09 Dec 2016 Fri 14:31 - Москва Торонто - 09 Dec 2016 Fri 07:31   

20 лет спустя после провозглашения Дэном политики «открытых дверей» Китай демонстрирует явные признаки того, что его экономика станет самой большой и наиболее динамично развивающейся экономикой в Азии. Если Китаю удастся избежать хаоса и конфликтов, как внутренних, так и внешних, к 2030 году экономика страны достигнет гигантских размеров. Умирая, Дэн Сяопин оставил китайскому народу огромное и многообещающее наследство, без него Китайская Народная Республика потерпела бы крах, как и Советский Союз. Если бы Китай распался, западные средства массовой информации выражали бы свои симпатии китайцам, как они это делают по отношению к русским. Вместо этого, Западу приходится считаться с перспективой возникновения в течение следующих 30–50 лет мощного Китая.

Через 3 месяца после событий на площади Тяньаньмынь, 24 августа, Ху Пин (Hu Ping), министр торговли Китая, сопровождавший меня во время моего турне по китайским провинциям в 1988 году, посетил Сингапур. Премьер-министр Китая Ли Пэн хотел, чтобы он проинформировал меня об «инциденте 6–4» («6–4» – 4 июня, – сокращение, которое китайцы используют, чтобы упомянуть о значительных событиях, указывая месяц и день, когда они произошли). Ху Пин сказал, что ситуация стабилизировалась, но влияние этих событий на Китай было огромным. На протяжении 40–50 дней беспорядков правительство Китая утратило контроль над ситуацией. Студенты использовали проблемы коррупции и инфляции, чтобы сплотить людей вокруг себя. У китайской полиции не было достаточного опыта, и она не смогла справиться с подобными демонстрациями, поскольку у полицейских не было водометов и других специальных средств по борьбе с беспорядками.

Ху Пин также сказал, что к началу июня студенты стали вооружаться, воруя оружие и снаряжение у солдат НОАК (об этом мне читать не приходилось). Когда солдаты попытались войти на площадь Тяньаньмынь 2 мая, им воспрепятствовали; тогда войска были отведены назад и «подвергнуты перевоспитанию». 3 июня войска начали новое наступление. Некоторые солдаты были с оружием, но многие – без. Войскам был отдан приказ не стрелять, на деле, в патронных подсумках многих военнослужащих лежало печенье. Резиновыми пулями китайская армия не располагала. На следующий день после инцидента он лично проехал по улице Цаньан Роуд (Chang-An Road – «дорога вечного мира») на всем протяжении от Военного музея до комплекса для приема гостей Дяоюйтай и видел дымившиеся остатки 15 танков и бронетранспортеров. Войска проявляли величайшую сдержанность, оставляя свои машины и стреляя в воздух. Его министерство расположено неподалеку от площади, и его сотрудники наблюдали за демонстрацией, в которой принимали участие миллион человек. На деле, 10 % служащих его министерства и других министерств также присоединились к демонстрантам, – они также выступали против коррупции и симпатизировали студентам. Ху Пин настаивал, что жертвы имели место в тот момент, когда войска пытались пробиться на площадь Тяньаньмынь, а не на самой площади, как сообщала иностранная пресса.

Он сказал, что с тех пор иностранные бизнесмены и китайские служащие вернулись к работе. Ху Пин верил, что зарубежные друзья Китая постепенно разберутся в том, что произошло. Некоторые молодые китайцы были связаны с разведывательными службами западных стран, распространяя поступающую с Запада информацию и суждения с помощью современного оборудования. (Я понял его таким образом, что речь шла о факсах). Ху Пин сказал, что, несмотря на то, что после этих событий западные страны ввели санкции против Китая, Китай никогда не допустит иностранного вмешательство в свои внутренние дела. Кроме того, большинство иностранных государств, а также иностранные банки, не настаивали на ужесточении санкций, и контакты между ними постепенно восстанавливались. Он выразил надежду, что двусторонние отношения между Китаем и Сингапуром будут оставаться хорошими, ибо они базировались на прочной основе.

Я ответил, что «инцидент 6–4» явился шоком и для меня, и для народа Сингапура. Мы просто не ожидали, что против демонстрантов применят военную силу и огневую мощь в таких масштабах. Жители Сингапура привыкли почти каждый вечер наблюдать по телевизору за столкновениями южнокорейской полиции с рабочими и студентами, за избиением чернокожих жителей ЮАР южноафриканской полицией, за израильтянами, использовавшими слезоточивый газ, резиновые пули и другое вооружение против палестинцев. При этом иногда погибали один-два человека, а танки и бронетранспортеры никогда не использовались. Мы не могли поверить своим глазам: китайское правительство, которое в мае вело себя столь разумно, сдержанно и толерантно, неожиданно стало по-звериному жестоким, используя танки против гражданского населения. Жители Сингапура, особенно этнические китайцы, не могли этого понять, и испытывали острое чувство стыда из-за этих действий, оставивших глубокие шрамы на душах людей.

Китай должен был объяснить Сингапуру и остальному миру, почему необходимо было применять подобные меры для разгона демонстрации, почему для этого не нашлось иных способов. Внезапный переход от «мягкого» к «жесткому» подходу был необъясним. Конечно, проблемы у Китая возникли, в основном, не со странами Юго-Восточной Азии, которые не располагали ни капиталами, ни технологией, чтобы помочь модернизации Китая. У Китая возникли проблемы с Японией, странами Европы и особенно с США, которые, действуя через Мировой банк и МВФ, сделали для Китая много хорошего. Китаю необходимо было сгладить произведенное отрицательное впечатление. Я высказал предположение, что китайцам следовало обратиться за помощью в этом деле к некоторым американским фирмам по обработке общественного мнения (PR-firm). Американцы – эмоциональные люди, телевидение имеет на них огромное влияние. Сенаторы и члены Конгресса контролируют президента и распоряжаются деньгами, поэтому Китай должен уделять им серьезное внимание. К счастью для Китая, президент Буш жил в Китае на протяжении нескольких лет, знал страну лучше, чем большинство американцев, так что он пытался успокоить Конгресс.

Я предостерег китайцев, что, им не следовало прекращать направлять студентов за границу из-за того, что они создавали дополнительные проблемы, обмениваясь по факсу идеями со своими друзьями в Пекине. В этом случае Китай отрезал бы себя от зарубежных знаний и технологий, что нанесло бы неизмеримый ущерб.

Ху Пин заверил меня, что китайская политика по отношению к студентам и политика «открытых дверей» по отношению к окружающему миру останутся без изменений. Многие деловые люди с Тайваня приезжают в Китай, чтобы инвестировать. Китайская политика по отношению к Тайваню и Гонконгу также не изменится. Тем не менее, он сказал, что ситуация в Гонконге осложнилась. Провозглашаемые в Гонконге лозунги изменились, – вместо лозунга «народ Гонконга должен управлять Гонконгом» теперь провозглашался лозунг «народ Гонконга должен спасти Гонконг». Он не упомянул о том грандиозном выражении страха и солидарности, которое имело место во время демонстраций протеста жителей Гонконга против «инцидента 6–4», в которых приняли участие миллион человек.

От событий на площади Тяньаньмынь в моей памяти осталась грустная картина: Чжао Цзыян, стоящий посреди площади, забитой демонстрантами с повязками на головах, на которых были написаны лозунги, с мегафоном в руке. Почти что со слезами на глазах он уговаривал студентов разойтись, объясняя, что больше не сможет защищать их. Это было 19 мая. Увы, было уже слишком поздно: лидеры КПК решили ввести военное положение и, при необходимости, использовать силу для разгона демонстрации. В этот момент студенты должны были либо разойтись, либо их разогнали бы силой. Чжао Цзыян не проявил твердости, которая требовалась от лидера Китая в тот момент, когда страна стояла на грани возникновения хаоса. Организованным демонстрантам позволили стать мятежниками, которые не повиновались властям. Если бы с ними не поступили жестко, они бы вызвали подобные беспорядки по всей огромной стране. Площадь Тяньаньмынь – это не Трафальгарская площадь в Лондоне.

Китайские коммунисты восприняли советскую практику, согласно которой, сколь бы влиятельным ни был лидер, находясь у власти, с момента отставки он становился никем, а его имя никогда не упоминалось публично. Несмотря на то, что я хотел встретиться с Чжао Цзыяном во время моих последующих визитов в Китай, я даже не мог заговорить об этом. Через несколько лет после событий на площади Тяньаньмынь я встретился с одним из его сыновей, который немного рассказал мне о том, как жил Чжао Цзыян после того, как впал в немилость. Ему пришлось переехать из района Чжуннаньхай, где жили все руководители партии, в дом, который занимал Ху Яобан (бывший Генеральный секретарь КПК), в бытность свою заведующим Организационным отделом КПК. В течение первых нескольких лет у входа в дом постоянно дежурил охранник, а все передвижения Чжао Цзыяна отслеживались. Со временем наблюдение стало не таким жестким. Ему разрешалось играть в гольф в китайском гольф клубе в пригороде Пекина, но не разрешалось играть в гольф клубе, принадлежавшем иностранному совместному предприятию. Ему разрешалось посещать внутренние провинции, но не разрешалось ездить в прибрежные провинции, чтобы свести до минимума контакты с иностранцами и связанную с этим огласку. Дети Чжао Цзыяна жили заграницей, за исключением одной дочери, которая работала в пекинском отеле. Условия его жизни были достаточно комфортными, его семье разрешалось посещать его. По советским меркам обращения с бывшими руководителями ему жилось не так уж плохо, – к нему относились лучше, чем Брежнев относился к Хрущеву, а Ельцин – к Горбачеву (Прим. пер.: здесь с автором трудно согласиться).

Человеком, которого ненавидели внутри страны и за рубежом за введение военного положения и насильственный разгон демонстрации на площади Тяньаньмынь, был премьер-министр Китая Ли Пэн. На самом деле, решение было принято Дэн Сяопином, которого поддержали несколько ветеранов «Великого похода». Я впервые встретился с Ли Пэном в Пекине в сентябре 1988 года. Он занял должность премьер-министра, после того как Чжао Цзыян стал Генеральным секретарем КПК. Ли Пэн был не таким общительным, как Чжао. Ему было за 60, он получил советское инженерное образование, обладал хорошим умом, был всегда хорошо информирован и не бросался словами. Он не был рубахой-парнем и мог почувствовать себя оскорбленным, даже если для этого не было реального повода. Я приспособился к его темпераменту, и мы неплохо поладили. После того как я узнал его лучше, я обнаружил, что Ли Пэн – умный, хотя и консервативный человек.

Ли Пэн был сыном видного деятеля КПК, и был усыновлен премьер-министром Чжоу Эньлаем. Он говорил безо всякого провинциального акцента, потому что всегда жил с семьей Чжоу Эньлая там, где была штаб-квартира КПК, – сначала в Яньане, а затем – в Пекине. Его жена была более общительной, обаятельной женщиной и приятной собеседницей. В отличие от жен большинства китайских руководителей, которые держались на втором плане, она часто играла роль хозяйки дома. Она говорили по-английски на бытовые темы, и Чу легко смогла общаться с ней без переводчика.

