09 Dec 2016 Fri 14:31 - Москва Торонто - 09 Dec 2016 Fri 07:31   

- Деньги? Ему деньги? - говорил Косточкин, усаживаясь не спеша за стол и принимая ложку из рук Оськи, чтобы приняться за миску с горохом.

- Вот эти троцкисты, говорил Косточкин медленно и поучительно, - и губят меня и тебя, Ося. - Косточкин повысил голос. - Загубили страну. И нас с тобой губят. Деньги ему понадобились, артисту лопаты, деньги. Эй, вы, - кричал Косточкин бригаде. - Вы, фашисты! Слышите! Меня не зарежете. Пляши, Оська!

Крист все еще лежал на полу. Огромные фигуры бригадира и дневального загораживали Кристу свет. И вдруг Крист увидел, что Косточкин пьян, сильно пьян, - те самые пятьдесят рублей, которые были выписаны Кристу... Сколько на них можно "выкупить" спирта, спирта, который выдан, выдается бригаде...

Оська, заместитель бригадира, послушно пошел в пляс, приговаривая:

Я купила два корыта,
И жена моя Рочита...

- Наша, одесская, бригадир. Называется "От моста до бойни". - И преподаватель истории в каком-то столичном институте, отец четверых детей, Оська снова пошел в пляс.

- Стой, наливай.

Оська нащупал какую-то бутылку под нарами, налил что-то в консервную банку. Косточкин выпил и закусил, подцепив пальцами остатки гороха в миске.

- Где этот артист лопаты?

Оська поднял и вытолкнул Криста к свету.

- Что, силы нет? Разве ты пайку не получаешь? Вторую категорию кто получает? Этого тебе мало, троцкистская сволочь?

Крист молчал. Бригада молчала.

- Всех удавлю. Фашисты проклятые, - бушевал Косточкин.

- Иди, иди к себе, артист лопаты, а то бригадир еще даст, - миролюбиво посоветовал Оська, обхватывая захмелевшего Косточкина и заталкивая его в угол, опрокидывая на бригадирский пышный одинокий топчан - единственный топчан в бараке, где все нары были двойные, двухэтажные, "железнодорожного" типа. Сам Оська, заместитель бригадира и дневальный, спавший на крайней койке, вступал в третьи свои важные, вполне официальные обязанности, обязанности телохранителя, ночного сторожа бригадирского сна, покоя и жизни. Крист ощупью добрался до своей койки.

Но заснуть не удалось ни Косточкину, ни Кристу. Дверь барака отворилась, впуская струю белого пара, и в дверь вошел какой-то человек в меховой ушанке и в темном зимнем пальто с каракулевым воротником. Пальто было изрядно измято, каракуль был вытерт, но все же это было настоящее пальто и настоящий каракуль.

Человек прошел через весь барак к столу, к свету, к топчану Косточкина. Оська почтительно его приветствовал. Оська принялся расталкивать бригадира.

- Тебя зовет Миня Грек. - Это имя было знакомо Кристу. Это был бригадир блатарей. - Тебя зовет Миня Грек. - Но Косточкин уже очухался и сел на топчане лицом к свету.

- Ты все гуляешь, Укротитель?

- Да вот... довели, гады...

Миня Грек сочувственно помычал.

- Взорвут тебя когда-нибудь, Укротитель, на воздух. А? Заложат аммонит под койку, шнур подпалят и туда... - Грек показал пальцем вверх. - Или голову пилой отпилят. Шея-то у тебя толстая, долго пилить придется.

Косточкин, медленно приходя в себя, ждал, что ему скажет Грек.

- Не налить ли по маленькой? Скажи, сгоношим в два счета.

- Нет. У нас этого спирту в бригаде полно, сам знаешь. Дело мое более серьезное.

- Рад служить.

- "Рад служить", - засмеялся Миня Грек. - Так, значит, тебя в Харбине учили разговаривать с людьми.

- Да я ничего, - заторопился Косточкин. - Просто еще не знаю, что тебе нужно.

- А вот что. - Грек заговорил что-то быстро, и Косточкин согласно кивал, Грек начертил что-то на столе, и Косточкин закивал понимающе. Оська с интересом следил за разговором. - Я ходил к нормировщику, - говорил Миня Грек - говорил не угрюмо и не оживленно, самым обыкновенным голосом. - Нормировщик сказал: Косточкина очередь.

- Да ведь у меня и в прошлом месяце снимали...

- А мне что делать... - И голос Грека повеселел. - Нашим-то где кубики взять? Я говорил нормировщику. Нормировщик говорит - Косточкина очередь.

- Да ведь...

- Ну, что там. Сам ведь знаешь наше положение...

- Ну, ладно, - сказал Косточкин. - Сосчитаешь там в конторе, скажешь, чтобы у нас сняли.

