08 Dec 2016 Thu 12:50 - Москва Торонто - 08 Dec 2016 Thu 05:50   

Еще более зловещим результатом предвыборной агитации явилось растущее вмешательство в политику триад (китайская мафия). Связи Гоминдана с триадами восходят еще к довоенной эпохе, когда генерал Чан Кай-ши использовал их в Шанхае для борьбы с коммунистами. Триады последовали за ним на Тайвань, где мафия укоренилась и процветала. Пока выборы носили формальный характер и не давали доступа к реальной власти, правительство было способно держать мафию под контролем. Когда же в конце 80-ых годов была проведена либерализация политической системы, и победа на выборах открыла доступ к реальной власти, триады быстро обнаружили, что они могут добиться избрания своих представителей в органы власти. К 1996 году 10 % депутатов Национальной ассамблеи и 30 % депутатов местных законодательных органов являлись членами секретных обществ, – мафия стала политической силой. Широко распространились коррупция и подкуп избирателей, поэтому, заполучив мандаты, избранники должны были возместить эти расходы.

Свободная пресса оказалась неспособной контролировать коррупцию («черное золото») или подавить триады, которые пресса сравнивала с сицилийской мафией. Триады стали настолько мощными, что, когда в 1996 году печально знаменитый главарь мафии был убит соперничающей бандой, то генеральный секретарь администрации президента публично воздал ему дань уважения, послав традиционный похоронный венок, чтобы заполучить поддержку сторонников покойного. На похоронах присутствовали заместитель спикера Законодательного собрания, другие видные депутаты, а также несколько лидеров оппозиции. Мафия проникла в строительную индустрию, сельскохозяйственные кооперативы и даже в бейсбольную лигу. Она проложила себе дорогу на ежегодные собрания акционеров компаний, акции которых котируются на бирже, проникла в богатые церковные общины, и даже начала набирать своих членов в школах.

В июне 2000 года, через две недели после своего назначения на должность, первый в послевоенной истории Тайваня министр юстиции, не являвшийся членом Гоминдана, Чен Диньнан (Chen Ding-nan), сказал: «Ситуация с коррупцией на Тайване, по сравнению со всеми другими странами Восточной Азии, является наиболее серьезной. На протяжении 50 лет на Тайване ничего не предпринималось для борьбы с коррупцией. Источником политики „черного золота“ на Тайване является Ли Дэнхуэй. Он знал о положении с коррупцией, но, кроме разговоров о необходимости борьбы с ней, не принимал никаких мер. Из-за того, что бывшие министры юстиции искренне верили словам господина Ли и пытались очистить общество, они вынуждены были уйти. Общественная атмосфера, культура, люди, – все это может легко оказывать воздействие на судей, полицейских и даже законодателей. Мы должны заставить их взять ответственность на себя».

Я принял президента Ли Дэнхуэя в Сингапуре в 1989 году, – это был первый визит президента Тайваня в страну, расположенную в Юго-Восточной Азии. Я оказал ему все личные почести, подобающие главе государства. Несмотря на то, что Сингапур тогда еще не установил дипломатических отношений с КНР, я решил, что в рамках официального протокола официальные почести, подобающие главе государства, оказаны не будут. Не было ни государственных флагов, ни почетного караула, ни других церемониальных атрибутов визита на высшем уровне. Во всех публичных заявлениях мы упоминали о президенте Ли «с Тайваня» (from Taiwan), а не о «президенте Тайваня» (of Taiwan). Тем не менее, этот визит помог повысить его политический статус в регионе.

Поскольку я действовал в качестве связного между КНР и Тайванем, они избрали Сингапур местом своих первых переговоров в апреле 1993 года. Китайцы назвали их «переговорами Ван-Ку» (Wang-Koo Talks), в соответствии с именами руководителей, которые возглавляли «неофициальные» делегации сторон. Я встретился с лидерами обеих делегаций поодиночке и знал, что их президенты поручили им обсудить с противоположной стороной перечень вопросов, не совпадавших друг с другом. Представитель Тайваня Ку Ченфу (Koo Chen-fu) стремился урегулировать только такие технические вопросы как удостоверение подлинности документов и проверка утерянной заказной корреспонденции; его президент не хотел вести какие-либо дискуссии относительно либерализации торговли, а тем более, – переговоры о воссоединении. Представитель КНР Ван Даохань (Wang Daohan) хотел, чтобы обсуждение этих незначительных вопросов привело к содержательной дискуссии о воссоединении Китая с Тайванем. Как и ожидалось, переговоры не способствовали улучшению отношений.

Президент Ли Дэнхуэй является заядлым читателем, обладающим невероятной способностью к поглощению информации. Он получил образование в японской школе на Тайване в те времена, когда Тайвань еще был Формозой (Formosa), колонией Японии. Во время войны он был в числе немногих жителей Тайваня, избранных японцами для получения образования в японских университетах. Ли Дэнхуэй учился в Императорском Университете города Киото (Kyoto Imperial University), который уступал по престижности только Токийскому Императорскому Университету (Tokyo Imperial University). После войны он вернулся на Тайвань, чтобы завершить свое университетское образование в Тайбэе. Позднее, Ли Дэнхуэй дважды отправлялся для продолжения своего образования в Америку, получив докторскую степень (Ph.D.) в области экономики сельского хозяйства в Корнуэлле (Cornell).

Ли Дэнхуэй с гордостью сказал мне, что ежедневно читает четыре главные японские газеты и смотрит спутниковые трансляции японского телевидения НТК (NTC) из Токио. Даже книги он предпочитал читать не в английских оригиналах, а в японских переводах, – так ему было легче. Он был так глубоко погружен в японскую историю и культуру, что был не слишком высокого мнения о материковом Китае, рассматривая его глазами получившей японское образование элиты. Это касалось и истории, и культуры Китая, и его нынешних коммунистических лидеров. Он с презрением относился к коммунистическим лидерам Китая, публично называя их «дебилами», «тупицами» и «безмозглыми людьми». Китайские лидеры никогда не отвечали на эти «комплименты», но я был абсолютно уверен в том, что референты в Пекине старательно записывали эти реплики.

Президент Ли показался мне человеком, уверенным в себе, начитанным и хорошо информированным по любому интересовавшему его вопросу. Несмотря на это, из-за международной изоляции Тайваня он не мог понять, почему руководители иностранных государств не симпатизировали Тайваню в той же степени, что и японцы. Он придавал большое значение поддержке со стороны Японии. Ли Дэнхуэй также считал, что, если он будет следовать предписаниям американских либералов и Конгресса США в области демократии и соблюдения прав человека, то США будут защищать Тайвань от коммунистического Китая.

Я не мог понять позиции президента Ли. Один его старый друг объяснил мне, что японское образование вселило в Ли дух японского воина «бусидо» (bushido), и что он считал своей миссией вести народ Китая в «землю обетованную». Он также добавил, что Ли Дэнхуэй был набожным христианином, и поэтому, вдохновляемый духом «бусидо», он будет выполнять волю Божью любой ценой.

В июне 1995 года, после мощного лоббирования, президент Ли Дэнхуэй добился от Конгресса США единогласного принятия резолюции о выдаче ему визы для посещения Корнуэлла, – университета, где он учился. Этот визит и речь, произнесенная им в Корнуэлле, имели куда более серьезные последствия, чем конгрессмены могли себе представить. Я опасался реакции со стороны Китая, но даже не представлял себе, насколько глубоким было недоверие Китая к президенту Ли, и того, насколько серьезно отнесутся китайцы к решению президента США разрешить этот визит. Позднее, в октябре того же года, я спросил премьер-министра КНР Ли Пэна, почему он был так убежден в том, что Ли Дэнхуэй стремился к провозглашению независимости Тайваня. Ли Пэн сказал, что китайские руководители просмотрели полную видеозапись выступления Ли Дэнхуэя в Корнуэлле. В ней он вообще не упомянул о «едином Китае», делая ударение на Тайване и называя его Китайской Республикой на Тайване (Republic of China on Taiwan). В марте 1996 года это привело к наиболее серьезной конфронтации между двумя сторонами со времен кризиса 1958 года в Цюмое (Quemoy). Китайцы развернули войска, провели военные маневры в провинции Фуцзянь, расположенной через пролив от Тайваня, и произвели пуски ракет в акваторию моря, прилегающую к важным морским портам на западном побережье Тайваня.

3 марта 1996 года, чтобы разрядить обстановку, я выступил с обращением к обеим сторонам: «Китайские лидеры называли меня своим старым другом, моя дружба с Тайванем имеет еще более длинную историю. Если одна из сторон пострадает, Сингапуру тоже будет нанесен ущерб, если же обе стороны пострадают, то Сингапуру будет нанесен двойной ущерб. Сингапур извлекает выгоду из процветания обеих сторон, их сотрудничества и взаимопомощи». Вице-премьер Китая, министр иностранных дел Сян Сишен сказал на пресс-конференции, что этот конфликт был внутренним делом Китая, и, несмотря на то, что я знаю о Тайване больше, чем большинство посторонних, данный конфликт был из разряда тех, которые посторонних не касались. Этот вежливый отказ не удивил меня, ибо он согласовывался с основным принципом китайского руководства: отношения с Тайванем являются внутренней китайской проблемой, которая должна быть разрешена непосредственно лидерами обеих сторон.

Тем временем, президент Ли Дэнхуэй развернул кампанию, в ходе которой связи Тайваня с Китаем всячески приуменьшались. С момента окончания войны в 1945 году до смерти Цзян Цзинго в 1988 году, в школах и университетах Тайваня преподавание шло на китайском литературном языке. Студенты изучали историю и географию континентального Китая, провинцией которого являлся Тайвань. Теперь же в школах больше внимания уделялось преподаванию истории и географии Тайваня, и в меньшей степени – Китая. Уже в 1989 году, вскоре после того, как умер Цзян Цзинго, я стал свидетелем неловкого положения, в котором оказался премьер-министр Тайваня Ю Ку-хуа, выходец из континентального Китая, сопровождавший меня во время визита в старый японский курорт Тайдун (Taitung), расположенный у горячих источников минеральных вод. После ужина местные тайваньские министры исполняли песни в сопровождении караоке на местном диалекте минь, которого он не понимал.

