы не можем справиться уже сколько десятилетий. Шляхетская вооруженная интервенция Смутного времени была ликвидирована лет в десять, со шляхетским крепостны м правом Россия боролась полтораста лет. Мы должны _ после всех опытов нашего прошлого, твердо установить тот факт. что внутренний враг для нас гораздо опаснее внешнего. В нешний понятен и открыт. Внутренний — неясен и скрыт. Внешний спаивает все национальные силы, внутренний раскалыв а ет их всех. Внешний враг родит героев, внутренний родит палачей. Нам нужен государственный строй, который мог бы дать максимальные гарантии и от внешних и от внутренних завоеваний.


ГАРАНТИИ ОТ ЗАВОЕВАНИЙ


Великий праздник наступления двадцатого века человечество встретило в состоянии оптимистического обалдения. К середине этого столетия выяснилось, что завоевательные программы Европы средины двадцатого столетия значительно хуже соответствующих программ монголов тринадцатого; монголы шли просто для грабежа, просвещенная Европа поставила вопрос о физическом порабощении половины населения стра н ы и физического уничтожения другой половины. Кажется, именно это и называется политическим и моральным прогрессом, практически достигнутым вековыми усилиями Декартов и Кантов.

Практика первой половины двадцатого века, как и практика предыдущих веков, с предельной ясностью доказала н е боеспособность демократий. Или, по меньшей мере. полную неприноровленность демократического государственного аппарата к решению вопросов войны или мира. Вопросы войны и мира в нашем, русском, случае, есть вопросы жизни или смерти. Ибо если европейские войны имели в виду борьбу за какие-то там «наследства», за политическую гегемонию Габсбургов, Бурбонов, Капетов, Гогенцоллернов или Виттельсбахов, — то, повторяю еще раз, — войны, которые вели МЫ, были в основном вой н ами на жизнь или на смерть, причем в двадцатом веке в еще более острой форме, чем в тринадцатом.

Классическая демократия Европы — Великобритания, опираясь на свою географическую недоступность, вела свои войны почти исключительно наемными силами . Те «англичане», которые со стороны Англии вели войну на Крымском полуострове, были в значительной своей част и навербованы в Гамбурге. Франция, став республикой, опирается на «иностранный легион» — наиболее боеспособную часть «фр а нцузской» армии. Сикхи и гурки, марроканцы и негры были тем «пушечным мясом», которое демократический капитал мог — разными способами — закупать во всех частях мира. Наемных армий мы не знали никогда и никакого покупного пушечного мяса у нас нет.

В Первой мировой войне две единоличные формы правления — германская и русская монархии — в р а зн ы х условиях и с разными предпосылками обескровили друг друга, и демократиям оставалось только одно: добить уже побежденного. Во Вторую м и ровую войну два иной формы, но тоже единоличные правления — — диктатура Гитлера и диктатура Сталина — решили исход войны. «Второй фронт» был искусственно оттянут до того момента когда у германской армии уже не хватало даже и ружейных патронов. Обе войны были выиграны двумя разными, но все-таки авторитарными режимами. Демократия Чехии сдалась без единого выстрела. Демократия Франции бежала после нескольких выстрелов, более мелкие демократии не воевали почти вообще. Единственным боеспособным исключением оказалось Великое Княжество Финляндское — под командованием русского ге н ерала К. Маннергейма. Кроме того, финно-советская война была, в сущности, только частью нашей гражданской войны, которая началась на финской территории в 1918 году и не кончилась в 1939-40.

Для мирного развития страны демократия Керенского была бы неизмеримо лучше д иктатуры Сталина. Но войну 1941-4 5 Керенский так же проиграл бы, как проиграл он ка м панию 1917 года. В момент «мобилизации» американского хозяйства для нужд будущей войны губернатор штата Нью— Й орк м-р Дьюи требовал назначения в САСШ «хозяйственного ц а ря» (так и было сказано: The czar оf e conomi cs ). В тот же момент м-р Труман заявил сенату и конгрессу, что в случае надобности и дальнейших ассигнова н иях он может обойтись и без сената и без конгресса — и обратиться к американской н а ции. Из чего можно заключить, что ни сенат, ни конгресс в представлении президента Соединенных Штатов НЕ являются выразителями воли нации.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 ]

предыдущая                     целиком                     следующая