05 Dec 2016 Mon 07:24 - Москва Торонто - 05 Dec 2016 Mon 00:24   

Глава 15. Дирижер оркестра


Министры моего кабинета и я оставались друзьями на протяжении 3–4 десятилетий. Некоторые из нас дружили еще со студенческих лет в Англии, где мы обсуждали будущее Малайи и Сингапура. Потом мы вернулись домой и вместе работали, чтобы завоевать массовую поддержку в профсоюзах и ПНД. Наша преданность общему делу и друг другу была глубока. У нас были твердые политические убеждения, иначе бы мы не боролись одновременно с англичанами и коммунистами, а позже – еще и с малайскими ультранационалистами. Самые прочные связи между нами возникли на раннем этап борьбы, когда часто казалось, что мы будем уничтожены превосходящими силами наших противников. Мы держали свои политические разногласия внутри правительства, пока нам не удавалось согласовать свои позиции и достичь консенсуса. Только после этого мы выдвигали ясную политическую платформу, которую люди могли понять. Но уж если правительство принимало решение, то его выполнение было для всех обязательно.

Мы хорошо знали сильные и слабые стороны друг друга, и у нас сложилась хорошая команда. Когда министры, входившие в «старую гвардию», приходили к соглашению между собой, остальные члены правительства обычно соглашались с ними. У меня были хорошие отношения с коллегами, мне удавалось вписать общие принципы и идеи в рамки их функциональных обязанностей, не вступая в конфликт с их взглядами и убеждениями. В конце концов, они знали, что именно мне придется отчитываться перед избирателями и убеждать их переизбрать нас на следующий срок, так что я нуждался в убедительных аргументах.

Руководство работой правительства не слишком отличается от дирижирования оркестром. Любой премьер-министр не очень-то преуспеет без способной команды. Хотя сам дирижер не обязательно должен быть выдающимся исполнителем, он обязан в достаточной мере знать основные инструменты: от скрипки до виолончели, и от французского рожка до флейты, – иначе он не будет знать, чего ожидать от каждого исполнителя. Мой подход заключался в том, чтобы поставить наиболее способного человека, имевшегося в моем распоряжении, во главе наиболее важного министерства. Обычно это было министерство финансов, а в период обретения независимости – министерство обороны. Этим человеком был Го Кен Сви. Следующий наиболее способный из оставшихся министров получал наиболее важный из оставшихся портфелей. Обычно я ставил перед министром задачу и предоставлял ему решать ее, – мы использовали целевое управление. Лучше всего такая система работала, когда министр был находчивым человеком, способным использовать новшества, сталкиваясь с новыми, неожиданными проблемами. Тогда мое вмешательство в работу такого министерства ограничивалось только политическими вопросами.

В то же самое время, мне необходимо было достаточно знать о функциях министерств, чтобы время от времени вмешиваться в решение тех вопросов, которые я считал важными. Это были проблемы не вставшей на ноги авиакомпании; борьба с дорожными заторами; расселение национальных общин; улучшение успеваемости студентов-малайцев; обеспечение законности и правопорядка. В некоторых случаях мое вмешательство было критически важным, без этого могли возникнуть проблемы. В конечном итоге, ответственность за неудачи правительства лежит на премьер-министре.

Авиакомпания «Сингапур эйрлайнз» и аэропорт Чанги.

Нам приходилось буквально лелеять любое предприятие, обладавшее потенциалом для ускорения экономического роста и создания рабочих мест. Я подозревал, что Малайзия хотела выйти из совместного малайзийско – сингапурского авиапредприятия, называвшегося «Мэлэйжиэн – Сингапур эйрлайнз» («МСА» – Malaysian-Singapore Airlines). В сентябре 1968 года Тунку заявил в прессе, что он был недоволен тем, что предприятие не развивало инженерные и другие службы в аэропорту Куала-Лумпура, доминированием сингапурцев над малазийцами в штате авиакомпании, а также тем, что Сингапур удерживал все валютные поступления «МСА».