На протяжении 12 лет своего правления президент Ли Дэнхуэй постоянно разжигал сепаратистские настроения, которые до того лежали на Тайване под спудом. Он недооценил волю руководителей и народа континентального Китая удержать Тайвань в пределах своей зоны влияния. Ли мог проводить такую политику только при поддержке США. Действуя таким образом, будто бы поддержка со стороны США будет продолжаться вечно, он подталкивал народ Тайваня к мысли о том, что ему не следует вступать в серьезные переговоры с руководством Китая о будущем Тайваня. В результате его «вклада» в развитие отношений с Китаем проблема воссоединения стала для КНР самой главной.

Китайские лидеры внимательно наблюдали за кампанией по выборам нового президента Тайваня в марте 2000 года. Они были обеспокоены растущей поддержкой кандидата от Демократической прогрессивной партии (Democratic Progressive Party) Чэнь Шуйбяня (Chen Shui-bian). Он был коренным жителем Тайваня, сформировавшим эту партию и длительное время боровшимся за независимость Тайваня. За это он был посажен в тюрьму и подвергался наказаниям правительством Гоминдана при президенте Чан Кай-ши и его сыне, президенте Цзян Цзинго. 22 февраля 2000 года пекинские средства массовой информации опубликовали «Белую книгу» Госсовета КНР. В ней содержалось предупреждение о том, что, если Тайвань будет бесконечно откладывать обсуждение проблемы воссоединения, то Китай будет вынужден прибегнуть к силе. Эти предупреждения были прямо направлены против Чэнь Шуйбяня. 15 марта, за три дня до голосования, премьер-министр КНР Чжу Чжунцзи, во время транслировавшейся в прямом эфире пресс-конференции, предупредил Тайвань, что для защиты своей территории Китай не остановится перед кровопролитием.

Чэнь Шуйбянь победил на выборах, набрав менее 40 % голосов, опередив независимого кандидата Джеймса Суна (James Soong), за которого проголосовало 36 % избирателей. Кандидат от Гоминдана Лянь Чжань (Lien Chan), занимавший должность вице-президента, потерпел сокрушительное поражение. Дело выглядело так, что президент Ли Дэнхуэй бросил Лянь Чжаня на произвол судьбы, когда произнес невразумительную предвыборную речь в его поддержку. Несколько ближайших помощников президента Ли Дэнхуэя поддержали кандидатуру Чэнь Шуйбяня. Это только усугубило недоверие, испытываемое к Чэнь Шуйбяню китайскими руководителями. Они заявили, что будут выжидать, слушать, что он говорит и наблюдать за тем, что он делает. После того, как Чэнь Шуйбянь был провозглашен победителем, он выступил с примирительными заявлениями, но ни одно из этих заявлений не содержало никаких обязательств относительно возможного воссоединения с Китаем. Президент Цзян Цзэминь заявил, что переговоры могут возобновиться только на основе принципа «единого Китая». Чэнь сказал, что принцип «единого Китая» мог бы стать одним из пунктов дискуссии. 20 мая, во время инаугурации, Чэнь Шуйбянь сказал: Обе стороны обладают достаточной мудростью и воображением, чтобы совместно решать вопрос о будущем «единого Китая». Этим он не дал китайским лидерам никакого повода для немедленных действий против Тайваня, но сказанного было недостаточно для того, чтобы поколебать веру китайских руководителей в то, что он будет продолжать политику «эры Ли Дэнхуэя без Ли Дэнхуэя». Через два часа после окончания его выступления китайские руководители заявили, что Чэнь Шуйбянь говорил недостаточно искренне. Вероятно, в Пекине подождут до ноября 2000 года, чтобы узнать, кто станет следующим президентом США, и уже тогда определятся с планом собственных действий. Возможно, дело идет к драматическому противостоянию. Если новый президент будет выражаться двусмысленно и не согласится с тем, что Тайвань и континентальный Китай являются частями «единого Китая», как бы его не определяли, ситуация может стать нестабильной. Для любого пекинского лидера потеря Тайваня означала бы верную политическую смерть.

Новый президент Тайваня может выбирать между двумя вариантами действий: либо продолжать проводить политику Ли Дэнхуэя, что приведет к конфликту с Китаем, либо закрыть эту главу истории и начать новую, руководствуясь реализмом. Тайвань существовал отдельно от континентальной части Китая на протяжении более 100 лет, начиная с 1895 года. Китайцы на Тайване не в восторге от перспективы слияния с огромной массой 1,200-милионного населения Китая. Они предпочитают свое правительство, отличное от китайского, свой образ жизни, более высокий уровень жизни, на который они поднялись благодаря упорному труду. Даже выходцы из континентальной части Китая, которые жили на острове с 1949 года и поддерживают идею воссоединения, не хотят, чтобы оно произошло в ближайшем будущем.

Соединенные Штаты, возможно, смогут удерживать Китай от применения силы на протяжении следующих 20–30 лет. В течение этого периода времени Китай, вероятно, сумеет нарастить свой военный потенциал до уровня, который позволит ему установить контроль над морскими проливами. Возможно, было бы мудрее еще до того, как баланс сил склонится в сторону континентального Китая, согласовать условия для будущего, а не немедленного воссоединения.

Предположим, что развитие событий пойдет по наихудшему сценарию: континентальный Китай применит военную силу и этим вызовет ответную реакцию со стороны Соединенных Штатов, которые победили бы НОАК, используя превосходство в военной технологии. «Закончится ли все на этом?» – такой вопрос я задал трем американским аналитикам вскоре после выборов на Тайване. Один из них ответил: «Это было бы только началом». Он хорошо продумал этот вопрос. Если бы американцам, используя средства современной военной технологии, удалось разбить китайскую армию, то нетрудно представить себе реакцию 1,200 миллионов китайцев, которые стремились бы в мощном едином порыве доказать, что они не являются трусами или низшей расой.

Если президент Чэнь Шуйбянь станет продолжать политику Ли Дэнхуэя по созданию отдельной и особой тайваньской национальной идентичности, то это подтвердит подозрения Пекина, что он ведет дело к провозглашению независимости Тайваня. Это увеличит опасность форсированного решения Пекином проблемы воссоединения. Если Тайвань станет независимым государством, Ли Дэнхуэй войдет в историю Тайваня как герой. Если же Тайвань будет воссоединен с КНР силой, история будет не столь благосклонна к человеку, который принес китайцам Тайваня ненужные страдания и боль.

Китайцы по обе стороны пролива могут уменьшить остроту стоящих перед ними проблем путем постепенного снижения напряженности в отношениях между странами. Для мирного воссоединения Китая и Тайваня необходимо постепенное сглаживание, а не подчеркивание ныне существующих различий между ними. Обеим сторонам необходимо время для того, чтобы уменьшить социальные, экономические и политические различия между ними. Чувство принадлежности к китайской нации на Тайване слабее, чем в Гонконге. КНР обладает достаточным весом и размерами, чтобы смириться с этим и принять на вооружение открытый и великодушный подход, который поможет процессу воссоединения. Воссоединение путем применения силы оставило бы неизгладимые шрамы. С другой стороны, на руководстве Тайваня лежит ответственность за то, чтобы не вести дело к провозглашению независимости и умышленно не усугублять различия, существующие между двумя обществами.


Глава 36. Китай – «дракон с длинным хвостом»


Ни одна иностранная держава, за исключением Великобритании, не оказывала такого влияния на политическое развитие Сингапура, как Китай – земля предков для трех четвертей жителей города. Отношения между Китаем и Сингапуром были долгими, сложными и неравными. С момента основания Сингапура в 1819 году и до 1867 года правившая в Китае династия Цин не признавала китайцев, проживавших за границей. Эта политика изменилась в 1870-ых годах, когда Китай организовал консульства в Наньяне (дословно – «страны южных морей»), – странах, которые были тогда колониями Великобритании, Франции и Голландии. Эти консульства, включая консульство в Сингапуре, были задуманы не столько для защиты интересов китайцев, сколько для укрепления связей с ними и использования их лояльности к Китаю путем поддержки китайской культуры и образования, а также с целью получения от них финансовой поддержки.

В 1920-х годах Коммунистическая партия Китая (КПК) послала в Сингапур своего агента с целью организации коммунистического движения в регионе. Когда в 1930 году коммунисты провели в Сингапуре тайную встречу для организации Коммунистической партии Малайи (КПМ), на ней присутствовал легендарный лидер вьетнамских коммунистов Хо Ши Мин. Конфликт между Националистической партией Гоминдан (Гоминдан – Kuomintang Nationalist Party) и КПК, разгоревшийся в Китае, распространился и на их сторонников в Сингапуре и Малайе. Во время войны и Гоминдан, и КПК сражались в Китае против японцев. Так как КПК более решительно боролась против японцев, она пользовалась более широкой поддержкой китайских рабочих и крестьян.

Образование коммунистического Китая в 1949 году вызвало прилив патриотической гордости среди членов китайской общины. Китайцы ожидали, что в результате этого возникнет мощное китайское государство, которое покончит с чувством унижения и покорности, которое они испытывали, находясь под властью англичан и других европейцев. С другой стороны, это событие разбудило глубоко укоренившиеся опасения среди малайцев, индусов, англоязычных китайцев и находившихся в меньшинстве представителей китайской общины, поддерживавших Гоминдан. В 1949 году и Гоминдан, и КПК были запрещены в Сингапуре, но раскол между поддерживавшими их членами китайской общины не исчез.

Целью Китайской Народной Республики (КНР) было усиление лояльности к Пекину среди китайцев, живших за рубежом. В 1949 году в КНР была образована Комиссия по связям с китайцами за рубежом (Overseas Chinese Affairs Commission), организовавшая трансляцию радиопередач. Комиссия поддерживала развитие китайского образования за рубежом и поощряла живших в регионе китайцев направлять в Китай своих сыновей для образования и посылать денежные переводы родственникам. Комиссия также обратилась с призывом к специалистам: докторам, инженерам и учителям, – вернуться в Китай и помочь восстановлению родины. Она вела подрывную деятельность против колониальных правительств и правительств стран, недавно получивших независимость: Индонезии, а позже – Малайи. «Радио Пекина» (Radio Beijing), «Жэньминь жибао» (People's Daily – «Народная газета» – орган ЦК КПК), «Пекинское ревю» (Beijing Review) регулярно выступали против образования Малайзии, называли ее неоколониалистским заговором, направленным против этнических китайцев.