Во время нашей официальной дискуссии Ли Пэн спросил о том, как развивался сингапурский бизнес в Китае. Я сказал, что инвесторы из Сингапура сталкивались с многочисленными трудностями. Слишком многие из них потеряли деньги и разочаровались в Китае, распространилась молва, что в Китае царит беспорядок, поэтому приток инвестиций в Китай замедлился. Инвесторы не могли понять, почему китайские руководители не могли добиться дисциплины от китайских рабочих. Гостиницы, находившиеся в собственности предпринимателей из Гонконга и Сингапура, вынуждены были нанимать в качестве руководителей китайцев из Гонконга и Сингапура, чтобы добиться дисциплины от персонала, но и это не позволяло разрешить всех проблем. К примеру, рабочих, уволенных за воровство из гостиниц, приходилось восстанавливать на работе, потому что оставшиеся работники протестовали. Если Китай хотел добиться прогресса, трудовые отношения следовало изменить. Китайцы должны были позволить инвесторам управлять своими предприятиями, включая найм и увольнение рабочих.

Ли Пэн ответил, что Китай был не против того, чтобы иностранные инвесторы зарабатывали деньги, но политика Китая состояла в том, чтобы они не зарабатывали слишком много. (Я понял это таким образом, что, какими бы ни были первоначальные договоренности, если китайские власти считали, что прибыли инвесторов были слишком высокими, то они находили способ, позволявший перераспределить прибыль). Налоговая политика Китая в специальных экономических зонах была более благоприятной, чем в Гонконге, но он признал, что иностранные инвесторы сталкивались с низкой эффективностью работы правительства и бюрократизмом. Решить эти проблемы было сложно. На многих государственных предприятиях было занято слишком много людей, предприятия несли убытки, им приходилось заботиться об ушедших на пенсию работниках. С введением свободного рынка китайская система оплаты труда стала просто абсурдной. Например, зарплата профессора хорошего университета составляла примерно 400 юаней, зарплата его дочери, работавшей вахтером на иностранном предприятии, была такой же, хотя никто не стал бы утверждать, что труд дочери был таким же ценным, как и труд ее отца. Всю систему оплаты труда следовало изменить, но правительство не могло повысить зарплату профессоров, потому что не располагало необходимыми для этого ресурсами. Ли Пэн сказал, что Китай многого добился с тех пор, как начал проводить политику «открытых дверей», но уровень инфляции был при этом высоким, и его приходилось контролировать путем сокращения инвестиций в строительство. Он был уверен, что курс на проведение реформ в Китае не изменится, а трудности будут преодолены.

Когда он спросил меня о ситуации с обеспечением безопасности в Восточной Азии, я нарисовал ему оптимистичную картину экономического роста и стабильности, конечно, при том условии, что ситуация в сфере безопасности не ухудшится. Соединенные Штаты и Китай сдерживали Советский Союз. Политика США заключалась в том, чтобы использовать свою собственную экономическую мощь и экономический потенциал Японии для обеспечения ее безопасности. Пока такой порядок вещей соблюдался, у Японии не было нужды перевооружаться. Япония не располагала ядерным оружием, но, если бы японцы не смогли больше полагаться на США, то Япония справилась бы с обеспечением своей безопасности в одиночку. В этом случае угроза безопасности всех стран Юго-Восточной Азии возросла бы. Большинство японских руководителей старшего поколения хотели продолжать партнерские отношения с США, что позволило Японии добиться процветания и обеспечить высокий уровень жизни ее народу. Существовала угроза того, что молодое поколение лидеров, у которых не было опыта прошедшей войны, могло считать иначе. Было бы особенно плохо, если бы им удалось возродить миф о том, что японцы являлись потомками богини Солнца.

Ли Пэн считал, что я недооценивал японскую угрозу. По его мнению, Китаю необходимо было проявлять бдительность по отношению к возрождению японской военной мощи. Несмотря на то, что Япония сама решила установить потолок военных расходов в размере 1 % ВНП, ее военный бюджет был примерно на 26–27 миллиардов долларов больше китайского. В Японии были лидеры, которые хотели бы отменить приговор истории, согласно которому Япония совершила агрессию по отношению к Китаю, странам Юго-Восточной Азии и южной части Тихого океана. Ли Пэн привел два примера: содержание японских учебников истории и посещение храма Ясукуни высшими руководителями Японии. (Храм Ясукуни построен в честь солдат, погибших на войне). Экономические успехи Японии стали источником средств для превращения ее в крупную политическую и военную силу, по крайней мере, так рассуждали некоторые японские лидеры. Его беспокойство относительно возможного возрождения японского милитаризма было реальным. В то же время, Китай постоянно был начеку относительно угрозы, исходившей от Советского Союза.

Два года спустя, 11 августа 1990 года, премьер-министр Ли Пэн посетил Сингапур. Перед этим он только что посетил Джакарту и восстановил дипломатические отношения с Индонезией. У нас состоялась встреча один на один, в присутствии только переводчиков и секретарей. До того я неоднократно заявлял, что Сингапур станет последней страной АСЕАН, которая установит дипломатические отношения с Китаем. Теперь, когда Индонезия восстановила дипломатические отношения с КНР, мне хотелось решить этот вопрос до своего ухода в отставку с поста премьер-министра в ноябре того же года. Ли Пэн отметил, что во время моего многолетнего пребывания на посту премьер-министра отношения между Сингапуром и Китаем развивались хорошо. Он также хотел бы урегулировать этот вопрос до моего ухода в отставку, и пригласил меня посетить Китай в середине октября.

После этого я упомянул о проблеме, которая затрудняла официальные переговоры об обмене посольствами, – это был вопрос об обучении наших войск на Тайване. Я не мог сказать, когда прекратятся учения наших вооруженных сил на Тайване. Сингапур был глубоко обязан Тайваню, в особенности покойному президенту Цзян Цзинго, чья помощь позволила нам решить проблему нехватки территории для подготовки войск. Мы не могли забыть о нашем долге. Сингапур платил Тайваню только за то, что потребляли и использовали во время обучения наши войска, и ни доллара сверх того. Между нами существовали особые взаимоотношения, – мы чувствовали свою близость друг к другу из-за связывавших нас антикоммунизма, общего языка, культуры и предков. Ли Пэн выразил понимание того, что Сингапур был хотя и процветающим, но маленьким государством. Он добавил, что Китай не станет настаивать на том, чтобы точно определить дату прекращения подготовки войск Сингапура на Тайване.

После этой встречи в решении этой острой проблемы, из-за которой переговоры буксовали на протяжении многих месяцев, наметился прогресс. Меня уже не беспокоило, как в 1976 году, что китайское посольство в Сингапуре будет представлять угрозу для нашей безопасности, – ситуация в Сингапуре изменилась. Мы решили некоторые основные проблемы китайского образования, все наши школы были переведены на общегосударственную систему преподавания на английском языке. В Университете Наньян преподавание больше не велось на китайском языке, и его выпускники легко могли найти работу. Мы покончили с практикой подготовки целых поколений выпускников, которые испытывали трудности с поисками работы из-за языкового барьера.

После нашей дискуссии один на один состоялась встреча делегаций в полном составе, на которой Ли Пэн упомянул о событиях на площади Тяньаньмынь, как о «суматохе, случившейся в Китае прошлым летом». По его словам, некоторые страны ввели санкции против Китая, что стало причиной некоторых трудностей, но эти страны также нанесли ущерб и самим себе. Например, Япония ослабила санкции против Китая после встречи стран «большой семерки». Я сказал, что, в отличие от западных средств массовой информации, Сингапур не рассматривал события на площади Тяньаньмынь, как «конец света», но было очень жаль, что Китай нанес такой ущерб своей репутации. Ли Пэн ответил: «Китайское правительство утратило полный контроль над ситуацией». Будучи премьер-министром, он «даже не мог выйти на улицу. Этот хаос продолжался 48 дней».

Ли Пэн не принадлежит к числу беззаботных шутников, но в тот день он удивил всех, когда сказал, что хотел бы «пошутить» по поводу подготовки наших войск на Тайване. Он заявил, что наши войска могли бы проходить подготовку в Китае на лучших условиях, чем на Тайване. Это вызвало спонтанный взрыв смеха за столом переговоров. Я сказал, что первый день учений наших войск в Китае стал бы последним днем мира в Азии.

Два месяца спустя, 3 октября, я нанес свой последний визит в Пекин в качестве премьер-министра, чтобы подписать документы об установлении дипломатических отношений с Китаем. После того, как это было сделано, мы обсудили проблему оккупации Кувейта Ираком. Ли Пэн сказал, что Ирак нельзя было победить в ходе «молниеносной войны». (Когда с помощью современных вооружений в ходе операции «Буря в пустыне» иракская оборона была прорвана в течение нескольких дней, это, должно быть, явилось сюрпризом для китайских военных и гражданских руководителей).

Он сообщил нам, что за несколько недель до нашей встречи, по просьбе Вьетнама, вьетнамские лидеры: Нгуен Ван Линь (премьер-министр), До Мыой (секретарь компартии) и Фам Ван Донг (бывший премьер-министр и высокопоставленный руководитель, посещавший Сингапур в 1978 году), – провели переговоры в Чэнду, в провинции Сычуань, с Генеральным секретарем КПК Цзян Цзэминем и Ли Пэном. Они пришли к соглашению, что Вьетнам безоговорочно выведет свои войска из Камбоджи под наблюдением ООН, и что до проведения выборов страной будет управлять Национальный совет безопасности (National security council). Теперь Китай был готов пойти на улучшение отношений с Вьетнамом.

В октябре 1990 года я встретился с президентом Цзян Цзэминем. Он тепло принял меня, процитировав Конфуция: «Приятно встретиться с друзьями, прибывшими издалека». Он упустил возможность встретиться со мной во время своего посещения Сингапура в начале 80-ых годов и в 1988 году, во время моего визита в Шанхай, где он был в то время мэром. Цзян Цзэминь дважды посещал Сингапур. В первый раз он был в Сингапуре на протяжении двух недель. Цзян изучал опыт работы Управления экономического развития в деле привлечения инвестиций в Сингапур и развития промышленных зон. После этого ему было поручено создание специальных экономических зон в провинциях Гуандун и Фуцзянь. Второй раз он сделал транзитную остановку в Сингапуре. На него произвели глубокое впечатление городское планирование, порядок, чистота, организация дорожного движения и уровень обслуживания. Он запомнил наш лозунг: «Вежливость – наш образ жизни». Ему понравилось, что он мог разговаривать с простыми людьми на улицах на китайском языке, что позволяло ему легко ориентироваться в городе. Цзян сказал, что после «инцидента 6–4» на Западе утверждали, что телевидение сделало возможным вмешательство во внутренние дела Китая. На Западе действовали в соответствии с западной системой ценностей. Он мог согласиться с тем, что в различных странах существовали различные взгляды на вещи, но не с тем, что лишь один из этих взглядов являлся правильным. По его мнению, концепции демократии, свободы и прав человека не являются абсолютными, ибо не существуют абстрактно, а связаны с культурой страны и уровнем ее экономического развития. Свобода прессы, как таковая, также не существовала – западные газеты принадлежали и контролировались различными финансовыми группами. Он упомянул о принятом Сингапуром в 1988 году решением ограничить распространение «Эйжиэн Уол стрит джорнэл» и сказал, что Китаю следовало сделать то же самое во время визита Горбачева. По его словам, во многих сообщениях западных средств массовой информации по поводу «инцидента 6–4» искажались факты.