- Не бойся, фраер, - сказал Миня Грек и похлопал Косточкина по плечу. - Сегодня ты меня выручил, завтра я тебя. За мной не пропадет. Сегодня ты меня, завтра я тебя выручу.

...Завтра оба мы поцелуемся, - заплясал Оська, обрадованный принятым наконец решением и боящийся, что медлительность бригадира только испортит дело.

- Ну, прощай. Укротитель, - сказал Миня Грек, вставая со скамейки. - Нормировщик говорит: смело иди к Косточкину, к Укротителю. В нем есть капля жульнической крови. Не бойся, не тушуйся. Твои ребята справятся. У тебя такие артисты лопаты...

1964

РУР

Но - не роботами же мы были? Чапековскими роботами из РУРа. И не шахтерами Рурского угольного бассейна. Наш РУР - это рота усиленного режима, тюрьма в тюрьме, лагерь в лагере... Нет, не роботами мы были. В металлическом бесчувствии роботов было что-то человеческое.

Впрочем, кто из нас думал в тридцать восьмом году о Чапеке, об угольном Руре? Только двадцать - тридцать лет спустя находятся силы на сравнения, в попытках воскресить время, краски и чувство времени.

Тогда мы испытывали только смутную, ноющую радость тела, иссушенных голодом мышц, которые хоть на миг, хоть на час, хоть на день избавятся от золотого забоя, от проклятой работы, от ненавистного труда. Труд и смерть - это синонимы, и синонимы не только для заключенных, для обреченных "врагов народа". Труд и смерть - синонимы и для лагерного начальства и для Москвы - иначе не писали бы в "спецуказаниях", московских путевках на смерть: "использовать только на тяжелых физических работах".

Нас привели в РУР как лодырей, как филонов, как не выполнивших норму. Но - не отказчиков от работы. Отказ от работы в лагере - это преступление, которое карается смертью. Расстреливают за три отказа от работы, за три невыхода. Три акта. Мы выходили из лагерной зоны, доползали до места работы. На работу уже не оставалось сил. Но - мы не были отказчиками.

Нас вывели на вахту. Дежурный надзиратель протянул руку к моей груди, и я закачался и едва устоял на ногах - тычок наганом в грудь сломал ребро. Боль не давала покоя несколько лет. Впрочем, это не было переломом, как после объясняли мне специалисты. Просто разорвал надкостницу.

Нас повели к РУРу, но РУРа не оказалось на месте. Я увидел еще живую землю, каменистую черную землю, покрытую обугленными корнями деревьев, корнями кустарников, отполированными человеческими телами. Увидел черный прямоугольник обугленной земли, одинаково резкий и среди бурной зелени короткого, страстного колымского лета, и среди мертвой белой нескончаемой зимы. Черная яма от костров, след тепла, след человеческой жизни.

Яма была живая. Люди ворочали бревна, торопились, ругались, и на моих глазах вставал омоложенный РУР, стены штрафного барака. Тут же нам объяснили. Вчера в общую камеру РУРа был посажен пьяный завмаг из бытовиков. Пьяный завмаг, разумеется, стены РУРа раскидал по бревну, всю тюрьму. Часовой не стрелял. Бушевал бытовик - часовые отлично разбирались в Уголовном кодексе, в лагерной политике и даже в капризах власти. Часовой не стрелял. Завмага увели и посадили в карцер при отряде охраны. Но даже завмаг-"бытовик", явный герой, не решился уйти из этой черной ямы. Он только раскидал стены. И вот сотня людей из пятьдесят восьмой, которой был набит РУР, бережно и торопливо восстанавливала свою тюрьму, возводила стены, боясь перешагнуть через край ямы, неосторожно ступить на белый, не запятнанный еще человеком снег.

Пятьдесят восьмая торопилась восстановить свою тюрьму. Понукания, угрозы не были нужны.

Сто человек ютилось на нарах, на каркасе обломанных нар. Нар не было - все накатины, все жерди, из которых были сложены нары - без одного гвоздя, гвоздь на Колыме дело дорогое, нары были сожжены блатарями, сидевшими в РУРе. Пятьдесят восьмая не решилась бы отломать и кусочка своих нар, чтобы согреть свое иззябшее тело, похожие на веревки иссохшие мускулы свои.

Недалеко от РУРа стояло такое же закопченное, как РУР, здание отряда охраны. Барак охранников внешне не отличался от арестантского жилища, да и внутри разницы было не много. Грязный дым, мешковина в окне вместо стекла. И все же - это был барак охраны.

РУР ходил на работу. Но не в золотой забой, а на заготовку дров, на копку канав, топтать дорогу. Кормили в РУРе всех одинаково, и это тоже была радость. Рабочий день РУРа кончался раньше, чем в забое. Сколько раз мы с завистью следили, поднимая глаза от тачки, от забоя, от кайла и лопаты, и видели, как двигались на ночлег нестройные колонны РУРа. Лошади наши ржали, увидев руровцев, требуя конца работы. А может быть, лошади знали время и сами - лучше людей, и никакого РУРа лошадям было видеть не надо...