Тунку и другие малайские лидеры опасались влияния Пекина на КПМ и этнических китайцев в Малайе. Когда в 1963 году премьер-министр КНР Чжоу Эньлай направил мне и главам других правительств письмо с предложение уничтожить ядерное оружие, я мягко ответил ему, что подобное решение приветствовалось бы всеми государствами. Это происходило в тот период, когда Сингапур еще был самоуправляемой колонией, а не штатом Малайзии. Когда в 1964 году в Китае было обнародовано мое письмо к Чжоу Эньлаю, Сингапур был уже штатом Малайзии, и Тунку публично сделал мне выговор за то, что я «вступил в прямую переписку с правительством, которого Малайзия не признает, и которое на словах и на деле доказало свою враждебность Малайзии».

В январе 1965 года, во время выступления перед делегацией Индонезии в Пекине, премьер-министр Чжоу Эньлай осудил образование Малайзии. После получения независимости Сингапур не поддерживал дипломатических контактов с КНР. До 1970 года Пекин вообще не признавал существования независимого Сингапура. В транслировавшихся из КНР радиопередачах и выходивших там публикациях Сингапур упоминался в качестве «части Малайи». Малайзии для Пекина также не существовало, ибо она была «неоколониалистским заговором». Китайская пропаганда регулярно подвергала нападкам «власти Сингапура» за «преступное подавление народа Сингапура силой оружия». В 1966 году Всекитайская федерация профсоюзов (All China Federation of Trade Unions) направила телеграмму в адрес левых профсоюзов Сингапура с выражение негодования китайских рабочих по поводу «варварских актов подавления рабочих, совершаемых властями Сингапура, плетущимися в хвосте у американского и британского империализма». В 1968 году «Радио Пекина» подвергло меня персональным нападкам, назвав Ли Куан Ю «гончим псом американского и британского империализма».

В разгар китайской «культурной революции» нам приходилось конфисковывать огромное количество китайских марок с напечатанными на них «мыслями Мао», импортированных некоторыми китайскими книжными магазинами, а также тысячи экземпляров маленьких красных цитатников Мао, привозимых в Сингапур китайскими моряками, которые хотели распространять их. Даже сингапурское отделение «Бэнк оф Чайна» (Bank of China) оказалось вовлеченным в это безумие: клиентам банка стали раздавать пропагандистские памфлеты «культурной революции». Мы арестовывали и наказывали своих собственных граждан, которые занимались этими глупостями, но оставили в покое граждан КНР, чтобы не прерывать торговли с Китаем.

В конце 70-ых годов Пекин потихоньку изменил свою политику по отношению к Сингапуру. В столицах тех государств, где мы имели дипломатические представительства, китайцы стали приглашать наших дипломатов на приемы, посвященные Национальному празднику КНР. В то время приоритетом китайской политики являлось сплочение рядов правительств как можно большего числа государств против Советского Союза, чтобы ограничить распространение его влияния в Юго-Восточной Азии. Советское вторжение в Чехословакию в 1968 году и столкновения между китайскими и советскими войсками на реке Амур в 1969 году показали, что революционная деятельность Китая стала опасной для него самого, ослабив способность Китая противостоять советской агрессии.

К 1971 году Китай прекратил публичные нападки на правительство Сингапура. В том же году, во время празднования Национального праздника Сингапура, сингапурский филиал «Бэнк оф Чайна» вывесил на своем здании флаг Сингапура, – до тех пор ничего подобного не случалось. Баланс в торговле между КНР и Сингапуром был всегда в пользу Китая. В то время Сингапур был для КНР вторым по величине, после Гонконга, источником поступлений твердой валюты. Отрицательный баланс в торговле с Китаем не причинял нам особого беспокойства, потому что посредническая торговля была основой экономики Сингапура. Тем не менее, мы требовали, чтобы все китайские фирмы Сингапура, которые торговали с Китаем, регистрировались в правительственном агентстве, контролировавшем торговлю с коммунистическими странами. Таким образом, лицензию на ведение торговых операций со стороны КНР необходимо было дополнить разрешением со стороны правительства Сингапура.

Первые контакты между странами были установлены в 1971 году в результате «пинг-понговой дипломатии» (Ping-Pong diplomacy). Мы разрешили сборной Сингапура по настольному теннису принять участие в Афро-азиатских Играх Дружбы по настольному теннису (Afro-Asia Table Tennis Friendship Games) в Пекине. Через несколько месяцев вторая делегация отправилась на соревнования Азиатского союза настольного тенниса (Asian Table Tennis Union). Затем мы приняли предложение Пекина направить китайскую сборную по настольному теннису с дружественным визитом в Сингапур в следующем году, через несколько месяцев после того, как президент США Никсон посетил Китай. Мы отклонили предшествовавшие этому предложения: о гастролях группы акробатов и о визите торговой делегации Пекина. Наш министр иностранных дел Раджа считал, что третий отказ был бы ненужным оскорблением китайцев. Во время проведения матча по настольному теннису я был возмущен, когда значительная часть аудитории освистывала команду Сингапура и выкрикивала лозунги в честь Мао. Я публично осудил этих инфантильных сторонников левых организаций как сингапурских «мини-Мао».

КНР также изменила свое отношение к китайцам, проживавшим заграницей. В мае 1974 года, за год до падения Сайгона, премьер-министр Малайзии Разак направил делегацию в Пекин. По возвращении делегации правительство Малайзии прислало нам отчет о переговорах. Руководитель делегации задал премьер-министр Чжоу Эньлаю два вопроса: во-первых, об отношении КНР к китайцам, живущим за рубежом; во-вторых, о поддержке, оказываемой КПМ со стороны КНР. Чжоу Эньлай ответил, что термин «китайцы, живущие за рубежом» являлся не совсем точным, так как многие из них уже стали гражданами государств, в которых они проживали. По его словам, они являлись очень консервативными по натуре людьми, и уже создали значительные проблемы в отношениях между КНР и этими странами. «Новый Китай» проводил новую революционную политику по отношению к «так называемым китайцам, живущим за рубежом». Он сказал, что КНР даже распустила Комиссию по связям с китайцами за рубежом, чтобы отбить у них охоту поразмышлять о возвращении в Китай. КНР не стала бы вмешиваться, если бы какая-либо страна, в которой проживали китайцы, стала бы закрывать китайские газеты или школы. Что же касалось КПМ, то Чжоу Эньлай сказал, что «вопрос должен рассматриваться с точки зрения исторической перспективы». Он заявил, что КНР всегда поддерживала освободительные движения, боровшиеся против колониального гнета, и подчеркнул, что такое движение могло добиться успеха только в результате поддержки внутри страны, а не со стороны КНР. Следовательно, если страны Юго-Восточной Азии и Китай будут смотреть вперед, то они смогут добиться улучшения отношений и установления дипломатических отношений.

Начиная с 1969 года, КНР стала требовать, чтобы посещавшие страну китайцы обращались за визами, тогда как до того их въезд в Китай был свободным. Правительство КНР поняло, что, если Китай хотел установления нормальных дипломатических отношений со странами Юго-Восточной Азии, в которых проживали китайцы, то ему было необходимо отказаться от принципа «закона крови» (jus sanguinis), согласно которому любой человек, имевший отца-китайца, автоматически становился китайским гражданином.

В октябре 1971 года постоянный представитель Сингапура в ООН, принимая участие в голосовании о приеме КНР в члены организации, заявил: «Существует один Китай, и Тайвань является частью Китая… Из этого следует, что „тайванский вопрос“ является внутренней проблемой Китая, которая должна быть разрешена китайским народом, включая людей, живущих на Тайване». В тот период мы все еще не поддерживали каких-либо официальный контактов с КНР. После того, как в мае 1974 года правительство Малайзии установило дипломатические отношения с КНР, я подумал, что для Сингапура наступил подходящий момент, чтобы инициировать официальные контакты с правительством КНР. Я согласился с тем, чтобы в марте 1975 года Раджа посетил Китай.

Мы считали, что для китайцев наибольшую важность представлял вопрос об отношениях Сингапура с их злейшим врагом – Советским Союзом. В октябре 1974 года заместитель министра иностранных дел КНР Сяо Гуанхуа (Qiao Guanhua) встретился в ООН с Раджой и задал ему вопрос о советских кораблях, которые ремонтировались в Сингапуре. Раджа ответил ему, что Сингапур – открытый порт и потому не отказывал судам ни одной страны, желавшей отремонтировать здесь свои корабли. Тем не менее, он также заверил Цяо, что мы не позволили бы кому-либо использовать Сингапур для подрывной деятельности против соседних государств и наших соседей, включая Китай. Раджа снова разъяснил нашу позицию на встрече с Чжоу Эньлаем. Он добавил, что, поскольку наши соседи проявляли особую чувствительность по поводу того, что большинство населения Сингапура составляли этнические китайцы, то мы могли бы установить дипломатические отношения с Китаем только после того, как это сделает Индонезия. Мы должны были предотвратить любые возможные подозрения относительного того, что родственные связи с Китаем оказывали влияние на политику Сингапура. Чжоу Эньлай ответил, что КНР уважает права Сингапура в качестве независимого государства. У нас была еще одна неотложная причина для нормализации отношений с Китаем, о которой китайцы могли догадываться: мы хотели искоренить подрывную деятельность коммунистов в китайских средних школах и Университете Наньян. Нам также необходимо было выиграть время, пока в составе населения сократилась бы доля жителей Сингапура, родившихся в Китае, а потому подверженных шовинистической пропаганде и способных оказывать влияние на различные организации, включая Китайскую коммерческую палату. Мы уже убедились, насколько сильным был «зов крови» у людей, родившихся в Китае.

Премьер-министр КНР Чжоу Эньлай передал мне приглашение посетить Китай через премьер-министра Таиланда Кукрита Прамоя, посетившего Пекин в июне 1975 года. Я не ответил. В сентябре 1975 года, во время моей встречи с шахом Ирана в Тегеране, премьер-министр Ирана Ховейда (Hoveida) также передал мне приглашение Чжоу Эньлая, добавив, что времени для визита оставалось мало. Я понял это таким образом, что мне следовало поехать в Пекин в самом скором времени, иначе эта встреча могла и не состояться, – в прессе появлялись многочисленные сообщения о том, что Чжоу Эньлай подолгу находился в больнице. Я решил поехать, но еще до того, как нам удалось договориться о дате моего визита в мае 1976 года, Чжоу Эньлай умер. Мы выступили с сообщением о предполагаемом визите в середине апреля. Несколько дней спустя Раджа еще раз заявил о позиции нашего правительства: Сингапур станет последней страной-членом АСЕАН, которая обменяется дипломатическими представительствами с Китаем.