Цзян Цзэминь сказал, что политика «открытых дверей», политика приверженности социализму, провозглашенная Дэн Сяопином, останется без изменений. Ввиду того, что я выразил сомнения относительно продолжения политики «открытых дверей», Цзян заверил меня, что ее осуществление будет «ускорено». Китайцы решили порвать с советской централизованной плановой системой. Он учился в Советском Союзе на протяжении двух лет и посещал страну 10 раз, и был хорошо знаком с трудностями, которые испытывала советская система. Китай хотел создать смешанную экономику, которая вобрала бы в себя лучшие черты централизованной плановой экономики и рыночной системы.

Цзян Цзэминь сказал, что Китай хотел поддерживать контакты с другими странами. Китаю было сложно накормить 1.1 миллиарда человек, обеспечение всей страны одним только зерном требовало огромных усилий. Когда он был мэром Шанхая, города с населением 12 миллионов человек, он сталкивался с трудностями в снабжении города овощами, – ежедневно их требовалось 2 миллиона килограммов. Он говорил о колоссальных потребностях Китая на протяжении часа. Беседа за ужином было оживленной. В памяти Цзяна хранилась колоссальная антология стихов и двустиший, заученных с детских лет. Он их охотно цитировал. Его высказывания были густо пересыпанными литературными аллегориями, многие из которых выходили за узкие рамки моих знаний в области китайской литературы, что добавляло работы переводчику.

Я ожидал встретиться с серым, стереотипным аппаратчиком компартии, а столкнулся с улыбчивым, обаятельным Председателем КПК. Цзян был среднего роста, коренастым, у него была светлая кожа, он носил очки. У него было широкое лицо, а волосы он зачесывал назад. Он был человеком номер один в Китае, Дэн Сяопин подобрал его на этот пост в течение нескольких дней после «инцидента 6–4», чтобы сменить Чжао Цзыяна. Он был очень умным, хорошо начитанным и обладал даром к языкам. Он свободно говорил по-русски, говорил по-английски и по-немецки, мог цитировать Шекспира и Гете. Цзян Цзэминь также сказал мне, что во время работы в Румынии он выучил и румынский язык.

Он родился в 1926 году в городе Янчжоу (Yangzhou), в провинции Цзянсу (Jiangsu), в семье ученого. Его дедушка был известным врачом и талантливым поэтом, живописцем и каллиграфом. Его отец был самым старшим сыном в семье. Дядя, который вступил в Коммунистический союз молодежи в возрасте 17 лет, погиб в возрасте 28 лет, в 1939 году, во время гражданской войны с националистами, и считался революционным героем. Отец Цзян Цзэминя отдал его на воспитание вдове погибшего дяди, у которой не было земли. Так что Цзян обладал безупречным революционным происхождением, когда он присоединился к коммунистической группе студентов в Нанкинском Университете (Nanjing) и Университете Цзяотун (Jiaotong) в Шанхае.

Он вырос в доме, который был полон книг, картин, в котором звучала музыка. Он умел петь, играть на пианино и получал удовольствие, слушая Моцарта и Бетховена. Между различными провинциями Китая существуют значительные различия в образовательном уровне. Провинция Цзянсу была «озерным краем» Китая, где на протяжении тысячелетий, благодаря ее прекрасному микроклимату, селились отставные чиновники и литераторы. Их потомки подняли уровень образования населения в регионе. В Сучжоу, в провинции Цзянсу, который когда-то был столицей одного из государств в период «Весен и осеней» (примерно 770–476 год до нашей эры), была улица Чжон Енцзе (Zhuang Yuan jie) (Прим. пер.: период «Весен и осеней» получил свое имя по названию созданной в это время одноименной летописи, чье авторство приписывается Конфуцию). «Чжон Ен» – это титул, который давался кандидату, занявшему первое место на устраивавшихся императором экзаменах, которые проводились в столице раз в три года. Руководители города Сучжоу с гордостью утверждали, что многие из них являлись выходцами с этой улицы.

Несмотря на то, что я был хорошо проинформирован, встреча с Цзян Цзэминем была для меня сюрпризом. Я не ожидал, что встречусь со столь открытым китайским коммунистическим лидером. Во время двухнедельного визита Цзян Цзэминя в Сингапур в 1980 году, директор УЭР Эн Пок Ту (Ng Pock Too) выполнял при нем роль чиновника для поручений. Он набросал мне портрет Цзян Цзэминя и высказал свое удивление, что тот занял высшую должность в Китае. Он запомнил его как серьезного, трудолюбивого, сознательного и старательно относившегося к делу чиновника, – Цзян детально изучал каждую проблему, делал заметки и задавал серьезные вопросы. У Эн Пок Ту сложилось о нем высокое мнение, потому что, в отличие от других китайских официальных лиц, останавливавшихся в пятизвездочных отелях, Цзян предпочел трехзвездочную гостиницу, не находившуюся на фешенебельной улице Очард Роуд. И путешествовал он скромно: в автомобиле Эн Пок Ту, в такси или пешком. Цзян был бережливым, честным чиновником, но он не показался Эн Пок Ту изощренным политиком.

К концу своего двухнедельного визита Цзян посмотрел Эн Пок Ту прямо в глаза и спросил: «Вы не все мне сказали, у Вас должен быть какой-то секрет. В Китае земля, вода, энергия, рабочая сила, – дешевле. При этом Вы сумели привлечь такое большое количество инвестиций, а мы – нет. В чем же секрет Вашего успеха?» Без капли смущения Эн Пок Ту объяснил ему ту ключевую роль, которую играют политическая стабильность и экономическая эффективность. Он достал экземпляр отчета «Индекс делового риска» (Business Environment Risk Index) и показал, что Сингапуру был присвоен рейтинг 1А по шкале от 1А до 3С. Китай в этом рейтинге просто отсутствовал. Сингапур считался благоприятным местом для инвестирования, потому что в городе были созданы безопасные политические, экономические и иные условия. Угроза конфискации собственности отсутствовала, наше рабочие были трудолюбивы и производительны, забастовок почти не было, сингапурская валюта была конвертируемой. Эн Пок Ту прошелся по факторам, используемым при расчете ИДР. Ему не удалось полностью убедить Цзян Цзэминя, так что он дал ему экземпляр отчета с собой. Перед отъездом в аэропорт у них состоялась заключительная дискуссия в маленьком номере отеля, который занимал Цзян Цзэминь. Цзян сказал, что он, наконец, понял, в чем заключалась магическая формула успеха: УЭР обладало «уникальной технологией продажи уверенности в завтрашнем дне!». Эн Пок Ту подвел черту: «Я никогда не думал, что он станет человеком номер один в Китае. Он был для этого слишком хорошим человеком».

Между нами сложились хорошие отношения, Цзян был человеком общительным, а я – открытым и прямолинейным. С Ли Пэном мне приходилось быть очень осторожным, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего даже в шутку. А Цзян знал, что у меня были хорошие намерения, и не обижался. У него была весьма нехарактерная для китайцев привычка держать гостя за предплечье и смотреть ему прямо в глаза, задавая прямой вопрос. Глаза были его «детектором лжи». Я предположил, что ему, вероятно, понравилось, что я не уклонялся от ответа, когда он задавал мне некоторые весьма каверзные вопросы о Тайване, Америке, Западе и о самом Китае.

Хорошие личные отношения позволяли более непринужденно решать сложные и деликатные проблемы. Я не мог так же свободно разговаривать ни с Хуа Гофэном, ни с Ли Пэном. Наверное, так можно было разговаривать с Чжао Цзыяном, да и то не в столь же свободной и располагающей манере.

Многие, включая меня, недооценили способностей Цзян Цзэминя удерживаться у власти из-за его дружелюбия и склонности к цитированию поэзии при каждом удобном случае. Очевидно, в его характере были бойцовские черты, которые его оппоненты обнаруживали, когда они мешали ему. Нет абсолютно никаких сомнений относительно его честности и преданности высокой цели, поставленной перед ним Дэн Сяопином, – продолжению модернизации Китая и превращению Китая в процветающее, индустриальное государство с «социалистической рыночной экономикой». Он довольно пространно объяснял мне значение этого термина, сказав, что экономика Китая должна отличаться от западной рыночной экономики, потому что китайцы являются социалистами.

Когда я встретился с Цзян Цзэминем через два года, в октябре 1992 года, мы обсуждали международную ситуацию. Наша встреча проходила за несколько недель до выборов в США. Я высказал предположение, что, в случае победы Клинтона, Китаю будет необходимо выиграть время. Китайцам следовало предоставить Клинтону некое пространство для маневра, чтобы полностью изменить некоторые элементы политики, например, вопрос о предоставлении Китаю статуса наибольшего благоприятствования в торговле с США. Китаю следовало избегать прямой конфронтации с Америкой. Новый, молодой президент, который стремился бы продемонстрировать своим сторонникам, что он готов был действовать в соответствии со своими предвыборными обещаниями, мог бы создать проблемы и для Китая, и для Америки.

Цзян выслушал меня и ответил уклончиво. Он сказал, что читал мои речи, с которыми я выступал в Китае и других странах. Во время поездки Дэн Сяопина по южным провинциям Китая в январе того года Дэн упомянул о быстрых темпах развития стран Юго-Восточной Азии, особенно Сингапура. XIV съезд КПК, который намечалось провести в следующем месяце, должен был одобрить сформулированную Дэн Сяопином политику строительства «социализма с китайской спецификой». Для осуществления этой задачи Китай нуждался в мире и стабильности внутри страны и за рубежом. Цзян подчеркнул, что рыночная экономика в Китае будет развиваться, но это займет долгое время. Что касается демократии в Китае, то Восток находился под влиянием учения Конфуция и Мэн-цзы, поэтому проведение какой-либо «шоковой терапии» (внезапное введение демократии) в Китае, как это имело место в Советском Союзе, полностью исключалось. Что касалось тогдашней неблагоприятной ситуации в американо-китайских отношениях, то вину за это, по его словам, следовало возлагать не на Китай. Продавая Тайваню истребители и иное вооружение, Америка нарушала принципы коммюнике, подписанного США и Китаем в 1982 году. Тем не менее, руководство Китая не заостряло внимания на этом вопросе, не желая ставить президента Буша в неловкое положение во время его предвыборной кампании.