Теперь я сам подпрыгивал, то попадая, то не попадая в общий шаг, в общий такт, то обгоняя, то отставая...

Я хотел одного - чтобы РУР никогда не кончился. Я не знал, на сколько суток - на десять, двадцать, тридцать - я "водворен" в РУР.

"Водворен" - тюремный этот термин хорошо был мне знаком. Кажется, глагол "водворить" употребляется только в местах заключения. Зато оборот "выдворить" вышел на широкую дипломатическую дорогу - "выдворить из пределов" и так далее. Этому глаголу хотели придать грозно-издевательскую окраску, но жизнь меняет масштабы, и в нашем случае "водворить" звучало почти как "спасти".

Каждый день после работы руровцев "гоняли" за дровами "для себя", как говорило начальство. Впрочем, гоняли и забойные бригады. Поездки на санях, где проволочные лямки устраивались для людей - проволочные петли, куда можно просунуть голову и плечи, поправить лямку и тащить, тащить. Сани надо было втащить на гору километра за четыре, где были штабеля заготовленного летом стланика - черного горбатого легкого стланика. Сани нагружались и пускались прямо с горы. На сани садились блатари - те, которые сохранили еще силы, - и, хохоча, съезжали с горы. А мы - сползали, не имея сил сбегать. Но скользили быстро, цепляясь за замороженные, обломанные ветки тальника или ольхи, тормозясь. Это было радостно - день кончался.

Дрова, штабеля стланика, укрытые снегом, приходилось искать все дальше с каждым днем, но мы не ворчали - поездка за дровами была чем-то вроде удара в рельс или звуком сирены - сигналом на еду, на сон.

Мы сгрузили дрова и радостно начали строиться.

- Кру...гом!

Никто не повернулся. В глазах у всех я увидел смертную тоску, неуверенность людей, которые не верят в удачу - их всегда обсчитывают, обманывают, обмеряют. И хоть дрова - это не камень, сани - не тачки...

- Кру...гом!

Никто не повернулся. Арестант чрезвычайно чувствителен к нарушениям обещания, хотя, казалось бы, о какой справедливости могла бы идти речь.

Из двери барака охраны на крыльцо выбрались два человека - начальник лагеря, лейтенант постарше, и начальник отряда охраны - лейтенант помоложе. Нет хуже, когда два начальника примерно равного чина творят рядом, на глазах друг у друга. Все человеческое в них замирает, и каждый хочет проявить "бдительность", не "выказать слабости", выполнить приказ государства.

- Впрягайтесь в сани.

Никто не повернулся.

- Да это организованное выступление!

- Диверсия!

- Не пойдете по-хорошему?

- Не надо нам вашего хорошего.

- Кто это сказал? Выйди!

Никто не вышел.

По команде из барака охраны выбежали еще несколько конвоиров и окружили нас, увязая в снегу, щелкая затворами винтовок, задыхаясь от злобы на людей, лишивших конвоиров отдыха, смены, расписания службы.

- Ложись!

Легли в снег.

- Вставай!

Встали.

- Ложись!

Легли.

- Вставай!

Встали.

- Ложись!

Легли.

Этот несложный ритм я уловил легко. И хорошо помню: было не холодно и не жарко. Будто все это делали не со мной.

Несколько выстрелов-щелчков, предупредительных выстрелов.

- Вставай!

Встали.

- Кто пойдет - отходи налево.

Никто не двинулся.

Начальник подошел близко, вплотную к тоске в этих безумных глазах. Подошел и постучал в грудь ближайшего:

- Ты - пойдешь?

- Пойду.

- Отходи налево.

- Ты - пойдешь?

- Пойду!

- Запрягайся! Конвой, принимай, считай людей.

Заскрипели деревянные полозья саней.

- Поехали!

- Вот как это делается, - сказал тот лейтенант, что постарше.

Но уехали не все. Осталось двое: Сережа Усольцев и я. Сережа Усольцев был блатарь. Все молодые уркачи вместе с пятьдесят восьмой давно катили свои сани по дороге. Но Сережа не мог допустить, чтобы какой-то паршивый фраер выдержал, а он, потомственный уркач, - отступил.

- Сейчас нас отпустят в барак... Немного постоим, - хмуро улыбнулся Усольцев, - и в барак. Греться.

Но в барак нас не отпустили.

- Собаку! - распорядился лейтенант постарше.

- Возьми-ка, - сказал Усольцев, не поворачивая головы, и пальцы блатаря положили мне на ладонь что-то очень тонкое, невесомое. - Понял?


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 ]

предыдущая                     целиком                     следующая