Этот визит в Китай мы готовили тщательнее и обдумывали детальнее, чем любой из моих зарубежных визитов. Мы знали от членов других делегаций, посещавших Китай, что китайцы подходят к этим визитам очень систематично и пытаются получить информацию от каждого члена делегации. Мы условились об общей позиции по ключевым вопросам со всеми высокопоставленными членами моей делегации. Во-первых, это был вопрос о дипломатическом признании и установлении дипломатических отношений. Мы не могли отказаться от нашей принципиальной позиции, что Сингапур должен был стать последней страной АСЕАН, установившей дипломатическое отношения с Пекином, и мог пойти на это только после Индонезии. Во-вторых, это был вопрос о деятельности Советского Союза в Сингапуре. Мы не позволили бы Советскому Союзу вести любую деятельность, направленную против Китая, но экономика Сингапура была свободной, поэтому мы разрешил открыть в городе филиал «Московского народного банка» (Moscow Narodny Bank) для проведения торговых операций. Китайцы опасались, что русские покупали поддержку ведущих китайских бизнесменов. Мы решили заверить китайцев, что Сингапур относился к сильному Китаю без подозрений. Мы не стояли ни на просоветских, ни на прокитайских позициях, – мы занимали прозападную позицию, потому что это было в интересах Сингапура и его соседей. Мы были полностью осведомлены о деятельности Советского Союза в Сингапуре и странах региона и собирались и впредь внимательно следить за ней.

Мы ожидали, что китайцы будут настаивать на обмене офицерами связи или торговыми представителями, и решили дать ясно понять им, что это будет сделано только после того, как они обменяются подобными представительствами с Индонезией. Тем не менее, мы согласились бы с предложением, чтобы китайский представитель «Бэнк оф Чайна» работал в его сингапурском филиале. В то время как мы поощряли расширение торговли с Китаем и были готовы допустить развитие таких относительно безобидных форм культурного и спортивного обмена как визиты команд по баскетболу, настольному теннису или трупп акробатов, но мы не хотели давать им никакого повода для ложных надежд относительно чего-то большего. Мы также не желали вступать в конфликт с Советским Союзом. Относительно Тайваня мы были готовы подтвердить нашу политику признания «единого Китая», а именно, – КНР. А самое главное, так как мы ожидали, что китайцы станут подчеркивать, что Сингапур являлся «родственным государством», то мы решили всячески подчеркивать нашу самобытность и независимость.

Я попросил китайскую сторону позволить продлить сроки моего визита, чтобы у меня была возможность увидеть в Китае как можно больше. Китайцы установили сроки визита с 10 по 23 мая 1976 года. Чтобы устранить всяческие подозрения относительно того, что мы ехали в Китай в качестве делегации родственников-китайцев, мы включили в состав нашей делегации, состоявшей из 17 человек, министра иностранных дел Раджаратнама (тамила, уроженца полуострова Джафна), парламентского секретаря Ахмада Маттара (малайца), которые должны были присутствовать на всех заседаниях. Сами переговоры должны были вестись на английском языке.

Поскольку прямого авиарейса из Сингапура в Пекин не было, делегация вылетела в Гонконг. Там мы пересели на поезд, который доставил нас к пограничному пункту Ло Ву (Lo Wu), где мы пешком пересекли границу с Китаем и пересели в специальный поезд, доставивший нас в Кантон (Canton). После обеда мы полетели на самолете британского производства «Трайдент» (Trident) в Пекин, где к нашему прибытию была приготовлена церемония встречи в аэропорту. После того как военный оркестр исполнил государственные гимны Сингапура и Китая, я осмотрел строй почетного караула из представителей всех родов войск Народно-освободительной армии Китая. Затем нас приветствовали примерно 2,000 школьниц в цветных костюмах, которые размахивали китайскими и сингапурскими бумажными флагами и цветами, скандируя «Добро пожаловать» (Huan ying, huan ying) и «Сердечно приветствуем» (Re lie huan ying, Re lie huan ying). В аэропорту был установлен огромный транспарант, на котором по-китайски было написано: «Решительно поддерживаем народ Сингапура» (jian jue zhi chi xin jia po ren). Поддержки в адрес правительства Сингапура наши хозяева не высказывали. В отличие от церемонии встречи глав государств, с которыми у Китая были установлены дипломатические отношения, в «Жэньминь жибао» не была опубликована передовая статья, а в аэропорту меня не встречали представители дипломатического корпуса. За исключением этих моментов, они оказали мне все почести, предусмотренные официальным протоколом.

Премьер-министр Чжоу Эньлай умер в январе того же года, Дэн Сяопин попал в опалу, в Пекине его не было. Поэтому меня принял Хуа Гофэн (Hua Guofeng), который выглядел и действовал как жесткий руководитель службы безопасности коммунистической страны, которым он до того и являлся. Позиции сторон были заявлены во время официального банкета вечером 11 мая. Хуа Гофэн похвалил нас: «В сфере международных отношений Сингапур противостоит гегемонизму и проведению политики с позиции силы, выступает за мир и нейтралитет в Юго-Восточной Азии, активно развивает отношения со странами „третьего мира“ и вносит положительный вклад в развитие экономических отношений и торговли между странами». После этого он огласил стандартные обвинения в адрес «сверхдержавы – гегемониста», не прямо, но вполне очевидно обращаясь к Советскому Союзу, который продолжал проводить политику проникновения и расширения своего влияния в Юго-Восточной Азии после вывода американских войск из Вьетнама.

В ответном выступлении я сказал: «История свела вместе в Сингапуре китайцев, малайцев и индусов. Мы гордимся нашим наследием; на основе нашего общего опыта складывается своеобразный образ жизни. В силу географических факторов, наше будущее в большей степени зависит от наших соседей по Юго-Восточной Азии».

Между нами состоялись три официальные встречи общей продолжительностью семь часов. На первой встрече, состоявшейся 11 мая в Большом Дворце Народов и продолжавшейся три часа, Хуа Гофэн предоставил мне слово первому. Я изложил основные факты, относившиеся к Сингапуру. Малайзия и Индонезия подозревали, что Сингапур занимал прокитайскую позицию, из-за того, что 75 % нашего населения составляли этнические китайцы. Американцы и русские также относились к нам с подозрением. Сингапуру приходилось бороться против этого упрощенного восприятия: раз большинство нашего населения составляли китайцы, то мы, якобы, должны были занимать прокитайскую позицию. Проблема заключалась в том, что часть нашего китайского населения действительно была настроена шовинистически. Это были представители старшего поколения жителей Сингапура, родившиеся в Китае, но они старели, и численность этой группы населения постепенно сокращалась. В городе жили также представители молодого поколения китайцев, получившие образование на китайском языке, которые не смогли выучить английский язык и найти хорошую работу. Хотя они не были так эмоционально привязаны к родине, как те жители, которые родились в Китае, они, в основном, были настроены прокитайски, а некоторые из них – прокоммунистически. Нам следовало следить за тем, чтобы они не причинили вреда Сингапуру.

Я добавил, что Сингапур не станет антикитайским. Чем сильнее становился Китай, тем более уравновешенным становился баланс сил между США, Советским Союзом и Китаем. Так было бы безопаснее и для всего мира, и для Сингапура. Если бы Китай пришел к выводу, что существование независимого Сингапура не противоречило интересам Китая, то многие разногласия между нашими двумя странами уменьшились бы. С другой стороны, если бы китайцы решили, что существование независимого Сингапура противоречило их интересам, или если бы Китай стремился привести к власти в Сингапуре коммунистическое правительство, то разногласия между нами усилились бы.

Вместо того, чтобы ответить на мои тезисы, Хуа Гофэн начал по бумаге излагать теорию «трех миров», которая в тот период представляла собой стандартное видение международной ситуации со стороны Китая. Язык выступления был по-революционному суров. По его словам, текущая международная ситуация должна была ускорить упадок сверхдержав и пробуждение стран «третьего мира». Соединенные Штаты и Советский Союз принадлежали к «первому миру», развивающиеся страны Азии, Африки и Латинской Америки и других регионов мира (включая Китай и Сингапур) – к «третьему миру», а развитые страны – ко «второму миру». Соединенные Штаты и Советский Союз боролись за мировую гегемонию, Соединенные Штаты перенапрягли свои силы, и русские хотели доминировать в мире. Пока это соревнование двух держав продолжалось, мир катился по направлению к новой войне, поэтому все страны мира должны были готовиться к подобному развитию ситуации. Тем не менее, Китай рассматривал и США, и Россию как «бумажных тигров», реальная сила которых не соответствовала их амбициям. Проводя политику экспансионизма и агрессии, русские должны были потерпеть поражение. Китай был озабочен тем, как бы в Азии «волка» (США) не сменил «тигр» (Россия). Его речь была произнесена на том неестественном языке, который использовался китайским радио и газетами для критики империалистов и ревизионистов.

12 мая, прямо перед началом второго раунда переговоров, китайский шеф протокола неожиданно примчался в наш пансион, чтобы сообщить, что нас примет Председатель Мао (Chairman Mao). Посещавшим Китай официальным лицам встречи с ним заранее, как правило, не назначались. После того как китайцы оценивали визитера, и приходили к выводу, что проведение такой встречи было бы целесообразно, они незадолго до встречи сообщали гостю, что он будет удостоен особой чести встретиться с великим китайским лидером. Моя жена и дочь были вызваны в нашу резиденцию прямо во время осмотра достопримечательностей Летнего дворца императрицы Довагер (Empress Dowager) без объяснения причин. Избранные члены нашей делегации: я, моя жена и дочь, Раджаратнам (министр иностранных дел), Хон Суй Сен (министр финансов) и К.Ч.Ли (министр культуры), – были доставлены в закрытую резиденцию Мао.