Цзян описал экономическую ситуацию в Китае, а затем спросил меня, на каком уровне, по моему мнению, следовало поддерживать оптимальные темпы роста ВНП в Китае. До того ставилась цель обеспечить ежегодный прирост ВНП в размере 6 %, на следующем партийном съезде предполагалось повысить темпы роста до 9 %. Я ответил, что на ранних этапах индустриализации Япония и «четыре маленьких дракона» (Прим. пер.: Тайвань, Сингапур, Гонконг, Южная Корея) добились темпов экономического роста, измерявшихся на протяжении продолжительного периода времени двузначными цифрами. Уровень инфляции при этом оставался невысоким. До нефтяного кризиса 1973 года экономика Сингапура росла ежегодно на 12–14 %, а уровень инфляции был низким. Оптимальный темп роста экономики Сингапура определялся не какой-то магической цифрой, а тем, насколько наши трудовые ресурсы и промышленные мощности недоиспользовались. Он также зависел от уровня инфляции и ставки процента по кредитам. Я добавил, что доктор Го Кен Сви (бывший министр финансов Сингапура, который помогал китайцам в качестве советника в создании свободных экономических зон) считал, что главной проблемой Китая была неспособность Народного банка Китая (НБК – People's Bank of China) контролировать кредитную эмиссию. Осуществляя кредитную эмиссию, каждый провинциальный филиал НБК находился под давлением органов управления провинциями. Кроме того, информация об объеме денежной массы на любую дату была недостаточной. Чтобы держать инфляцию под контролем, Китаю следовало строже контролировать денежную массу и не позволять провинциальным филиалам НБК проводить кредитную эмиссию без уведомления Центрального банка и разрешения с его стороны.

Цзян взял этот вопрос на заметку. Он сказал, что по образованию он был инженером по электрооборудованию, но начал изучать экономику и читал работы Адама Смита (Adam Smith), Пола Самуэльсона и Милтона Фридмана. Он был не единственным китайским руководителем, изучавшим рыночную экономику. Я посоветовал ему изучать деятельность Федерального резервного банка США (U.S. Federal Reserve Bank) и немецкого Бундесбанка (Bundesbank), – двух успешно работавших центральных банков. В борьбе против инфляции Бундесбанк добился больших успехов. Председатель правления Бундесбанка назначался канцлером ФРГ, но после назначения он был совершенно независим, и канцлер не мог приказать ему увеличить денежную массу или понизить ставку процента по кредитам. Китаю следовало добиться контроля над кредитной эмиссией и не слишком волноваться о том, чтобы не превысить предполагаемый идеальный темп экономического роста. К примеру, если провинция Гуандун могла расти более быстрыми темпами, чем другие провинции ввиду наличия тесных связей с Гонконгом, то ей не следовало в этом препятствовать, было необходимо поощрять распространение быстрого экономического роста в соседних провинциях путем улучшения дорог, железнодорожного, авиационного, речного и морского транспорта. Он сказал, что изучит эти вопросы.

Когда я в следующий раз встретился с Цзян Цзэминем в Пекине в мае 1993 года, он поблагодарил меня за то, что Сингапур создал условия для проведения «переговоров Ван-Ку» между «неофициальными» представителями Китая и Тайваня. Это была первая, начиная с 1949 года, встреча представителей сторон, воевавших друг с другом в ходе гражданской войны, хотя она и была «неофициальной». Тем не менее, Цзян сказал, что он считал «весьма странными и разочаровывающими» многочисленные сообщения о том, что Тайвань хотел вступить в ООН. Он считал, что со стороны Запада было неблагоразумно относиться к Китаю как к потенциальному врагу.

Я сказал, что стремление Тайваня вступить в ООН не поощрялось Соединенными Штатами. Дик Чейни (Dick Cheney), который был Госсекретарем США по вопросам обороны в администрации президента Рейгана до 1992 года, и Джин Кирпатрик (Jeanne Kirkpatrick), являвшаяся, в период правления Рейгана, постоянным представителем США в ООН, выступили в Тайбэе с заявлением о том, что вступление Тайваня в ООН было нереально. Они сказали, что Тайвань мог бы вступить в ЮНЕСКО, в Мировой банк и другие технические организации, но не в ООН. Я считал, что желание Тайваня вступить в ООН олицетворяло собой переходную стадию в политике президента Ли Дэнхуэя, который хотел порвать со старой позицией Гоминдана, заключавшейся в том, чтобы не вступать в какие-либо международные организации, ибо Тайвань не был полноправным членом ООН. (Позднее я увидел, что ошибался. Ли Дэнхуэй действительно надеялся, что Тайвань вступит в ООН и этим подтвердит независимый статус Тайваня в качестве Китайской Республики на Тайване.)

Я считал, что наилучшим выходом в развитии китайско-тайванских отношений было бы мирное и постепенное развитие экономических, социальных и политических связей между ними. К примеру, в 1958 году Китай и Тайвань обменивались артиллерийскими залпами через узкие проливы Чжинмен и Мацу (Matsu). Если бы Китай тогда добился успеха в воссоединении с Тайванем, то на сегодняшний день Китай находился бы в менее выгодном положении. Так как Китаю тогда не удалось добиться воссоединения, теперь он мог воспользоваться ресурсами 20-миллионного Тайваня, который приобрел экономические и технологические активы путем сотрудничества с Америкой. Цзян кивнул в знак согласия. Я высказал предположение, что, возможно, было бы лучше сохранять отдельный статус Тайваня. В этом случае Америка и Европа продолжали бы предоставлять Тайваню доступ к передовой технологии на протяжении еще 40–50 лет, а Китай мог бы и в дальнейшем извлекать выгоду из того, что мог ему дать Тайвань. Он покачал головой, не соглашаясь со мной.

Затем я сказал, что, если он хотел, чтобы США имели меньше рычагов давления на Китай, то ему следовало открыть доступ на китайский рынок большему количеству европейских МНК. В этом случае американские бизнесмены стали бы лоббировать свое правительство, побуждая его не предпринимать действий, которые подвергали бы опасности их интересы в Китае, опасаясь уступить свои позиции европейским и японским МНК. Цзян сказал, что это – хорошая мысль. Я добавил, что Америка и Европа не станут мириться с возникновением в Китае еще одной закрытой экономики японского типа, которая работала бы только на экспорт, при отсутствии импорта. Для того, чтобы Китай успешно развивался, он должен был использовать свой внутренний рынок с его потенциально огромными размерами, чтобы привлечь иностранных инвесторов, которые могли бы продавать свои товары в Китае и, таким образом, сделать их «заложниками» успешного экономического роста Китая. Цзян Цзэминь согласился, что для такой большой страны как Китай было бы нереально развивать экономику, ориентируясь исключительно на увеличение экспорта. Китаю следовало увеличить размеры своего экспорта, и не только в США, но при этом следовало развивать открытый внутренний рынок. Цзян больше склонялся к мнению вице-премьера КНР Ли Ланьциня (Li Lanqing) (отвечавшего за развитие торговли) чем к мнению вице-премьера Чжу Чжунцзи (отвечавшего за развитие промышленности). Чжу Чжунцзи считал, что местную промышленность следовало защищать, в определенной степени, протекционистскими мерами. Цзян сказал, что политика Китая состояла в том, чтобы учиться у различных стран и перенимать их передовой опыт не только в науке, технологии, организации производства, но также и в сфере культуры.

В октябре 1994 года между Цзян Цзэминем и мною произошла весьма оживленная встреча, касавшаяся Тайваня. В мае того же года президент Тайваня Ли Дэнхуэй сделал остановку в Сингапуре и попросил премьер-министра Го Чок Тонга передать предложение президенту Цзян Цзэминю. Предложение касалось организации судоходной международной компании, которая находилась бы в совместном владении КНР, Тайваня и Сингапура, и которая бы обслуживала торговлю между Китаем и Тайванем. (При этом доля Сингапура в этой компании была бы чисто номинальной). Все суда, обслуживавшие торговлю с КНР, предполагалось передать этой компании.

Го Чок Тонг написал Цзян Цзэминю письмо с изложением этого предложения, но Цзян не принял его. Тогда Го Чок Тонг и я решили, что Сингапур выйдет с предложением, которое позволило бы уладить разногласия сторон. Мы предложили создать компанию для обслуживания морских и авиаперевозок, зарегистрировать ее в Сингапуре, при этом КНР, Тайвань и Сингапур владели бы примерно равным числом акций компании. Эта компания предоставляла бы в аренду суда и самолеты, укомплектованные экипажами, причем число транспортных средств, принадлежащих Китаю и Тайваню, было бы равным. Через три года Китай и Тайвань должны были бы выкупить долю Сингапура. Президент Ли Дэнхуэй согласился с этим предложением во время нашей встречи на Тайване в середине сентября 1994 года.

Через несколько дней, 6 октября, я встретился с Цзян Цзэминем в Большом Дворце Народов. Он предложил, чтобы мы провели переговоры в узком кругу: он – с заместителем Председателя Госсовета (отвечавшим за отношения с Тайванем), а я – с послом Сингапура в Китае. Цзян сказал: «У нас есть переводчик, но давайте не будем терять времени. Вы будете говорить по-английски, я Вас пойму. Я буду говорить по-китайски, Вы поймете меня, а если нет, то мой переводчик нам поможет». Мы сэкономили время.

Я сказал, что президент Ли согласился с нашим предложением, но считал, что при его осуществлении возникнет много трудностей в мелочах, так что он хотел, чтобы Сингапур участвовал в их разрешении. Министр иностранных дел Тайваня хотел, чтобы сначала было открыто судоходное сообщение. Правительство Тайваня выделило специальную зону в Гаосюне (Kaohsiung) для создания международного транзитного грузового порта. После года успешной работы судоходной компании можно было приступать к авиаперевозкам.

Цзян сказал, что предложение премьер-министра Го Чок Тонга было высказано с добрыми намерениями, но являлось неприемлемым для Китая. Он не видел никакой причины, по которой обе стороны должны были прибегать к использованию какого-либо камуфляжа при осуществлении совместных проектов. Подобное мнение он слышал из многих источников. Затем он упомянул об интервью, которое Ли Дэнхуэй дал Риотаро Шиба, опубликованное в японском журнале в апреле того же года. (В этом интервью Ли говорил о себе как о Моисее, ведущем свой народ из Египта в Землю Обетованную.) Цзян добавил, что попытка Ли присутствовать на Азиатских играх в Хиросиме (Hiroshima Asian Games) показала, что на него совершенно нельзя было положиться. Ли хотел существования «двух Китаев», или Китая и Тайваня. Чем дольше Китай вел с ним переговоры, тем шире становилась пропасть между двумя сторонами. Ли говорил одно, а делал – другое. Ли не должен считать, что он (Цзян) – глупец и не может разобраться в том, какова его истинная позиция. Цзян Цзэминь сказал, что руководители Китая тщательно взвешивали свои слова и выполняли обещанное, подразумевая, что тайванские лидеры так не поступали. Он сказал, что руководители Китая придавали огромное значение доверию и справедливости, подразумевая, что Ли не обладал этими качествами. Цзян с гневом заявил, что Ли ублажал своих бывших колониальных хозяев (подразумевая Японию).

Его речь лилась таким непрерывным потоком, что, хотя я и не понимал отдельных фраз, которые он использовал и схватывал только суть того, что он говорил, я не останавливал его для уточнений. Цзян Цзэминь говорил очень страстно, подчеркивая серьезность своей позиции и глубину своих убеждений.

