08 Dec 2016 Thu 21:07 - Москва Торонто - 08 Dec 2016 Thu 14:07   

Нужно большое усилие воли, чтобы после рабочего дня найти в себе силы подняться и пойти в амбулаторию, на прием. Одеваться и обуваться, конечно, не надо - все на тебе от бани до бани, - а сил нет. Жаль тратить отдых на тот "прием", который, возможно, кончится издевательством, может быть, побоями (и такое бывало). А самое главное - безнадежность, сомнительность удачи. Но в поисках случая нельзя пренебрегать ни малейшим шансом - это мне говорило тело, измученные мускулы, а не опыт, не разум.

Воля слушалась только инстинкта - как это бывает у зверей.

Через дорогу от палатки стояла избушка - убежище разведочных партий, поисковых групп, а то и "секретов" оперативки, бесконечных таежных патрулей.

Геологи давно ушли, и избушку сделали амбулаторией - кабинкой, в которой стоял топчан, шкаф с лекарством и висела занавеска из старого одеяла. Одеяло отгораживало койку-топчан, где жил "доктор".

Очередь на прием выстраивалась прямо на улице, на морозе.

Я протискался в избушку. Тяжелая дверь вдавила меня внутрь. Голубые глаза, большой лоб с залысиной и прическа - непременная прическа: волосы - утверждение себя. Волосы в лагере - свидетельство положения. Стригут ведь всех наголо. А тем, кого не стригут, - им все завидуют. Волосы - своеобразный протест против лагерного режима.

- Москвич? - это доктор спрашивал у меня.

- Москвич.

- Познакомимся.

Я назвал свою фамилию и пожал протянутую руку. Рука была холодная, чуть влажная.

- Лунин.

- Громкая фамилия, - сказал я, улыбаясь.

- Родной правнук. В нашем роде старшего сына называют либо Михаил, либо Сергей. Поочередно. Тот, пушкинский, был Михаил Сергеевич.

- Это нам известно. - Чем-то очень нелагерным дышала эта первая беседа. Я забыл свою просьбу, не решился внести в этот разговор неподобающую ноту. А я - голодал. Мне хотелось хлеба и тепла. Но доктор об этом еще не подумал.

- Закуривай!

Отмороженными розовыми пальцами я стал скручивать папиросу.

- Да больше бери, не стесняйся. У меня дома о прадеде - целая библиотека. Я ведь студент медфака. Не доучился. Арестовали. У нас все в роду военные, а я вот - врач. И не жалею.

- Марса, стало быть, побоку. Друг Эскулапа, Вакха и Венеры.

- Насчет Венеры тут слабо. Зато насчет Эскулапа вольготно. Только диплома нет. Если мне бы да диплом, я бы им показал.

- А насчет Вакха?

- Есть спиртишко, сам понимаешь. Но я ведь рюмку выпью - и порядок. Пьянею быстро. Я ведь и вольный поселок обслуживаю, так что сам понимаешь. Приходи.

Я плечом приоткрыл дверь и вывалился из амбулатории.

- Ты знаешь, москвичи - это такой народ, больше всех других - киевлян там, ленинградцев - любят вспоминать свой город, улицы, катки, дома, Москва-реку...

- Я не природный москвич.

- А такие-то еще больше вспоминают, еще лучше запоминают.

Я приходил несколько вечеров в конце приема - выкуривал папиросу махорочную, боялся попросить хлеба.

Сергей Михайлович, как всякий, кому лагерь достался легко - из-за удачи, из-за работы, - мало думал за других и плохо мог понять голодных: его участок, Аркагала, еще не голодала в то время. Приисковые беды обошли Аркагалу стороной.

- Хочешь, я тебе сделаю операцию - кисту твою на пальце срежу.

- Ну что ж.

- Только, чур, освобождать от работы не буду. Это мне, понимаешь, неудобно.

- А как же работать с оперированным пальцем?

- Ну, как-нибудь.

Я согласился, и Лунин вырезал довольно искусно кисту "на память". Когда через много лет я встретился с женой, в первую минуту встречи она с крайним удивлением, сжимая мои пальцы, искала эту самую "лунинскую" кисту.