Кортеж автомобилей свернул в окруженный старыми стенами квартал напротив Большого Дворца Народов под названием Чжуннаньхай (Zhongnanhai), расположенный неподалеку от площади Тяньаньмынь. Мы проехали через покрытые лаком ворота в комплекс, застроенный невысокими виллами в китайском стиле, расположенными вокруг озера, остановились у одной из них, нас провели внутрь. В гостиной находился «великий кормчий» Мао Цзэ-дун (great helmsman Mao Zedong), одетый в светло-серый маоистский костюм, поддерживаемый двумя помощницами. Мы обменялись рукопожатиям. Затем мы сели, приняв правильные позы, стараясь не скрещивать ноги, что, по китайским обычаям, является выражением непочтительности. На протяжении примерно 15 минут Мао говорил довольно-таки неразборчиво, и женщина средних лет с высоким голосом повторяла его слова на литературном китайском языке. В нескольких случаях она писала на листе бумаги большие китайские иероглифы и показывала их Мао, который подтверждал, что именно это он и имел в виду. Затем его речь переводили на английский. Тема беседы была несущественной. Китайцы оказали сингапурской делегации эту особую честь, чтобы показать, что они уделяли нам достаточно серьезное внимание. Мао больше не отличался тем острым интеллектом, который столь красноречиво описывали Никсон и Генри Киссинджер после встречи с ним в 1972 году. Я думал, что Мао было сложно не только внятно выговаривать слова, но и ясно формулировать свои мысли. Я предположил, что у него была болезнь Паркинсона, – в возрасте 82 лет он выглядел хрупким физически и умственно.

На следующий день главные китайские газеты, включая «Жэньминь жибао», поместили на первых полосах фотографию Мао, сидящего вместе со мной. На фотографии он выглядел лучше, чем на самом деле. Годы спустя журналисты и писатели спрашивали меня о том, каким он был. С предельной честностью я мог только ответить: «Не знаю». Человек, которого я видел, был тенью того человека, который командовал армией во время «Великого похода» (Long March), превратил партизанскую армию в могучую боевую силу, вел партизанскую войну с японцами, пока они капитулировали в августе 1945 года, нанес поражение националистической армии Гоминдана. В конце концов, начиная с 1949 года, Мао обеспечил пребывание КПК у власти. Он освободил Китай от бедности, деградации, болезней и голода, несмотря на то, что миллионы людей погибли от недоедания в результате проводившейся им политики «Большого скачка» (Great Leap Forward) в 1958 году. Тем не менее, он не освободил китайский народ от невежества и отсталости. «Китайский народ поднялся», – провозгласил Мао 1 октября 1949 года на площади Тяньаньмынь, но подняться высоко китайцам еще предстояло.

В тот же день, после обеда, у нас состоялась вторая встреча с Хуа Гофэном в Большом Дворце Народов. Он продолжал говорить на том же языке, что и накануне, рассказывая о том, что социалистический Китай твердо поддерживал борьбу стран «третьего мира» против империализма, колониализма и гегемонизма. Китай также поддерживал революционную борьбу во всех странах, при этом КПК поддерживала отношения со многими марксистско-ленинскими партиями во всем мире, но не вмешивалась во внутренние дела других стран. По его словам, отношения между партиями и отношения между государствами представляли собой нечто отдельное. Я не мог понять логики этих заявлений. Вместо прямого ответа Хуа Гофэн сказал, что действия правительства Малайзии по отношению к КПМ и ее деятельности, и их отношения между собой являлись «исключительно внутренним делом Малайзии».

В отношении Индокитая он подчеркнул, что «интернациональным долгом» Китая являлась поддержка усилий народов Вьетнама, Лаоса и Камбоджи по отражению «агрессии США». Он сказал, что попытки Советского Союза вмешаться в конфликт и посеять разногласия между странами, вряд ли достигнут успеха, ибо эти государства не уступят дорого доставшуюся им независимость другой великой державе. Это был намек на борьбу в регионе между Китаем и Советским Союзом и проблемы, назревавшие в отношениях между Китаем и Вьетнамом.

На этом окончилась вторая официальная встреча, значившаяся в программе моего визита. На следующий день, после обеда, были запланированы «переговоры или отдых». Утро 13 мая ушло у нас на осмотр Великой китайской стены (Great Wall) и гробниц династии Мин. Было тепло, сухо и пыльно, нас мучила жажда. Экскурсия завершилась обильным китайским обедом в ресторане около гробниц династии Мин, во время которого я выпил много пива. Мы поехали обратно на лимузине «Красное знамя» (Red Flag), в котором не было кондиционера, и меня начало клонить в сон.

Когда мы прибыли в наш пансион Дяоюйтай, шеф протокола уже стоял у дверей, чтобы сообщить, что премьер-министр Хуа Гофэн ожидал нас и хотел встретиться со мной. Утром они не предупредили нас о том, что после обеда состоится встреча, иначе я не поехал бы на эту долгую, утомительную экскурсию. В программе визита говорилось, что после обеда должна была состояться либо встреча, либо экскурсия в Храм Неба (Temple of Heaven). Поскольку они повезли нас на столь утомительный осмотр Великой китайской стены и гробниц династии Мин, мы посчитали, что после обеда у нас будет свободное время. Я устал от подъема на Великую китайскую стену и чувствовал сонливость после выпитого за обедом пива и 90-минутной поездки домой по жаре и пыли. Их тактика напомнила мне тактику коммунистов Сингапура, которые частенько пытались взять нас измором. Я поднялся наверх, принял холодный душ, выпил несколько чашек китайского чая и освежился, как мог. В 16 часов я спустился вниз на двухчасовую встречу.

Мы провели некоторое время, обсуждая тонкости межпартийных и межправительственных отношений. Я спросил: «Будете ли вы поддерживать Коммунистическую партию Индонезии, которая хочет освободить Сингапур, или считаете это несправедливой войной?» Он ответил: «Этот вопрос является гипотетическим, ибо такой проблемы не существует. Вторжение Индонезии в Восточный Тимор было ошибкой, – народ Восточного Тимора должен иметь право выбрать собственную социальную систему и правительство». Я настаивал: «Является ли правильным или ошибочным желание Коммунистической партии Малайзии, именующей себя Коммунистической партией Малайи, освободить Сингапур?» Он ответил: «Выбор собственной социальной системы и собственной формы правления является делом народа Сингапура». Я спросил: «Прав ли буду я, если скажу, что Китай не будет поддерживать освобождение Сингапура Коммунистической партией Малайи, ибо такое освобождение должно быть делом рук народа Сингапура, а не народа Малайзии?» Он выглядел озадаченным, потому что не знал, что Коммунистическая партия Малайи хотела освободить и Малайю, и Сингапур.

В этот момент Сяо Гуанхуа что-то в ярости набросал на листке бумаге и передал записку Хуа Гофэну. Как и подобало жесткому бывшему руководителю службы безопасности, он демонстративно отодвинул записку, не читая, и сказал, что он не знал ситуации, но добавил, что где бы коммунистические партии ни боролись за освобождение народов, они должны были победить, потому что история – на их стороне.

Я объяснил, что КПМ провозгласила себя коммунистической партией, целью которой было освобождение и Малайского полуострова, и Сингапура. Поэтому было бы полезно, чтобы на каком-то этапе КНР ясно заявила о своей позиции, – развитие отношений между правительством КНР и Сингапура является вполне нормальным. Тем не менее, любые межпартийные отношения должны строиться между КПК и Коммунистической партией Сингапура, стремящейся к освобождению Сингапура, но не с коммунистическими партиями иностранных государств, преследующими ту же цель, подобно Коммунистической партии Малайзии или Малайи.

Хуа Гофэн вновь повторил, что иностранная держава не может навязать социалистическую систему другой стране. Но это было не то, чего я боялся, я оказывал на него давление с тем, чтобы он подтвердил позицию Китая относительного того, что стремление Коммунистической партии Малайи освободить народ Сингапура было неверным в принципе. Он уклонился от ответа, сказав, что не знаком с предметом. Я вновь повторил свой вопрос, но Хуа Гофэн снова отказался прояснить свою позицию.

Вместо этого он перешел в наступление, подняв главный вопрос встречи, а именно: сотрудничество между Сингапуром и Тайванем в военной области. Хуа Гофэн начал мягко, сказав, что между народами Китая и Сингапура существовали давние, традиционные, дружеские отношения, а между народом Китая и жителями Сингапура китайского происхождения существовали отношения «подобные родственным». Он выразил надежду, что после моего визита эти отношения еще улучшатся. После этого он вдруг стал серьезным и строгим голосом сказал, что Сингапур поддерживает «отношения в военной области» с «кликой Цзян Цзинго на Тайване». По его мнению, это противоречило позиции сингапурского правительства относительно признания «единого Китая» и неблаготворно сказывалось на развитии отношений между нашими странами.

Я не стал защищаться, заявив, что Сингапур действительно стоял на позиции признания «единого Китая», и что Тайвань и континентальный Китай – единое государство. Тем не менее, в то время во главе Тайваня стояло националистическое правительство, сбежавшее туда из Китая, поэтому мне приходилось иметь дело с теми, кто де-факто правил Тайванем. Если бы Тайванем управляла КНР, я бы обратился с просьбой о предоставлении полигонов для обучения войск к правительству КНР. Сингапуру необходимо было защищаться, но, из-за ограниченных размеров нашей территории, водного и воздушного пространства, мы вынуждены были проводить обучение наших войск в Таиланде, Новой Зеландии и Австралии. В 1975 году, перед началом полномасштабных учений наших войск на Тайване, министр иностранных дел Сингапура Раджаратнам сообщил министру иностранных дел КНР Сяо Гуанхуа, что эти действия ни в коей мере не означали изменения нашей позиции признания «единого Китая». Сяо Гуанхуа так до сих пор ничего и не ответил Радже. Хуа Гофэн подвел черту, заявив, что, ввиду существования в наших странах различных социальных систем, между ними имелись важные различия. Тем не менее, он подчеркнул, что это не имело значения, потому что в результате откровенного обмена мнениями обе стороны нашли много точек соприкосновения. Хуа выжал из меня столько, сколько смог.

Я сказал, что отчет о моей встрече с Председателем Мао в «Жэньминь жибао» не будет с восторгом встречен в странах Юго-Восточной Азии. Для Китая лучше было бы не посылать торговую миссию в Сингапур до тех пор, пока улягутся подозрения наших соседей, вызванные этой публикацией. Чем больше Китай будет демонстрировать, что Сингапур – «родственная страна», тем сильнее будут подозрения наших соседей. Сложность состояла в том, что в соседних с Сингапуром странах проживало значительное китайское меньшинство, которое играло непропорционально большую роль в экономике этих стран, и экономические успехи китайцев вызывали зависть и недовольство коренного населения. В тех странах, где они принадлежали к различным религиям, как это было в случае с мусульманским населением Малайзии и Индонезии, межнациональные браки были редкостью. Этим проблемам не было видно конца, и Китаю следовало с этим считаться, ибо это было важным, основополагающим фактором во взаимоотношениях между Китаем и другими странами Юго-Восточной Азии.