В тот момент я не понимал, что являлось источником сдерживаемого им гнева. Позднее, я обнаружил, что за три дня до нашей встречи, когда я находился в провинции Хэнань, президент Ли сказал в интервью «Эйжиэн Уол стрит джорнэл»: «В Пекине сегодня нет достаточно сильного лидера, некому сказать решающее слово. Дэн Сяопин еще жив, но мы не думаем, что он в состоянии думать и принимать решения. Дэн попытался сделать Цзян Цзэминя лидером, обладающим всей полнотой власти… После того как Дэн умрет, мы можем оказаться в ситуации, когда на сцену выйдет настоящий лидер. Мы не знаем, будет ли им кто-либо из тех, кого мы видим сегодня, или же кто-то из тех, кто сейчас скрыт от нас, но появится позже».


Глава 40. «Быть богатым в Китае – почетно»


В феврале 1992 года Дэн Сяопин отправился в широко освещавшееся турне по южным провинциям Китая. В Шеньчжене он сказал, что провинция Гуандун в течение следующих 20 лет должна была догнать «четырех азиатских драконов» (Гонконг, Сингапур, Южная Корея, Тайвань) не только в экономической сфере, но и по уровню развития социальной сферы, а также в поддержании общественного порядка. Он сказал, что в этой сфере Китай должен был добиться большего, чем эти страны, – только тогда стали бы очевидными отличительные черты «китайского социализма». Дэн добавил: «В Сингапуре поддерживается общественный порядок, правительство управляет городом, укрепляя дисциплину. Мы можем не только изучать их опыт, но и добиться большего, чем они». А в Китае похвала, исходившая из уст Дэн Сяопина, являлась истиной в последней инстанции относительно того, что считать хорошим, а что, – нет.

В 1978 году, за ужином, я сказал Дэн Сяопину, что китайцы Сингапура были потомками неграмотных безземельных крестьян, покинувших провинции Гуандун и Фуцзянь в Южном Китае. Ученые, чиновники и литераторы остались в Китае и оставили там свое потомство. Поэтому не было ни одного достижения, которого сумел добиться Сингапур, которого Китай не смог бы превзойти. Я понял, что Дэн принял вызов, который я исподволь подбросил ему тогда, за ужином, 14 лет назад.

После одобрения, высказанного Дэн Сяопином, несколько сот делегаций, в основном неофициальных, прибыли в Сингапур из Китая, вооруженные магнитофонами, видеокамерами и блокнотами, чтобы изучать наш опыт. Сингапур получил «благословение» их верховного лидера, так что китайцы «поместили нас под микроскоп» и изучали наш опыт в тех областях, которые они считали для себя привлекательными и хотели использовать в своих городах. Интересно, что сказали бы по этому поводу наши противники – коммунисты, с которыми мы боролись в 60-ых годах: лидер Коммунистической партии Малайи в Сингапуре «Плен» и лидер Объединенного фронта коммунистов Лим Чин Сион, – ведь Коммунистическая партия Китая была для них источником вдохновения.

Китайских лидеров беспокоили социальные язвы: проституция, порнография, наркотики, азартные игры и уголовная преступность, – распространявшиеся в специальных экономических зонах. Блюстители идеологической чистоты критиковали политику «открытых дверей». Дэн Сяопин ответил на это, что, когда открывают окна, то вместе со свежим воздухом в дом могут влететь комары и мухи, – но с ними можно справиться.

Вскоре после речи, произнесенной Дэн Сяопином, глава Департамента международных связей КПК обратился к послу Сингапура в Пекине с просьбой проинформировать его о том, «как нам удалось поддержать на высоком уровне моральные стандарты и общественную дисциплину». Ему особенно хотелось узнать «не столкнулся ли Сингапур с противоречиями между внедрением западной технологии, необходимой для развития экономики, и поддержанием социальной стабильности». Китайцы наблюдали за Сингапуром на протяжении нескольких лет, в средствах массовой информации появлялись статьи, воздававшие должное развитию инфраструктуры, обеспечению населения жильем, чистоте, порядку, озеленению, социальной справедливости и гармонии, вежливости наших людей. К нам прибыла с 10-дневным визитом делегация, возглавляемая заместителем министра пропаганды Цу Вейченом (Xu Weicheng). Титул «заместитель министра пропаганды» не совсем точно отражал суть его работы, – на деле он был заместителем министра идеологии. Мы пояснили, что, по-нашему мнению, контроль над обществом не мог держаться только на дисциплине. Для того чтобы люди жили правильной в моральном отношении жизнью, необходимо обеспечить достойные условия: нормальное жилье и социальные блага. Люди должны согласиться только с основным принципом нашей системы управления – соблюдением законов, а также выполнять свой долг, помогая полиции в предотвращении и расследовании преступлений.

Делегация посетила все полицейские департаменты, ответственные за поддержание общественного порядка (особенно те отделы, которые занимались борьбой с наркоманией, проституцией и азартными играми). Они побывали и в агентствах, занимавшихся цензурой нежелательных видеофильмов, книг и журналов; в редакциях газет, радиостанций и телевизионных станций, где расспрашивали об их роли в информировании и образовании населения; в НКПС, в Народной Ассоциации, чтобы своими глазами посмотреть на те учреждения, которые заботились о нуждах рабочих.

Я встретился с Цу Вейченом в конце его визита. Он сказал мне, что его заинтересовало то, как мы использовали свободный рынок для ускорения темпов экономического роста; как нам удалось сочетать западную и восточную культуру в ходе внедрения западной науки и технологии; а, более всего, как нам удалось поддерживать расовую гармонию в обществе. Члены его делегации отвечали за вопросы идеологии и хотели поучиться у нас тому, как уничтожить социальные язвы.

Мы откровенно рассказали о тех социальных проблемах, которые мы решить не могли. Проституцию, азартные игры, наркоманию и алкоголизм можно было держать под контролем, но не уничтожить полностью. На протяжении всей своей истории Сингапур был морским портом, а это означало, что проституцию необходимо было контролировать, ограничив ее распространение некоторыми районами города, в которых женщины проходили регулярные медосмотры. Мы не могли уничтожить азартные игры, – это было пристрастие, которое эмигранты из Китая привозили с собой, куда бы они ни приезжали. Тем не менее, нам удалось уничтожить триады и организованную преступность.

В отношении борьбы с коррупцией Цу Вейчен высказал свои сомнения в том, что такие агентства как сингапурское Бюро по расследованию коррупции и Департамент по вопросам коммерции (Commercial affairs department) смогут успешно контролировать обширные «серые зоны» в Китае, где связи пронизывали собой все. Само понятие «коррупции» в Китае было иным. Кроме того, он подчеркнул, что партия обладала высшей властью в государстве, и ее члены могли быть подвергнуты взысканиям только по партийной линии. (Это означало, что примерно 60 миллионов членов партии не подпадали под действие принятых в Китае законов. С тех пор нескольких весьма высокопоставленных деятелей приговорили к смертной казни за контрабанду, а других – к длительным срокам тюремного заключения за коррупцию, но партийные лидеры все еще могут вмешиваться и отменять судебные решения). Цу Вейчен сказал, что не все методы, использовавшиеся в Сингапуре, можно было копировать в Китае, потому что китайская общественная система весьма отличалась от нашей. Он сказал, что, такие небольшие новые города как Шеньчжень, очевидно, смогут успешно использовать опыт Сингапура. Цу Вейчен добавил, что Китай всегда будет оставаться социалистическим государством, и китайцам следует осторожно и постепенно использовать наш опыт, потому что, в отличие от Сингапура, Китай не мог массово внедрять наш опыт в условиях существования серьезных различий между тридцатью провинциями страны. Он был поражен нашей некоррумпированной и эффективной администрацией и поинтересовался, каким образом нам удалось сохранить высокие социальные и моральные качества людей. Я сказал, что все, что мы делали, сводилось к тому, чтобы усилить те культурные ценности, которые у людей уже были, их врожденные ценности, их чувство того, что правильно, а что – нет. Такие конфуцианские ценности как преданность родителям, лояльность и справедливость, трудолюбие и бережливость, искренность по отношению к друзьям и преданность стране являются важными опорами юридической системы. Мы только усиливали эти традиционные ценности, поощряя поведение, которое им соответствовало, наказывая поведение, которое им противоречило. В то же время, мы решили уничтожить такие пороки как кумовство, фаворитизм и коррупцию, являвшиеся обратной, теневой стороной принятого в китайском конфуцианстве обязательства помогать семье. Сингапур – компактное общество, и его лидеры должны подавать пример честности и безупречного поведения. Мы считали, что уверенность людей в том, что правительство не собирается их обманывать и наносить им вред, является жизненно важной. Поэтому, какими бы непопулярными не были меры, предпринимаемые правительством, люди понимали, что эта политика не являлась результатом коррупции, кумовства или аморального поведения.

Цу Вейчен спросил, что следовало предпринимать правительству по отношению к попыткам изменить порядки в стране, поощряемым зарубежными странами. Я сказал, что проблема состояла не столько в прямом вмешательстве иностранцев в нашу внутреннюю политику, сколько в том косвенном и подспудном влиянии, которое зарубежные средства массовой информации и личные контакты с иностранцами оказывали на поведение наших людей и их отношение к жизни. С развитием технологии спутникового радио– и телевещания контролировать это влияние будет все сложнее. Мы могли только смягчить наносимый им вред, воспитывая и усиливая традиционные ценности наших людей. Я считаю, что семья вносит основной вклад в формирование личности ребенка на протяжении первых 12–15 лет его жизни. Если разумные ценности укоренятся в начальный период жизни человека, то позже он сможет сопротивляться отрицательному влиянию и давлению извне. К примеру, если католические священники воспитывают ребенка на протяжении первых 12 лет его жизни, то они обычно добиваются того, что он на всю жизнь остается католиком.

Когда делегация вернулась в Китай, ее отчет распространялся в качестве «Рекомендаций» (Reference News), который изучался членами партии. В брошюре, выпущенной в качестве отчета о поездке в Сингапур, Цу Вейчен изложил свое понимание моего подхода: «Чтобы хорошо управлять страной и изменить отсталые привычки населения, требуются продолжительные усилия. В самом начале необходим некоторый административный нажим, но наиболее важную роль играет образование». Год спустя, во время моего визита в Пекин, Ли Рийхуан (Li Ruihuan), член Политбюро ЦК КПК, отвечавший за вопросы идеологии, сказал мне, что это он организовал поездку делегации в Сингапур. Сам он посетил город в бытность свою мэром Тяньцзиня (Tianjin) и считал, что наш опыт стоило изучать.