Я увидел, что Сергей Михайлович просто очень молод, что ему нужен собеседник пограмотнее, что все его взгляды на лагерь, на "судьбу" не отличаются от взглядов любого вольного начальника, что даже блатными он склонен восхищаться, что суть бури тридцать восьмого года прошла мимо него.

А мне был дорог любой час отдыха, день отдыха - мускулы, уставшие на всю жизнь на золотом прииске, ныли, просили покоя. Мне дорог был каждый кусок хлеба, каждая миска супчику - желудок требовал пищи, и глаза, помимо моей воли, искали на полках хлеб. Но я заставлял себя впоминать Китай-город, Никитские ворота, где застрелился писатель Андрей Соболь, где Штерн стрелял в машину немецкого посла, - историю улиц Москвы, которую никто никогда не напишет.

- Да, Москва, Москва. А скажи - сколько у тебя было женщин?

Полуголодному человеку было немыслимо поддерживать такой разговор, но молодой хирург слушал только себя и не обижался на молчание.

- Послушай, Сергей Михайлович, - ведь наши судьбы - это преступление, самое большое преступление века.

- Ну, я этого не знаю, - недовольно сказал Сергей Михайлович. - Это все жиды мутят.

Я пожал плечами.

Вскоре Сергей Михайлович добился своего перевода на участок, на Аркагалу, и я думал, без грусти и обиды, что еще один человек ушел из моей жизни навсегда и какая это, в сущности, легкая штука - расставанье, разлука. Но все оказалось не так.

Начальником участка Кадыкчан, где я работал на египетском вороте, как раб, был Павел Иванович Киселев. Немолодой беспартийный инженер. Киселев избивал заключенных каждодневно. Выход начальника на участок сопровождался побоями, ударами, криком.

Безнаказанность? Дремлющая где-то на дне души жажда крови? Желание отличиться на глазах высшего начальства? Власть - страшная штука.

Зельфугаров, мальчик-фальшивомонетчик из моей бригады, лежал на снегу и выплевывал разбитые зубы.

- Всех родных моих, слышь, расстреляли за фальшивую монету, а я был несовершеннолетний - меня на пятнадцать лет в лагеря. Отец следователю говорил - возьми пятьсот тысяч, наличными, настоящими, прекрати дело... Следователь не согласился.

Мы, четверо сменщиков на круговом вороте, остановились около Зельфугарова. Корнеев - крестьянин сибирский, блатарь Леня Семенов, инженер Вронский и я. Блатарь Леня Семенов говорил:

- Только в лагере и учиться работать на механизмах - берись за всякую работу, отвечать ты не будешь, если сломаешь лебедку или подъемный кран. Понемногу научишься. - Рассуждение, которое в ходу у молодых колымских хирургов.

А Вронский и Корнеев были моими знакомыми, не друзьями, а просто знакомыми - еще с Черного озера, с той командировки, где я возвращался к жизни.

Зельфугаров, не вставая, повернул к нам окровавленное лицо с распухшими грязными губами.

- Не могу встать, ребята. Под ребро бил. Эх, начальник, начальник.

- Иди к фельдшеру.

- Боюсь, хуже будет. Начальнику скажет.

- Вот что, - сказал я, - конца этому не будет. Есть выход. Приедет начальник Дальстройугля или еще какое большое начальство, выйти вперед и в присутствии начальства дать по морде Киселеву. Прозвенит на всю Колыму, и Киселева снимут, безусловно переведут. А тот, кто ударит, примет срок. Сколько лет дадут за Киселева?

Мы шли на работу, вертели ворот, ушли в барак, поужинали, хотели ложиться спать. Меня вызвали в контору.

В конторе сидел, глядя в землю, Киселев. Он был не трус и угроз не любил.

- Ну, что, - сказал он весело. - На всю Колыму прогремит, а? Я вот под суд тебя отдам - за покушение. Иди отсюда, сволочь!..

Донести мог только Вронский, но как? Мы все время были вместе.

С тех пор жить на участке мне стало легче. Киселев даже не подходил к вороту и на работе бывал с мелкокалиберкой, а в шахту-штольню, уже углубленную, не спускался.