Хуа Гофэн сказал, что он уже очень ясно высказался в том плане, что «китайское правительство признает и уважает независимость и суверенитет Сингапура». Политика Китая по отношению к лицам китайского происхождения, проживавшим за рубежом, также была ясной: Китай не одобрял двойного гражданства. Китай поощрял этих людей принимать, по собственному желанию, гражданство тех стран, в которых они проживали. Все, кто поступили подобным образом, автоматически теряли гражданство Китая. Он был доволен, что подавляющее большинство жителей Сингапура китайского происхождения уже стали его гражданами и, вместе с людьми других национальностей (то есть «рас»), строили свою собственную страну. Традиционная дружба и «подобные родственным» отношения между народами Сингапура и Китая являлись благоприятной основой для развития отношений между странами. Его громоздкая, наполненная пропагандистскими клише риторика раздражала. Раджа считал, что ему не хватало изощренности и тонкости Чжоу Эньлая, который, по мнению Раджи, вел бы переговоры иначе, без использования коммунистического жаргона. Я был разочарован тем, что лидер такой огромной страны выглядел сильным и жестким, но был лишен тонкости. Хуа Гофэн просто стандартно излагал партийную линию по вопросам межнациональных отношений и позицию по отношению к лицам китайского происхождения. Пытаясь оправдать вмешательство Китая во внутренние дела Сингапура, Хуа Гофэн прибег к казуистике, пытаясь обосновать различия между межправительственными и межпартийными связями. Он также не признал существования противоречий между его теорией о том, что страна должна была быть освобождена изнутри, и китайской материальной и пропагандистской поддержкой Коммунистической партии Малайи, стремившейся освободить Сингапур силой. Сяо Гуанхуа и официальные лица министерства иностранных дел чувствовали себя неудобно, наблюдая за тем, как их премьер-министр безуспешно пытался запугать министров Сингапура.

В своей ответной речи на банкете два дня спустя я подчеркнул, что «Китай и Сингапур согласны в том, что им следует развивать отношения между странами, концентрируясь на тех вопросах, по которым существует согласие сторон, а не на тех, по которым существуют разногласия в результате различий между подходами стран к этим проблемам… Премьер-министр Хуа Гофэн сказал, что, в качестве социалистической страны, Китай поддерживает революционную борьбу во всех странах; но премьер-министр Хуа Гофэн также сказал, что Китай не вмешивается во внутренние дела других стран, и что то, как правительство Сингапура обращается с коммунистами Сингапура, является его внутренним делом. Я верю, что на основе этого принципа невмешательства мы сможем развивать отношения между странами». Это публичное заявление должно было усилить мои позиции в противостоянии с Объединенным фронтом коммунистов Сингапура.

В тот же вечер, после банкета, премьер-министр Хуа Гофэн сопровождал меня по дороге из пансиона Дяоюйтай на центральный железнодорожный вокзал Пекина. Мы ехали в лимузине «Красное знамя». На вокзале была устроена церемония проводов, во время которой тысячи школьников размахивали флажками и цветами, а также скандировали приветствия. Они разместили всех членов делегации, меня, а также охрану, персонал, отвечавший за соблюдение протокола и багаж в специальный поезд, в котором нам предстояло осуществить поездку по западным провинциям Китая.

Поезд отправился из Пекина в 22:15. В моем вагоне была самая большая ванна, которую я когда-либо видел. Меня удивляло, зачем кому-либо могла понадобиться ванна в поезде, который трясло и качало. Наверное, она была оборудована для Председателя Мао. Я проснулся в Тунчуане (Yangchuan), в провинции Шэньси (Shaanxi). После завтрака в поезде нас повезли по петлявшей в горах дороге в Дацай (Dazhai). Там перед нами выступил представитель революционного комитета, у которого был богатый опыт по части приема официальных делегаций. Мы прослушали хорошо поставленную речь о том, как революционный порыв преодолевает любые преграды. Ночь мы проспали в поезде, а проснулись в Сиане (Xian), где нам должны были показать недавние раскопки гробницы императора Цинь Ши-хуанди, – археологи как раз начали раскапывать терракотовых воинов.

Позднее, на приветственном ужине, устроенном революционным комитетом провинции Шэньси, мы услышали первую из многих речей, в которой, в соответствии с линией Хуа Гофэна, осуждался «капиталистический попутчик», проникший в КПК и пытавшийся восстановить капитализм. Я уже читал, что Дэн Сяопин был смещен со второй по значению должности в правительстве и осужден как «капиталистический попутчик». Когда я впервые услышал это выражение от Хуа Гофэна, я не обратил на это особого внимания, но, из-за постоянных повторов в каждом месте, которое мы посещали, я пришел к выводу, что это, должно быть, являлось серьезным вопросом. Этот остававшийся безымянным человек, должно быть, был важной персоной, раз его необходимо было вновь и вновь подвергать осуждению.

На следующее утро мы отправились в Яньань (Yenan), где находилась легендарная база 8-ой армии, и в лессовую пещеру, в которой учился Мао. В мемориальном музее, молодая женщина-гид, говорила с нами как рьяный евангелист и проповедник. Она говорила о Мао с религиозным чувством, будто бы он был Богом, а Чжоу Эньлай и другие «бессмертные» участники «Великого похода» – его архангелами. Под стеклом было помещено чучело небольшой белой лошади, на которой Чжоу Эньлай проделал часть пути во время «Великого похода». Речь гида была настолько навязчивой, что Чу и Линь вышли из зала, предоставив мне изображать интерес и давать вежливые ответы.

Мы провели ночь в Яньчане (Yangchialing) – самом большом городе поблизости от Яньани. От председателя революционного комитета префектуры мы вновь услышали неизбежные обвинения в адрес «капиталистического попутчика». Мы вернулись на самолете в Сиань и остановились в просторном комплексе, предназначенном для приема гостей, в котором мне выделили апартаменты с огромной ванной и гардеробной комнатами. Мне сказали, что они были построены специально для Председателя Мао. Проживание в этих шикарных пансионах было привилегией пекинских и провинциальных руководителей.

Затем мы полетели в Шанхай (Shanghai), где нас снова приветствовали танцующие школьницы в цветастых одеждах, с бумажными флажками и цветами. За ужином молодой председатель муниципального ревкома Шанхая выступил со страстным осуждением «коммунистического попутчика». Мы узнали, что среди всех городов и провинций Китая Шанхай был наиболее левацки настроенным. Город являлся базой радикалов, группировавшихся вокруг жены Мао Цзян Цин (Jiang Qing) и «банды четырех», члены которой вскоре после смерти Мао были арестованы и посажены в тюрьму.

К моменту завершения турне по провинциям между китайскими официальными лицами и членами моей делегации, говорившими по-китайски, возникли своего рода дружеские отношения. Они подшучивали друг над другом, помогая один другому за столом, с иронией произнося один из лозунгов Мао: «Полагаться на себя, помогать самим себе», – (zi li geng sheng), что означало – «помогать мне не нужно, я возьму блюдо самостоятельно». Лед между ними таял. За вымуштрованной, дисциплинированной внешностью коммунистических кадровых работников скрывались живые люди, которым нравились хорошее вино и пища, которыми они могли наслаждаться только во время визитов официальных делегаций.

Во время последнего ужина в ревкоме провинции Гуандун (Guangdong) и муниципальном ревкоме Гуанчжоу (Guangzhou) (Кантон) судьба сжалилась над нами: была произнесена лишь одна речь и высказано лишь одно, последнее осуждение в адрес «капиталистического попутчика», да и то абсолютно без всякой страстности и убежденности.

На следующее утро нам устроили красочные проводы на железнодорожном вокзале Кантона перед посадкой в специальный поезд, идущий в Шенчжень (Shenzhen). Теперь уже в последний раз сотни школьниц, подпрыгивая на месте и размахивая бумажными флажками и цветами, нараспев проскандировали слова прощания. Меня интересовало, как они могли отрывать школьников от занятий ради этой показухи. Через два часа мы прибыли в Ло Ву. Пересекая границу с Китаем, мы почувствовали облегчение, что скандирования и лозунги остались позади.

Мы все стремились увидеть этот новый, загадочный Китай. Для этнических китайцев, живших в Юго-Восточной Азии, он обладал мистическим притяжением земли предков. Китайцы одевали своих детей в лучшие одежды для участия в церемониях встреч и проводов в аэропортах, на вокзалах, в детских садах и других местах, которые мы посещали. Они надевали эти цветные платьица, свитера и курточки только в особых случаях, тщательно сохраняя их в гардеробах до следующего раза. Основная масса китайцев была одета в грубые, темно-синие или темно-серые, плохо подогнанные и одинаковые для мужчин и женщин жакеты в стиле Мао. Тогда мы еще не знали, что это были последние месяцы правления Мао. Он умер через четыре месяца, в сентябре того же года, после землетрясения в городе Таншан (Tangshan). Позднее, я радовался тому, что мне удалось лично увидеть Китай до того, как Дэн Сяопин начал проводить реформы, самому увидеть это насильственно насаждаемое однообразие в речах и одеждах, самому услышать эту отупляющую пропаганду.

Все, с кем мы встречались и говорили, давали одни и те же ответы на наши вопросы. В Пекинском университете я спросил студентов, что они собирались делать после выпуска. Ответы были стандартными: «Я буду делать то, что решит партия, чтобы принести наибольшую пользу народу». Было тревожно слышать, как молодые люди с высокоразвитым интеллектом отвечали, подобно попугаям. Ответы были политически корректными, но не искренними.

Это был странный мир. Я уже до того читал о Китае, особенно после визита Никсона. Тем не менее, от непрерывного обстрела гигантскими лозунгами, написанными или развешенными на стенах домов, от гигантских плакатов, установленных посреди пшеничных и рисовых полей, веяло сюрреализмом. Эти же лозунги гремели из громкоговорителей на вокзалах и в парках, звучали по радио, – это отупляло. Мы не обнаружили в людях подобного рвения, за исключением тех случаев, когда им приходилось, выражая притворное одобрение, говорить с нами о «культурной революции». Это было что-то вроде китайских «потемкинских деревень».