Другой сферой, которая интересовала китайцев, была наша юридическая система. Сяо Ши (Qiao Shi), председатель Постоянного комитета Всекитайского Собрания Народных Представителей, занимавший третью по важности должность в китайской иерархии, также отвечал за разработку и принятие законодательства, необходимого для обеспечения верховенства закона в стране. Он посетил Сингапур в июле 1993 года с целью изучения наших законов. Он сказал, что, когда 1 октября 1949 года китайские коммунистические лидеры провозгласили Китайскую Народную Республику, они отменили все действовавшие тогда законы. После этого управление страной осуществлялось с помощью указов, законом стала политика партии. Только после провозглашения Дэн Сяопином политики «открытых дверей» китайские руководители осознали необходимость принятия законов для регулирования отношений в сфере коммерции. Сяо Ши сказал, что никто не станет сотрудничать с Китаем, если страна будет нестабильной и раздробленной. Для поддержания стабильности в долгосрочной перспективе Китай нуждался в соблюдении принципа верховенства закона. Я сказал, что Китай, вероятно, сможет создать систему законодательства в течение 20–30 лет, но потребуется намного больше времени, чтобы люди в массе своей осознали принцип верховенства закона и стали вести себя соответственно. Он ответил, что было необязательно, чтобы каждый понимал это, – как только высшее руководство страны начнет поступать в соответствии с законом, верховенство закона будет обеспечено. Он произвел на меня впечатление серьезного человека, тщательно продумывавшего стоявшие перед ним проблемы.

Китай в эпоху Дэн Сяопина был куда более открытой и желавшей учиться у окружающего мира страной, чем это было на протяжении предшествующих столетий. Дэн Сяопин был достаточно мужественным человеком, занимавшим достаточно сильные позиции в партии и государстве, чтобы открыто признать, что Китай потерял многие годы в поисках революционной утопии. Это было освежающее время открытого мышления, энтузиазма и прогресса, что было радикальной переменой по сравнению с годами катастрофических кампаний и диких лозунгов. Дэн начал фундаментальные изменения, которые заложили фундамент для того, чтобы Китай смог догнать другие страны.

В сентябре 1992 года в сопровождении заместителя премьер-министра Сингапура Он Тен Чиона я посетил Сучжоу (Suzhou) – «китайскую Венецию». Город был обветшалым, а его каналы – грязными, но у нас родилась идея перестроить Сучжоу, сделать его прекрасным городом и построить рядом с ним новую промышленную и коммерческую зону. В городе имелись прекрасные сады в китайском стиле, разбитые вокруг вилл таким образом, что из каждого окна и каждой веранды открывался вид на сад камней, водоем или растения. Следы былого великолепия все еще были заметны в некоторых восстановленных особняках.

Однажды после обеда мэр Сучжоу Чжан Циншен (Zhiang Xinsheng) отвел меня в сторону и сказал: «Валютные резервы Сингапура составляют пятьдесят миллиардов долларов». Я спросил его: «Кто Вам сказал об этом?» Он ответил, что прочитал об этом в отчете Мирового банка. Он добавил: «Почему бы вам не инвестировать 10 % от этой суммы в Сучжоу и провести в городе индустриализацию по образу и подобию Сингапура? Я гарантирую обеспечить особое отношение к инвесторам, так что все ваши инвестиционные проекты будут успешными». Я ответил: «Способные и энергичные мэры быстро уходят на повышение, а что же будет потом?» Он помедлил и ответил: «Пожалуй, у Вас могут быть сложности с моим преемником, но, спустя некоторое время, у него просто не будет другого выбора, кроме как следовать по проложенному мною пути. Население Сучжоу хочет, чтобы в городе было все то, что есть в Сингапуре, все, что они видели по телевизору, о чем читали: работа, жилье и город-сад». Я отвечал: «У Вас нет власти, чтобы выделить нам место, на котором мы могли бы построить Сингапур в миниатюре. Для этого Вам необходимы полномочия центрального правительства».

Я больше не размышлял об этом предложением, но в декабре того же года мэр Сучжоу появился в моем кабинете, чтобы сообщить, что он обратился с этим предложением в канцелярию Дэн Сяопина. Имелись хорошие шансы на то, что предложение будет одобрено, поэтому он попросил нас оформить его в виде плана. Он был тесно связан с сыном Дэн Сяопина – Дэн Пуфаном (Deng Pufang). Он Тен Чион задействовал нескольких архитекторов, чтобы подготовить проект того, как могли бы выглядеть отреставрированный старый Сучжоу и построенный рядом с ним современный промышленный город. Через несколько месяцев, во время визита Дэн Пуфана в Сингапур, я показал ему наброски плана реконструированного города вместе с новым близлежащим промышленным пригородом. Он отнесся к проекту с энтузиазмом, с его помощью удалось протолкнуть проект через канцелярию Дэн Сяопина. Когда премьер-министр Сингапура Го Чок Тонг посетил Пекин в апреле, он обсудил это предложение с премьер-министром Ли Пэном и Цзян Цзэминем.

В мае 1993 года я встретился в Шанхае с вице-премьером Чжу Чжунцзи, которому я уже писал до того о проекте развития Сучжоу, и разъяснил ему свое предложение о сотрудничестве. Я предлагал заключить межправительственное соглашение о технической помощи для передачи наших знаний и опыта (мы называли их «программным обеспечением» (software)) в сфере привлечения инвестиций с целью создания в Сучжоу промышленной зоны, деловых центров и строительства жилья на пустовавшей площадке общей площадью около 100 квадратных километров. Поддержка проекта осуществлялась бы консорциумом сингапурских и зарубежных компаний, которые создали бы совместные предприятия с правительством Сучжоу. Осуществление проекта заняло бы более 20 лет, и мы неизбежно столкнулись бы с трудностями, применяя наши методы в условиях Китая.

Сначала Чжу Чжунцзи подумал, что мое предложение было еще одной идеей, позволяющей нашим инвесторам подзаработать в Китае. Я объяснил, что мое предложение родилось в результате визитов многочисленных китайских делегаций, приезжавших в Сингапур, чтобы изучать наш опыт по кусочкам, но никогда не получавших представления о том, как работает наша система в целом. А если бы сингапурские и китайские руководители работали бок о бок, то мы смогли бы передать им наши методы, наш опыт и нашу систему работы в целом. Чжу Чжунцзи согласился, что попробовать стоило. Он указал, что Сучжоу имел выход к реке Янцзы и находился в 90 километрах (примерно 56 милях) к западу от Шанхая – крупнейшего международного центра Китая.

Четыре дня спустя я встретился в Пекине с вице-премьером Ли Ланьцинем, который незадолго до того получил повышение. Он родился в провинции Цзянсу (Jiangsu), в городе, расположенном неподалеку от Сучжоу. Он всецело поддержал проект, потому что считал, что в Сучжоу было достаточно интеллектуалов, способных перенять и применить на практике опыт Сингапура. Ли Ланьцинь сказал, что общность культуры, традиций и языка представляет собой преимущество для развития сотрудничества между Китаем и Сингапуром. Будучи прагматиком, он признал, что проект должен был быть экономически выгодным и обеспечивать разумный уровень отдачи на вложенный капитал. В его бытность заместителем мэра Тяньцзиня основным принципом сотрудничества был принцип «равенства и взаимной выгоды».

В октябре 1993 года из Пекина в Сингапур были отправлены две делегации для изучения работы нашей системы управления: одна из Госсовета КНР, а другая – из провинции Цзянсу. Только когда китайцы удостоверились, что основные части нашей системы подходят для китайских условий, они согласились с тем, чтобы начать передачу «программного обеспечения».

В феврале 1994 года в Пекине, в присутствии премьер-министра Китая Ли Пэна и премьер-министра Сингапура Го Чок Тонга, вице-премьер КНР Ли Ланьцинь и я подписали соглашение об осуществление проекта в Сучжоу. Я встретился с Цзян Цзэминем и подтвердил, что работы по осуществлению проекта могли начаться довольно скоро. Тем не менее, потребовалось бы не менее 10 лет, чтобы достичь значительного уровня развития промышленной зоны, – ведь создание промышленного района Джуронг в Сингапуре площадью всего 60 квадратных километров заняло у нас 30 лет.

Работы по созданию Индустриального парка Сучжоу (ИПС – Suzhou Industrial Park) начались с большим энтузиазмом, но вскоре мы столкнулись с трудностями. Существовало расхождение между целями, которые преследовало центральное правительство в Пекине и местные власти в Сучжоу. Высшее руководство в Пекине понимало, что суть проекта была в том, чтобы перенять сингапурский опыт планирования, строительства и управления комплексным промышленным, коммерческим и жилым районом, что могло бы привлечь первоклассных зарубежных инвесторов. А для местных официальных лиц в Сучжоу узкие местные интересы отодвинули основную цель проекта на второй план. Мы хотели продемонстрировать им как вести дело по-сингапурски, хотели передать им наше «программное обеспечение»: жесткую финансовую дисциплину; долгосрочное планирование; постоянную заботу о нуждах инвесторов. Их же интересовало «железо» (hardware): инфраструктура, дома, дороги, которые мы могли построить, и инвестиции в высокотехнологичные предприятия, которые мы могли привлечь, используя свою репутацию и связи с инвесторами по всему миру. Они не концентрировали свое внимание на изучении того, как создать благоприятный климат для бизнеса, не занимались отбором наиболее перспективных должностных лиц, которых следовало подготовить к тому, чтобы передать им дела в будущем. «Железо» принесло прямую и мгновенную выгоду городу Сучжоу, и его руководители поставили это себе в заслугу. Руководители в Пекине, в свою очередь, стремились перенять «программное обеспечение», чтобы извлечь выгоду от его распространения в других городах, используя сингапурский опыт создания благоприятных условий для развития бизнеса.

Вместо того, чтобы безраздельно уделять внимание развитию ИПС и сотрудничать с нами в осуществлении проекта, как было обещано, власти Сучжоу использовали связи с Сингапуром, чтобы развивать свою собственную промышленную зону – Новый район Сучжоу (НРС – Suzhou New District). Они ущемляли ИПР в плане выделения земельных участков и затрат на развитие инфраструктуры, которые они контролировали. Это делало ИПР менее привлекательным для инвесторов, чем НРС. К счастью, многие крупные МНК оценили наше участие в проекте и сделали выбор в пользу ИПС, несмотря на более высокую стоимость земли. Поэтому, несмотря на все трудности, мы добились существенного прогресса в развитии ИПС. В течение трех лет удалось привлечь инвесторов к осуществлению более 100 инвестиционных проектов общей стоимостью почти три миллиарда долларов. Средний объем инвестиций, приходившийся в Сучжоу на один инвестиционный проект, был самым высоким в Китае. Осуществление этих проектов привело бы к созданию более 20,000 рабочих мест, 35 % которых требовали специального образования. Председатель управления Специальной экономической зоны заявил, что «в течение всего лишь трех лет ИПС стал первоклассным, по китайским меркам, проектом как с точки зрения темпов развития, так и с точки зрения стандартов, достигнутых в осуществлении проекта».

Этот прогресс был достигнут в условиях нараставших трудностей. Конкуренция между НРС и ИПС смущала потенциальных инвесторов и отвлекала внимание официальных лиц Сучжоу от главной цели проекта – передачи опыта. События достигли кульминации в середине 1997 года, когда вице-мэр Сучжоу, который управлял НРС, заявил на встрече с немецкими инвесторами в Гамбурге, что президент Цзян Цзэминь не поддерживал развитие ИПС, что немецким инвесторам будут рады в НРС, а потому Сингапур им был не нужен. Это делало наше положение ненадежным, – мы тратили впустую слишком много времени, энергии и ресурсов, преодолевая сопротивление местных властей.