Кто-то вошел в барак.

- К доктору иди.

"Доктором", сменившим Лунина, был некто Колесников - тоже недоучившийся медик, молодой высокий парень из заключенных.

В амбулатории за столом сидел Лунин в полушубке.

- Собирай вещи, поедем сейчас на Аркагалу. Колесников, пиши направление.

Колесников сложил лист бумаги в несколько раз, оторвал крошечный кусочек, чуть больше почтовой марки, и тончайшим почерком вывел: "В санчасть лагеря Аркагала".

Лунин взял бумажку и побежал:

- Пойду визу у Киселева возьму. Вернулся он огорченный.

- Не пускает, понимаешь. Говорит - ты ему по морде дать обещал. Ни в какую не соглашается. Я рассказал всю историю. Лунин разорвал "направление".

- Сам виноват, - сказал он мне. - Какое твое дело до Зельфугарова, до всех этих... Тебя-то не били.

- Меня били раньше.

- Ну, до свиданья. Машина ждет. Что-нибудь придумаем. - И Лунин сел в кабинку грузовика.

Прошло еще несколько дней, и Лунин приехал снова.

- Сейчас иду к Киселеву. Насчет тебя. Через полчаса он вернулся.

- Все в порядке. Согласился.

- А как?

- Есть у меня один способ укрощать сердца строптивых.

И Сергей Михайлович изобразил разговор с Киселевым:

- Какими судьбами, Сергей Михайлович? Садитесь. Закуривайте.

- Да нет, некогда. Я вам тут, Павел Иванович, акты о побоях привез, - мне оперативка переслала для подписи. Ну, прежде чем подписывать, я решил спросить у вас, правда ли все это?

- Неправда, Сергей Михайлович. Враги мои готовы...

- Вот и я так думал. Я не подпишу этих актов. Все равно уж, Павел Иванович, ничего не исправишь, выбитых зубов не вставишь обратно.

- Так, Сергей Михайлович. Прошу ко мне домой, там жена наливочку изготовила. Берег к Новому году, да ради такого случая...

- Нет, нет, Павел Иванович. Только услуга за услугу. Отпустите на Аркагалу Андреева.

- Вот этого уж никак не могу. Андреев - это, что называется...

- Ваш личный враг?

- Да-да.

- Ну, а это мой личный друг. Я думал, вы повнимательней отнесетесь к моей просьбе. Возьмите, посмотрите акты о побоях.

Киселев помолчал.

- Пусть едет.

- Напишите аттестат.

- Пусть приходит сам.

Я шагнул за порог конторы. Киселев глядел в землю.

- Поедете на Аркагалу. Возьмите аттестат.

Я молчал. Конторщик выписал аттестат, и я вернулся в амбулаторию.

Лунин уже уехал, но меня ждал Колесников.

- Поедешь вечером, часов в девять. Острый аппендицит! - и протянул мне бумажку.

Больше ни Киселева, ни Колесникова я никогда не видел. Киселева вскоре перевели в другое место, на "Эльген", и там он был убит через несколько месяцев, случайно. В квартиру, в домик, где он жил, забрался ночью вор. Киселев, услышав шаги, схватил со стены двустволку заряженную, взвел курок и бросился на вора. Вор кинулся в окно, и Киселев ударил его в спину прикладом и выпустил заряд из обоих стволов в свой собственный живот.

Все заключенные во всех угольных районах Колымы радовались этой смерти. Газета с объявлением о похоронах Киселева переходила из рук в руки. В шахте во время работы измятый клочок газеты освещали рудничной лампочкой аккумулятора. Читали, радовались и кричали "ура". Киселев умер! Бог все-таки есть!

Вот от Киселева-то и выручил меня Сергей Михайлович.

Аркагалинский лагерь обслуживал шахту. На сто подземных рабочих, сто шахтеров - тысяча обслуги всяческой.

Голод подступал к Аркагале. И, конечно, раньше всего голод вошел в бараки пятьдесят восьмой статьи.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 ]

предыдущая                     целиком                     следующая