Дацай был показательной коммуной в горной, малоплодородной провинции Шэньси на северо-востоке Китая. Китайские средства массовой информации годами восхваляли Дацай за регулярно собираемые сказочные урожаи. Дацин (Daqing) на северо-востоке страны был районом нефтяных промыслов. Лозунг Мао гласил: «Чтобы научиться сельскому хозяйству – изучайте Дацай, чтобы изучить промышленность – изучайте Дацин» (Nong ye xue Dazhai. Gong ye xue Daqing). Поэтому я и попросил китайцев показать мне Дацай.

Десять лет спустя они признали, что Дацай был сплошным обманом. Тамошние сказочные урожаи были результатом специальных добавок, повышавших урожайность. В Дацине «образцовые» рабочие не извлекали из нефтяных пластов максимально возможного количества нефти из-за плохой технологии, и месторождения приходили в упадок. Революционное рвение не могло заменить знаний ни в сельском хозяйстве, ни в добыче полезных ископаемых. Постулат маоистской эры «Лучше быть красным, чем специалистом» (Better Red than Expert) являлся ошибочным и использовался для одурачивания людей.

В каждом провинциальном центре председатель революционного совета (или губернатор, как их стали называть после того, как официально закончилась «культурная революция») устраивал ужин в мою честь. И каждый из них произносил те же самые обвинения и ругательства в адрес «капиталистического попутчика», что являлось кодовым названием для Дэн Сяопина. Мы не понимали ни смысла происходящего, ни того иносказательного языка, который они использовали для обвинений в его адрес. Я наблюдал за лицами людей, невозмутимо читавших речь по бумаге. Переводчики заранее знали содержание речей и просто повторяли штампованные фразы на английском языке снова и снова. Меня интересовали их подлинные чувства, но никто из них себя не выдал.

Впечатления были настолько противоречивыми, что потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в них. Даже если китайцы подслушивали нас, как это делали русские в Москве в 1970 году, они этого не показывали. С нами была наша дочь Вей Линь (Wei Ling) – студент-медик третьего курса. Она окончила общеобразовательную Высшую школу для девочек Наньян (Nanyang Girls' High School), где на протяжении 10 лет она училась на китайском языке. После этого Вей Линь стала изучать медицину в нашем университете на английском языке. У нее не было проблем с языком, но ей было невероятно трудно понять, что китайцы имели в виду на самом деле. Когда в посещаемых нами провинциальных городах она в одиночку прогуливалась по улицам, вокруг нее собирались толпы любопытных, – их интересовало, откуда она. Она отвечала, что из Сингапура. Тогда ее спрашивали, где находится Сингапур. Присутствовавшие на банкетах женщины также интересовались ею. Она выглядела как китаянка, говорила на их языке, но вела себя иначе, – не стесняясь, свободно разговаривая в компании взрослых. По сравнению с ними она была хорошо одета, была более оживленной и общительной. Вей Линь казалась им прилетевшей с Луны, она и сама чувствовала, что отличается от них. На нее, как и на меня, оглушающе и отупляюще действовал непрерывный поток пропаганды, лившийся из радио– и громкоговорителей.

Впечатления моей дочери были настоящим открытием. Она изучала докоммунистическую историю и литературу Китая в китайской школе и ожидала увидеть исторические памятники, произведения культуры, чудесные ландшафты, особенно те, о которых упоминалось в отрывках, которые она учила в школе наизусть. Тем не менее, увидев рядом с носившими романтические названия горами и храмами нищету, она убедилась, что гордость китайцев тем, что Китай являлся наиболее старой из непрерывно существовавших на земле цивилизаций, являлась препятствием для того, чтобы догнать развитые страны. Сингапур был в лучшем положении, чем Китай, ибо не сталкивался с этим препятствием.

Ее удивляло то, насколько китайцы отличались даже от жителей тех восточноевропейских стран, которые она посетила со мной до того. Китайцы были и более изолированы от внешнего мира, и весьма тщательно проинструктированы относительного того, как давать политически корректные ответы. Так было в любой провинции, с любым официальным лицом, сколь бы низкую должность оно не занимало. У нее было не так уж много возможностей вступить в контакт с простыми людьми, – во время прогулок и пробежек ее сопровождал эскорт телохранителей, изолировавших ее от публики. Она порядком устала от постоянного чтения написанных большими иероглифами лозунгов типа: «Критикуй Конфуция, критикуй Дэн Сяопина», «Разгроми буржуазных экономистов» (sic!), «Да здравствует всепобеждающее учение Мао Цзэ-дуна!» Ее поражало безоговорочное послушание людей властям. К концу визита она была счастлива, что ее предки решили попытать счастья в «странах южных морей».

До этого визита наше правительство строго придерживалось правила, запрещавшего жителям Сингапура моложе 30 лет посещать Китай. Вернувшись домой, я дал указание пересмотреть это правило, убежденный своими собственными наблюдениями и впечатлениями Линь, что лучшим способом уничтожить романтические идеи о великой родине, было бы послать людей в Китай, причем на возможно более долгий срок. Вскоре после этого ограничение было снято.

Меня поразили размеры Китая и огромные различия между его тридцатью провинциями. К чему я не был готов, так это к огромному разнообразию диалектов, с которыми я столкнулся. Понимать некоторых китайцев было тяжело. Премьер-министр Хуа Гофэн был уроженцем провинции Хунань (Hunan) и говорил с сильным акцентом. Весьма немногие люди, с которыми я встречался, говорили на стандартном, общепринятом китайском литературном языке (Mandarin). Диапазон диалектов и акцентов, использовавшихся людьми, когда они говорили на китайском литературном языке, был слишком велик. К примеру, когда мы прибыли в Гуанчжоу, сопровождавший меня китайский переводчик (отличный переводчик!) не смог понять пожилого члена революционного совета, уроженца острова Хайнань (Hainan), несмотря даже на то, что тот говорил на литературном языке. Я понимал его, потому что в Сингапуре жило много выходцев с Хайнаня, которые говорили подобным образом, так что я переводил слова члена революционного совета с Хайнаня китайскому переводчику! Это лишь небольшой пример тех трудностей, которые приходится преодолевать китайцам, в их попытках объединить страну путем использования общего языка. Китай по территории и населению в полтора раза превышает размеры континентальной Европы. 90 % китайцев являются китайцами-ханьцами (Han Chinese), использующими единый алфавит. Тем не менее, они используют различные согласные и гласные звуки при написании одних и тех же слов, а употребляемые ими идиомы и сленг (slang) различаются не только в разных провинциях, но и в соседних городах одной и той же провинции. Китайцы пытались создать общепринятый язык, начиная со свержения династии Цин в 1911 году, но пройдет еще немало времени, прежде чем они добьются в этом успеха. С развитием спутникового телевидения, радио и мобильных телефонов китайцы, возможно, сумеют добиться этого на протяжении жизни следующих одного-двух поколений, да и то лишь в среде более образованных представителей молодого поколения.

На протяжении двухнедельного визита в Китай мы ежедневно пребывали в движении, сопровождаемые принимавшими нас хозяевами в различных провинциях, референтами МИДа по странам Юго-Восточной Азии, переводчиками, офицерами, отвечавшими за протокол, багаж и безопасность, которые находились рядом с нами на всем протяжении пути от Пекина до Гуанчжоу. К концу путешествия их компания стала нас утомлять. В их команде были официальные лица, которые говорили на любом языке и диалекте, на котором разговаривали мы. Пытались ли мы говорить на хоккиен, малайском, или английском, среди китайских официальных лиц всегда находился кто-то живший до того в Юго-Восточной Азии, или прослуживший много лет в Индонезии и говоривший на малайском, индонезийском бахаса или диалекте хоккиен как на родном языке. Таким образом, нас могли подслушивать и понимать. Нам не удавалось поговорить между собой на таком языке, которого бы они не понимали. В те редкие вечера, когда мы ужинали в узком кругу, мы весело проводили время, обмениваясь впечатлениями.

Во время каждой остановки заботившиеся о нас и наших нуждах пекинские официальные лица втягивали членов в наших делегаций в разговоры. Их целью было выяснить нашу позицию по различным вопросам и наше отношение к их позиции. Их подход отличался тщательностью. Представители нашей прессы рассказали нам, что они видели, как китайцы каждый вечер, до поздней ночи, обсуждали результаты и составляли детальные отчеты о своих разговорах и наблюдениях. Меня интересовало, кто будет читать эти отчеты, – по тому как серьезно они относились к их составлению, было очевидно, что кто-то должен был с ними знакомиться. Я пришел к выводу, что одной из причин их стремления к тому, чтобы я посетил Китай, было желание китайцев непосредственно встретиться со мной и оценить мой характер и взгляды.

Когда мы прощались с китайцами на железнодорожном вокзале в Гуанчжоу, китайский референт, отвечавший за страны Юго-Восточной Азии, высокий, нездорового вида человек лет пятидесяти, сказал К.Ч.Ли, что, понаблюдав за мной на протяжении двух недель, он пришел к выводу, что я – жесткий и твердый человек. Я воспринял это как комплимент. Когда они захлопали в ладоши в унисон, чтобы поприветствовать меня, я помахал им рукой. Я не захлопал в ладоши, как полагалось по их обычаям, – мне это казалось смешным. Так я дал им понять, что я – житель Сингапура и отличаюсь от них. Я не чувствовал себя одним из них, такой же была реакция Чу и Линь. Действительно, никогда еще мы так сильно не чувствовали, что не являемся китайцами, как во время того, первого визита.

Я неудобно чувствовал себя и тогда, когда, во время посещения китайских фабрик или выставок мне предлагали, по китайскому обычаю, кисть, китайские чернила на подносе и лист рисовой бумаги или чистую страницу в книге, чтобы я написал свой отзыв. Поскольку мое знакомство с китайской кистью для написания иероглифов ограничивалось несколькими месяцами обучения в начальной школе, я вынужден был отказываться и просить обычную ручку, чтобы написать свой отзыв на английском языке.