Я поднял эту проблему с президентом Цзян Цзэминем в декабре 1997 года. Он заверил меня, что развитие ИПС было его главным приоритетом, и что проблемы на местном уровне будут решены. Несмотря на заверения, полученные на самом верху, местные власти не прекратили поддерживать НРС в конкуренции с ИПС. У нас были основания полагать, что они залезли в долги так глубоко, что, прекрати они активную поддержку НРС, это привело бы к серьезным финансовым трудностям. В июне 1999 года, после многочисленных переговоров, мы пришли к соглашению о перераспределении обязанностей в рамках совместного предприятия, созданного сингапурским консорциумом и властями Сучжоу. Сингапурский консорциум согласился сохранить за собой контрольный пакет акций, и контроль над реализацией проекта, и обязался к концу 2000 года завершить работы по осуществлению первой стадии проекта на площади 8 квадратных километров. После этого контроль над осуществлением проекта должен был перейти к властям Сучжоу, которые обязались завершить создание индустриального парка на площади 70 квадратных километров, используя первый участок освоения площадью 8 квадратных километров в качестве модели. Сингапурский консорциум обязался продолжать участвовать в проекте на правах младшего партнера на протяжении, как минимум, еще трех лет, до 2003 года, а также помочь китайским руководителям проекта организовать обслуживание инвесторов в ИПС.

Это был болезненный опыт. Обе стороны полагали, что явное сходство языка и культуры поможет уменьшить число проблем в отношениях между сторонами, каждая из которых ожидала, что поведение другой стороны будет похожим. К сожалению, хотя мы и не испытывали языковых проблем, наша культура ведения бизнеса полностью отличалась от китайской. Сингапурцы свято соблюдают контракты, – это нечто само собой разумеющееся, если мы подписываем соглашение, то делаем это окончательно и бесповоротно. Любые разногласия по поводу того, что означают те или иные подписанные документы, должны разрешаться судом или арбитражем. Мы уделяем большое внимание составлению документов на английском и китайском языках, причем обе версии имеют одинаковую силу. А для властей Сучжоу подписанный договор является выражением серьезных и искренних намерений, но отнюдь не всеобъемлющим обязательством, – его можно изменить или интерпретировать по-другому, в связи с изменившимися обстоятельствами. Мы полагались на законы и систему в работе; китайцы же руководствовались официальными директивами, которые часто не публиковались, а их интерпретация зависела от понимания официальными лицами на местах.

Возьмем, к примеру, проблему снабжения электроэнергией. Несмотря на то, что провинциальное правительство Сучжоу заключило с нами письменный договор, включавший обязательство снабжать ИПС электроэнергией в определенных объемах, оно не смогло добиться от соответствующих инстанций выполнения этого обещания. Чтобы решить эту проблему, мы получили разрешение от властей Сучжоу построить дизельную электростанцию. После того как электростанция была построена, нам заявили, что строительство дизельных электростанций не поощрялось ведомством, отвечавшим за снабжение энергией, поэтому пользоваться ею запрещено. Официальные лица муниципалитета объяснили, что они не обладали каким-либо контролем над энергетическим ведомством, но ведь когда они согласились с нашими планами строительства электростанции, они уже знали, что энергетическое ведомство обладает всей полнотой власти в этой сфере, и не сказали нам, что мы должны были параллельно получить одобрение последнего. Потребовались месяцы переговоров, весь индустриальный парк оказался под угрозой закрытия, – только тогда вопрос был решен. Пять лет работы в Сучжоу дали нам хорошее понимание «гибкой» китайской деловой культуры и познакомили с запутанной, многоуровневой системой китайской администрации. Мы научились тонко разбираться в китайской системе управления и обходить препятствия и тупики, что позволило нам добиться того, что завершение нашего проекта не обернулось полным провалом, а увенчалось частичным успехом.

Система управления Китаем отличается исключительной сложностью. После двух столетий упадка, начавшегося с правления династии Цин, китайские руководители столкнулись ныне с задачей огромной сложности – необходимостью создания современной системы управления и изменения образа мышления и привычек официальных лиц, усвоивших традиции имперского чиновничества.

Китай все еще является бедной страной с множеством отсталых провинций. Для разрешения внутренних проблем страны необходим устойчивый экономический рост. По мере того как развитие Китая подходит к тому рубежу, когда страна будет обладать достаточным весом, чтобы навязывать свое влияние в регионе, Китаю необходимо будет определиться в судьбоносном вопросе: быть ли ему гегемоном и использовать свой вес, чтобы создать сферу влияния в регионе для обслуживания собственных экономических и политических интересов; или продолжать развитие в качестве добропорядочного члена международного сообщества, ибо, соблюдая правила игры на международной арене, Китай сможет добиться более высоких темпов экономического роста.

Китай неоднократно заявлял, что он никогда не станет гегемоном. Интересы всех и каждого требуют, чтобы к моменту выбора Китаю были представлены все необходимые стимулы для того, чтобы избрать путь международного сотрудничества, что позволило бы направлять энергию страны на протяжении последующих 50 – 100 лет в созидательное русло. Это означает, что Китай должен располагать экономическими возможностями, развиваться мирно, не нуждаясь в том, чтобы силой прокладывать себе доступ к источникам сырья или рынкам сбыта товаров и услуг. Такие многосторонние международные организации как ВТО создали систему справедливых и одинаковых для всех правил, позволяющих осуществлять свободный обмен товарами и услугами. В результате, любая страна может оставаться в пределах своих границ и повышать благосостояние своего народа путем развития торговли, инвестиций и иных форм обмена с другими странами. Следуя этим путем, немцы и японцы смогли восстановить свои страны после Второй мировой войны, несмотря на то, что территория этих стран сократилась, и им пришлось разместить соотечественников, высланных из бывших колоний и оккупированных территорий. Несмотря на сократившиеся размеры территории и уменьшившийся объем природных ресурсов, обе страны, получив доступ к международным рынкам через МВФ и ГАТТ, процветали как никогда ранее. Если у Китая не будет возможности пойти тем же путем, то миру придется смириться с существованием агрессивного Китая. В этом случае США будут не одиноки в своем беспокойстве относительно того, что предпримет Китай, когда он окажется способным бросить вызов современному мировому порядку, установленному Америкой и ее партнерами в Европе.

Коммунистическая партия Китая сталкивается с серьезными трудностями. Коммунизм потерпел неудачу в мировом масштабе, и китайский народ знает об этом. Но КПК не потерпела неудачу, ибо она освободила Китай, объединила его и позволила людям накормить и одеть себя. Несмотря на катастрофу, пережитую в период «большого скачка» (1958 год) и «культурной революции» (1966–1976 годы), китайцы гордятся тем, что иностранцы больше не могут безнаказанно нарушать суверенитет Китая, как это было в те времена, когда они пользовались правом экстерриториальности в рамках иностранных концессий.

Я столкнулся с интересным примером быстрых перемен, происходящих в Китае, когда в сентябре 1994 года я прибыл в аэропорт Чжэнчжоу (Zhengzhou) во внутренней провинции Хэнань (Henan). В аэропорту поджидала очередь старых китайских лимузинов «Красное знамя». Я знал, что Хэнань не принадлежала к числу процветающих прибрежных провинций, но не ожидал, что они все еще пользовались лимузинами «Красное знамя». К моему удивлению, секретарь КПК Ли Чанчун (Li Changchun) и я были приглашены проследовать к новому «Мерседесу-600». Меня заинтересовало то, насколько фамильярно водитель и партийный секретарь разговаривали между собой. Позже, когда я остался наедине с водителем, я спросил, сколько он зарабатывает, работая шофером. Он ответил, что он, вообще-то, – владелец машины. Партийный секретарь Ли Чанчун хотел одолжить машину для обслуживания моего визита, и он решил сам поехать за рулем, чтобы встретиться со мной. Шесть лет назад он работал мастером на фабрике, но, после того как Дэн Сяопин провозгласил, что «быть богатым в Китае – почетно», он ушел в бизнес. Теперь у него – три фабрики, на которых занято примерно 5,000 рабочих, собирающих электронные изделия, а также три автомобиля, включая этот «Мерседес – 600».

Китай меняется быстро и бесповоротно. Правительство и КПК тоже меняются, но не так быстро, как экономика и общество в целом. Чтобы продемонстрировать народную поддержку, КПК разрешила проведение выборов в деревнях и районах. При избрании высших должностных лиц в провинциях членам партии, которые не были выдвинуты партийной организацией, разрешено выставлять свои кандидатуры, конкурируя с официальными кандидатами. В 1994 году губернатором провинции Чжэцзян (Zhejiang) стал кандидат, который победил на выборах выдвиженца компартии. Легитимность власти КПК основывается сегодня на тех благах, которые принесли рабочим и крестьянам реформы, начатые Дэн Сяопином в 1978 году. К числу этих благ принадлежит улучшение питания, жилищных условий, снабжения одеждой и потребительскими товарами, – в целом, более высокий уровень жизни, чем тот, что китайцы когда-либо имели на протяжении своей истории. Тем не менее, китайцы знают, что китайцы на Тайване, в Гонконге и Макао живут лучше, чем они, потому что их экономика основывается на принципах свободного рынка. До тех пор, пока КПК сможет добиваться результатов и улучшать условия жизни людей, никто не будет оспаривать легитимность ее власти. Так может продолжаться на протяжении жизни еще одного поколения китайцев. Политика КПК заключается в том, чтобы привлечь в партию самых лучших и наиболее способных людей. Многие из членов партии вступили в нее, чтобы избежать неудобств, связанных с отсутствием членства в партии, но к изучению теории марксизма-ленинизма-маоизма они относятся с прохладцей.

На протяжении следующих 50 лет китайцам необходимо добиться перемен в трех областях. Во-первых, в преобразовании плановой экономики в свободную рыночную экономику. Во-вторых, в превращении преимущественно деревенской страны в городскую. В-третьих, в трансформации общества, жестко контролируемого коммунистами, в гражданское общество. По ряду причин Китай может сбиться с нынешнего курса и не догнать развитые индустриальные страны. Первой и наиболее важной из этих причин являются отношения с Тайванем. Если китайские лидеры почувствуют, что Тайвань собирается провозгласить независимость и может быть потерян для Китая, они не станут предаваться отвлеченным расчетам, и могут предпринять действия, грозящие непредсказуемыми последствиями. Другой причиной является то, что на сегодняшний день 30 %-35 % из 1,300 миллионов китайцев проживают в небольших городках и городах. К 2050 году горожане будут составлять 80 % населения, они будут хорошо информированы и способны пользоваться средствами коммуникаций для организации массовых акций. Им это будет сделать проще, чем тем членам секты «Фалуньгун» (Falungong), которые, используя Интернет, организовали встречу 10,000 своих последователей в Пекине в апреле 1999 года, устроив сидячую демонстрацию вокруг резиденции лидеров КПК Чжуннаньхай. Политические структуры Китая должны позволить гражданам страны принимать более широкое участие в жизни общества и самим решать свою судьбу, иначе со стороны людей будет усиливаться давление, которое может дестабилизировать общество, особенно в период экономического спада.