Ощущение того, что я не являюсь китайцем, стало менее острым после того, как я перестал обращать внимание на различия в их манере говорить, одеваться и вести себя. Тем не менее, во время того, первого визита, китайцы и их манеры показались нам совершенно чуждыми. На юге Китая мы внешне могли сойти за одного из них, но даже там мы остро ощущали себя чужаками. Мне еще предстояло узнать, что китайское общество так до конца и не приняло многих наших молодых студентов, которые в 50-ых годах вернулись в Китай, чтобы внести вклад в дело революции. Они были «хуацяо» (hua qiao) или «заморскими китайцами» и всегда отличались от местного населения, держались особняком, считались «мягкотелыми» и не вполне «своими». Жаль, – ведь они вернулись в Китай, потому что очень хотели внести свой вклад в его развитие, стать частью китайского общества. К ним относились, вернее, должны были относиться иначе, чем к местным жителям, предоставляя недоступные последним льготы и привилегии, без которых жизнь была бы для приезжих слишком трудной. Из-за этих льгот и привилегий на них косо смотрели, – это было нелегко и для приезжих, и для местных жителей. Родственные чувства были вполне приемлемы при условии, что зарубежные родственники жили где-то далеко, иногда присылали поздравления или приезжали в гости, привозя подарки; но если родственник хотел остаться в Китае, то, за исключением тех случаев, когда он обладал какими-либо специальными знаниями или квалификацией, он становился обузой. Многие из тех, кто вернулся в Китай полными романтических, революционных идеалов, закончили свой путь, эмигрировав в Гонконг и Макао. Там они нашли более благополучную жизнь, более похожую на жизнь в Сингапуре и Малайе, которые они когда-то презирали и покинули. Многие из них обращались с просьбой вернуться в Сингапур. Наш Департамент внутренней безопасности настоятельно высказывался против этого, подозревая в них агентов КПМ, которые причинили бы нам неприятности. Это было совершенно неверно, – эти люди полностью разочаровались в Китае и коммунизме и были бы самой лучшей прививкой против вируса маоизма.

Внешне мы очень похожи на китайцев из южных провинций Китая. У нас общие культурные ценности, касающиеся отношений между полами, взаимоотношений в кругу семьи, уважения к старшим и других социальных норм, касающихся семьи и друзей. Тем не менее, наше видение окружающего мира и нашего места в этом мире весьма отличается. Китайцы – жители огромной страны, которые чувствуют себя абсолютно уверенными в том, что, стоит им привести дела в порядок, и их стране будет гарантировано место на самой вершине всемирной табели о рангах, – это только вопрос времени. Теперь, после того как китайцы восстановили свою самую старую в мире цивилизацию, насчитывающую 4,000 лет никогда не прерывавшейся истории, никто из них не сомневается в неизбежности такого исхода. У нас же, эмигрантов, оторвавшихся от родной земли, пересаженных на иную почву, подобная уверенность в себе отсутствует. У нас нет твердой уверенности в завтрашнем дне, мы живем в вечном беспокойстве относительно того, что еще уготовано для нас судьбой в этом нестабильном и быстро меняющемся мире.


Глава 37. Китай эпохи Дэн Сяопина


Моя встреча с вице-премьером Дэн Сяопином была незабываемой. В ноябре 1978 года щеголеватый, коренастый человек в возрасте 74 лет, ростом не выше 5 футов (152 см), одетый в бежевый костюм в стиле Мао, спустился по трапу самолета «Боинг-707» в аэропорту Пая-Лебар. Он торопливо обошел строй почетного караула, а затем отправился вместе со мной в Виллу Истана (Istana Villa), – резиденцию для официальных лиц в районе Истана. В тот же день после обеда мы встретились для официальных переговоров в моем кабинете.

Во время пребывания в Пекине я заметил в Большом Дворце Народов плевательницы, поэтому я распорядился, чтобы рядом с Дэн Сяопином были поставлены бело-голубые фарфоровые плевательницы. Я читал, что он регулярно пользовался ими. Специально для него я также поставил пепельницу, хотя в комнатах с кондиционированным воздухом в Вилле Истана курить запрещалось. Это был жест уважения по отношению к великому человеку в истории Китая. Я также позаботился о том, чтобы вытяжной вентилятор в комнате был включен.

Я приветствовал его в качестве великого китайского революционера. Дэн Сяопин ответил, что уже бывал в Сингапуре, – в 1920 году, за 58 лет до того, он уже останавливался в Сингапуре на два дня по пути во Францию. Когда я находился с визитом в Пекине в 1976 году, Дэн Сяопин не мог встретиться со мной, – в тот период он был в опале. Он был побежден «бандой четырех», но, в конце концов, они сами потерпели поражение. Следующие два с половиной часа он говорил о советской угрозе. Все страны и народы, которые не хотели войны, должны были выступить единым фронтом против ее поджигателей. Дэн Сяопин процитировал Мао: «Мы все должны объединиться, чтобы справиться с „черепашьими яйцами“ (wang ba dan)». (Последнее выражение наш переводчик перевел как «сукины дети») Он дал всесторонний анализ советских маневров в Европе, на Ближнем Востоке, в Африке, Южной Азии и, наконец, в Индокитае. Во Вьетнаме Советы добились огромного успеха. Дэн Сяопин сказал, что некоторые не понимали, почему отношения между Китаем и Вьетнамом были настолько плохими, и почему Китай прекратил оказание помощи Вьетнаму, что не только не способствовало возвращению Вьетнама в сферу влияния Китая, но еще сильнее подтолкнуло Вьетнам в объятия Советского Союза. На самом же деле, вопрос был в том, почему Вьетнам считал для себя приемлемым полностью попасть в объятия Советского Союза, хотя это было не в его интересах. Ответ заключался в том, что во Вьетнаме «на протяжении многих лет упоенно мечтали об Индокитайской федерации». Эту идею вынашивал еще Хо Ши Мин, но Китай никогда не соглашался с этим, и Вьетнам рассматривал Китай как наибольшее препятствие для осуществления идеи федерации. В Китае пришли к выводу, что позиция Вьетнама не изменится и будет становиться все более антикитайской. Одним из проявлений этой политики было изгнание этнических китайцев из Вьетнама. После тщательного анализа ситуации было решено прекратить китайскую помощь Вьетнаму.

Дэн сказал, что объем китайской помощи Вьетнаму составил 10 миллиардов долларов, а в ценах сегодняшнего дня, – 20 миллиардов долларов. Когда Китай прекратил оказание помощи Вьетнаму, Советскому Союзу пришлось нести эту ношу в одиночку. Когда же Советский Союз не смог в одиночку удовлетворить нужды Вьетнама, он добился приема Вьетнама в СЭВ (Совет экономической взаимопомощи – коммунистический аналог ЕС), чтобы переложить этот груз на страны Восточной Европы. Вьетнамцы также «пускали шапку по кругу» обращаясь за помощью к Америке, Японии, Франции, странам Западной Европы и даже к Сингапуру. Он сказал, что через десять лет Китай снова подумает о том, как оторвать Вьетнам от Советского Союза. Про себя я подумал, что Дэн Сяопин являлся полной противоположностью американским лидерам, ибо он пытался заглядывать в будущее на долгосрочную перспективу.

Дэн Сяопин сказал, что реальной и неотложной проблемой было возможное широкомасштабное вторжение Вьетнама в Камбоджу. Он риторически спросил, что будет в этом случае делать Китай, и сам же ответил, что действия Китая будут зависеть от того, как далеко зайдет Вьетнам. Он повторил эти слова несколько раз, не принимая на себя конкретных обязательств нанести Вьетнаму ответный удар. Дэн сказал, что, если Вьетнам добьется успеха в восстановлении контроля над всем Индокитаем, то многие азиатские страны окажутся под угрозой. Индокитайская федерация будет расширять свое влияние, способствуя реализации глобальной стратегии Советского Союза, стремившегося к продвижению на юг, к Индийскому океану. В рамках этой стратегии Вьетнаму отводилась роль «азиатской Кубы». Советский Союз стремительно наращивал силы своего Тихоокеанского флота. На протяжении последних двух лет мир стал свидетелем серьезных потрясений, что было очевидно по событиям, происходившим во Вьетнаме, Афганистане, Иране и Пакистане, которые все указывали на стремление Советского Союза прорваться в южном направлении. По его словам, политика Китая заключалась в том, чтобы противостоять стратегическому развертыванию сил Советского Союза. Где бы Советский Союз ни наносил удар, будь то Сомали или Заир, Китай всегда будет оказывать помощь по отражению нападения. Чтобы сохранить мир, страны АСЕАН должны были объединиться с Китаем и отразить агрессию Советского Союза и Вьетнама, игравшего роль «азиатской Кубы». Два переводчика, сопровождавшие его, не вели подробный протокол беседы, лишь один из них сделал несколько заметок. Я пришел к выводу, что Дэн, должно быть, устроил такие же презентации в Куала-Лумпуре и Бангкоке, поэтому они знали его речь наизусть. Я спросил его, хотел ли он, чтобы я ответил ему сразу, либо отложить наш разговор до завтра, чтобы у него было время переодеться к ужину, а у меня – подумать над сказанным. Дэн предпочел поужинать.

За ужином он был общительным и дружелюбным, но все еще чувствовал себя напряженно. Возможное вторжение Вьетнама в Камбоджу сильно волновало его. Когда я попытался нажать на него, вновь спросив, каковы будут, в этом случае, действия Китая, особенно после того, как премьер-министр Таиланда генерал Криангсак занял сторону Китая, оказав Дэну такой теплый прием в Бангкоке, он снова пробормотал, что это будет зависеть от того, как далеко зайдут вьетнамцы. У меня сложилось впечатление, что, если вьетнамцы не переправятся через реку Меконг (Mekong), то это не будет представлять серьезной опасности, но если они перейдут через Меконг, – Китай что-то предпримет.

Дэн Сяопин пригласил меня вновь посетить Китай. Я сказал, что приеду после того, как Китай оправится от последствий «культурной революции». Дэн ответил, что это займет много времени. Я парировал, сказав, что у китайцев не должно было возникнуть каких-либо проблем с тем, чтобы начать движение вперед и добиться лучших результатов, чем Сингапур: ведь мы были потомками безграмотных, безземельных крестьян из провинции Фуцзянь и Гуандун, а они – потомками ученых, мандаринов (чиновников) и литераторов, которые остались в Китае. Дэн промолчал.

На следующий день я излагал свою позицию на протяжении часа, вернее, даже получаса, без переводчика. Я подытожил все, что он сказал о советской угрозе, упомянув о хорошо аргументированном отчете Лондонского Института стратегических исследований (International Institute of Strategic Studies). Я указал на то, что канцлер Германии Гельмут Шмидт, президент Франции Валери Жискар Д'эстен и американские лидеры в Вашингтоне, – все по-разному высказывались об угрозе, исходившей от Советского Союза.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 ]

предыдущая                     целиком                     следующая