Третьим фактором будет увеличение разрыва в уровне доходов, темпов экономического роста и качестве жизни между зажиточными прибрежными провинциями и отсталыми внутренними районами. Какие бы усилия не предпринимало центральное правительство по строительству автомобильных и железных дорог, аэродромов и других объектов инфраструктуры с целью развития промышленности, торговли, инвестиций и туризма во внутренних районах, они все равно будут отставать. Это может усилить недовольство среди крестьян, вызывая серьезные трения и массовую миграцию. Кроме того, по мере заселения коренными китайцами (Han) пограничных районов страны: Тибетского и Синьцзян – Уйгурского автономных районов, провинции Цинхай (Tibet, Xinjiang, Qinghai), – могут возникнуть проблемы между ними и представителями национальных меньшинств.

Четвертым, и наиболее мощным фактором, будут изменения в мотивации и системе ценностей следующего поколения китайцев. Народ и правительство хотят построить современный, сильный и единый Китай, чего бы это ни стоило. Повышение уровня образования и расширение общения с внешним миром приведет к появлению людей, обладающих более обширными знаниями об окружающем мире, поддерживающих частые и многочисленные контакты с людьми из других стран. Они захотят, чтобы уровень и качество жизни, индивидуальные свободы людей в китайском обществе были такими же, как и в других развитых странах. Это стремление является мощной движущей силой, которую лидеры других государств используют, чтобы двигать нацию вперед. В частности, на образ мышления китайской интеллигенции будет оказывать большое влияние то, как будет осуществляться управление обществом на Тайване, в Японии, в Корее, – странах, культура и традиции которых сходны с китайскими.

Обострение некоторых проблем может привести к серьезным последствиям для Китая. Это кризис банковской системы и огромная безработица как результат реформирования государственных предприятий при отсутствии адекватной системы социального обеспечения. Это и старение населения, что приведет к тому, что поддержка престарелых родителей станет тяжелым бременем на плечах поколения людей, выросших в семьях с одним ребенком. Это, наконец, загрязнение окружающей среды.

Тем не менее, проблемой, грозящей наиболее пагубными последствиями, является коррупция. Коррупция стала частью китайской административной культуры, ее будет сложно уничтожить даже после проведения экономических реформ. Многие члены КПК и правительственные чиновники в провинциях, городах и районах коррумпированы. Еще хуже то, что коррумпированы многие официальные лица, которые по долгу службы должны заниматься поддержанием законности: сотрудники правоохранительных органов, прокуроры, судьи. Главной причиной этих проблем является разрушение моральных норм общества во время «культурной революции». Провозглашенная Дэн Сяопином в 1978 году политика «открытых дверей» расширила возможности для коррупции.

Руководство Китая хочет создать юридическую систему, включающую все необходимые для этого учреждения. Поскольку китайские лидеры понимают, что общественные институты, необходимые для соблюдения принципа верховенства закона в гражданском обществе не могут существовать в моральном вакууме, то они вновь и вновь подчеркивают важность учения Конфуция для воспитания населения. Власти также начали кампанию «трех лозунгов» («three stresses campaign»), пытаясь очистить ряды партии. Членам партии предлагается обсуждать проблемы учебы, политики, чести и достоинства. Тем не менее, до тех пор, пока официальным лицам платят нереально низкую заработную плату, подобные увещевания будут производить незначительный эффект, несмотря на то, что наказания за коррупцию являются очень суровыми, включая длительные сроки тюремного заключения и даже смертную казнь.

Тем не менее, начиная с 1978 года, прагматичным, решительным и способным руководителям Китая удалось провести государственный корабль между всеми этими рифами. Им подчиняются, им доверяют, они располагают готовыми преемниками, такими же компетентными, находчивыми и даже более образованными, чем они сами. Если будущие лидеры Китая будут сохранять прагматичный настрой, им удастся преодолеть эти трудности.

За два с половиной десятилетия, прошедшие со времени моего первого визита в Китай в 1976 году, я видел, как менялась страна. Наибольшее удивление у меня вызывали не новые дома, автострады, аэропорты, а изменения в отношении людей к делу, в их привычках и их растущее желание высказывать свои мысли. В стране пишутся и издаются книги, которые в 70-ых – 80-ых годах считались бы подрывной литературой. Свободный рынок и современные средства коммуникаций сделали общество более открытым и прозрачным. На протяжении следующих двух десятилетий они изменят Китай в той же степени, что и за два предшествующих.

Моя надежда на то, что Китай будет прогрессивно развиваться, зиждется на лучших и наиболее способных представителях молодого поколения, которые в последние годы учились или много путешествовали за рубежом. Более 100,000 китайцев обучаются сейчас в США, Японии, странах Западной Европы. Сегодняшние лидеры Китая в возрасте 60–70 лет прошли через школу войны с Японией и обучались в аспирантуре в России. Их образ мышления не претерпит серьезных изменений. Многие из их детей, получивших докторские степени в американских университетах, смотрят на мир совершенно иначе. У вице-премьера Сян Сишена, бывшего министра иностранных дел Китая, есть сын, Сян Нин (Qian Ning), который работал в редакции «Жэньминь жибао» и вскоре после событий на площади Тяньаньмынь отправился в США, чтобы изучать журналистику в университете Энн Арбор (Ann Arbor). Он учился в Америке на протяжении четырех лет, а, вернувшись, написал искреннюю книгу, которая была опубликована и продавалась в Китае. Впечатления человека с таким безупречным происхождением весьма показательны, ибо они отражают образ мышления молодого поколения китайцев, которым за тридцать. Он написал: «Я понял простую истину: мы, китайцы, по крайней мере, представители молодого поколения, можем жить совершенно иной жизнью… Китайские женщины снова получили свободу. Все, что они потеряли – это только цепи традиций, а взамен они обрели свободу. Я считаю, что, побывав в Америке, свои оковы теряют не только женщины. Мужчины и женщины, которым по 20–30 лет, получившие образование на Западе, в интеллектуальном плане наилучшим образом соответствуют нуждам китайской модернизации. Они познакомились с новыми идеями и знаниями в странах, которые значительно отличаются от их собственной. Через 20–30 лет их поколение изменит Китай. Вероятно, они уже поняли, что даже после того, как Китай будет восстановлен в качестве великой индустриальной державы, он уже не будет „Срединной империей“ (Middle Kingdom), центром вселенной, а станет лишь одним из развитых государств».

Американцам лучше занять по отношению к Китаю гибкую позицию. Китайцы – особый народ, с особой культурой и историей. Создавая современную экономику, стремясь к получению передовых технологий, Китай будет меняться, но скорость этих изменений будет соответствовать характеру китайского общества, которое будет стараться сохранить свои ценности и традиции, свою связь с прошлым. Бесконечная критика Китая по поводу недостатка демократии в стране или несоблюдения прав человека только настроит целое поколение китайцев враждебно по отношению к Америке и окружающему миру. Это – не преувеличение. Когда в мае 1999 года, в результате трагической случайности, было разрушено китайское посольство в Белграде, я поначалу подумал, что демонстрации, проходившие в Китае под лозунгами, напоминавшими лозунги времен «культурной революции», были организованы. Тем не менее, наше посольство в Пекине сообщило, что китайцы были действительно возмущены и оскорблены тем, что они восприняли, как попытку Америки запугать и подавить Китай. Провоцируя подобную реакцию, американцы вряд ли вносят вклад в дело укрепление мира и стабильности. Американцам придется понять, что для того, чтобы проведение некоторых реформ стало возможным, необходимо время; и проводиться подобные реформы будут не под давлением американских экономических или моральных санкций, не для того, чтобы соответствовать американским нормам, а самими китайцами и для достижения целей, поставленных самими китайцами.

Еще до бомбардировки посольства двусторонние отношения между США и Китаем уже были достаточно напряженными, после того, как президент Клинтон отверг серьезные уступки, сделанные премьер-министром Чжу Чжунцзи в апреле в Вашингтоне, на переговорах о вступлении Китая в ВТО. Когда я встретился с Чжу Чжунцзи в Пекине в сентябре, он подробно остановился на этом вопросе и сказал, что не станет отказываться от сделанных предложений, но взамен также потребует серьезных уступок. Четыре дня спустя, присутствуя в Шанхае на заседании глобального форума, проводимого журналом «Форчун» (Fortune Global Forum), Генри Киссинджер и я убеждали Роберта Рубина (Robert Rubin), секретаря Казначейства США, который ушел в отставку в июле после блестящего завершения своего шестилетнего срока, поговорить с президентом Клинтоном. Несколько дней спустя я повторил то же самое Госсекретарю США по вопросам обороны Вильяму Коэну (William Cohen), посетившему Сингапур. Коэн, которого не надо было убеждать в выгодах членства Китая в ВТО, поднял этот вопрос с президентом.

15 ноября 1999 года, после пятидневных напряженных переговоров, проходивших в Пекине, Китай и США достигли соглашения. Премьер-министр КНР Чжу Чжунцзи, посетивший Сингапур через две недели после того, чувствовал себя расслаблено. Он приписывал успех переговоров вмешательству президента Цзян Цзэминя. Чжу Чжунцзи сказал мне, что вступление в ВТО было для Китая не вполне безопасным, тем не менее, если бы лидеры Китая не верили, что они смогут преодолеть эти проблемы, Цзян Цзэминь никогда бы не пошел на этот шаг. Ответственность за выполнение решения Цзян Цзэминя лежала на Чжу Чжунцзи, но принятие болезненных, хотя и необходимых мер облегчалось теперь тем, что решение о вступлении в ВТО было принято президентом.

Должно быть, и для Китая, и для США при достижении этого соглашения стратегические соображения играли такую же важную роль, как и экономические выгоды. Членство Китая в ВТО поможет ему провести реструктуризацию своей экономики, повысить ее конкурентоспособность и темпы экономического роста в долгосрочной перспективе, но при этом Китай должен будет стать законопослушным членом международного сообщества.

На протяжении последних сорока лет я наблюдал за тем, как изменились корейские, тайваньские и японские официальные лица и представители деловых кругов. Бывшие представители традиционной, изоляционистской и националистической элиты теперь полны уверенности в себе и непринужденно обсуждают американские и западные идеи. Многие из них получили образование в США и не испытывают вражды по отношению к американцам. Это не говорит о том, что жители Китая, сознающие статус своей страны как потенциально великой державы, изменятся так же, как и жители Тайваня. Будут ли китайцы настроены дружественно, нейтрально, либо враждебно по отношению к Америке, – зависит от Америки. Имея дело с древней цивилизацией, ожидать быстрых перемен неразумно.

Самой большой проблемой в отношениях между Америкой и Китаем будет тайванский вопрос, оставшийся в наследство от незавершенной гражданской войны в Китае. При новом президенте Тайваня Чэнь Шуйбяне, чья партия выступает за независимость острова, возросла опасность того, что все три страны, непосредственно вовлеченные в решение проблемы: КНР, Тайвань и США, – могут допустить просчеты. Любая ошибка может серьезно ухудшить перспективы экономического роста и развития Китая и стран Восточной Азии. При условии сохранения статус-кво и стремлении обеих сторон к воссоединению развитие ситуации можно будет контролировать.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 ]

предыдущая                     целиком                     следующая