Я ответил в прессе, что в соглашении между двумя правительствами делался особый упор на то, что авиакомпания должна была управляться «на разумных коммерческих началах». Поступления в иностранной валюте распределялись в виде прибыли в соответствии с долей собственности сторон в авиакомпании; что развитие служб аэропортов и структура штата авиакомпании отражали ее сингапурское происхождение. Реальной основой разногласий являлись полеты по убыточным маршрутам в Малайзии, на что мы соглашались только при том условии, что Малайзия покрывала бы убытки.

Этот конфликт произошел в тот критический момент, когда истекал срок британских обязательств по защите Малайзии, а позиции Австралии и Новой Зеландии еще не были четко определены. Газали Шафи (Ghazali Shafie) написал мне письмо с изложением сущности разногласий. Он был способным человеком, занимавшим пост постоянного секретаря министерства иностранных дел Малайзии, имел хороший доступ к Тунку и Разаку и помог решить много трудных вопросов во время наших переговоров об объединении с Малайзией. Я ответил, что проблемы авиакомпании сами по себе не являлись столь уж важными. Тем не менее, если бы мы продолжали препирательства, то тем самым поставили бы под угрозу безопасность наших государств, ибо в течение 1–2 лет Великобритания, Австралия и Новая Зеландия должны были принять решение о своих планах в области обороны на период после 1971 года. Я высказал пожелание, чтобы он помог двум правительствам выработать новый подход к решению проблем, основанный на здравом смысле. Это способствовало бы сохранению хотя бы некоторых оборонных обязательств со стороны Великобритании, Австралии и Новой Зеландии в период после 1971 года. Газали помог сделать тон публичных дебатов более умеренным. Авиакомпания продолжала работать, во главе ее был поставлен новый руководитель, приемлемый для обеих сторон. Но было ясно, что Тунку хотел разделить совместную авиакомпанию и учредить собственную, которая бы выполняла полеты в столицы штатов Малайзии. Тогда я согласился помочь Малайзии построить мастерские в аэропорту Куала-Лумпура и подготовить их рабочих для выполнения ремонта самолетов «Фоккер-фрэндшип» (Fokker-Friendship), которые использовались на внутренних авиалиниях.

Я решил лично заняться проблемами авиакомпании. Я знал, что после раздела авиакомпании Малайзия захочет обойти Сингапур везде, где только было возможно. И международный аэропорт Пая-Лебар (Paya Lebar), и три аэродрома королевских военно-воздушных сил Чанги, Тенга и Селетар располагались в пределах нашей маленькой островной республики, поэтому наша авиакомпания могла летать только заграницу. Уже до того я побуждал руководство авиакомпании развивать международные маршруты. Я регулярно встречался с нашим представителем в «МСА» Лим Чин Беном (Lim Chin Beng), тогдашним директором администрации и службы обслуживания пассажиров. Уравновешенный, надежный человек, хорошо разбиравшийся в работе авиакомпании, он был назначен на должность управляющего директора в 1971 году. Он также знал, что Малайзия хотела разделить авиакомпанию, не оставив за нами никаких иных маршрутов, кроме полетов в Куала-Лумпур. Лим Чин Бен энергично работал над тем, чтобы обеспечить авиакомпании право на обслуживание потенциально прибыльных международных линий. Одновременно он поддерживал настроение летчиков и рабочих и их уверенность в будущем авиакомпании, базирующейся в Сингапуре и находящейся в его собственности. Председатель правления и управляющий директор компании сталкивались с постоянным давлением со стороны Малайзии и со стороны Сингапура, которое прекратилось только в октябре 1972 года, когда авиакомпания разделилась на «Сингапур эйрлайнз» и «Мэлэйжиа эйрлайн системз» (Malaysia Airline System). Мы договорились, что малазийская компания получит контроль над всеми внутренними, а «Сингапур эйрлайнз» – над всеми международными маршрутами.

Мы добились права летать в Гонконг в 1966 году, Токио и Сидней – в 1967 году, Джакарту и Бангкок – в 1968 году. Наиболее важным маршрутом были полеты в Лондон, но Великобритания отказывалась предоставить нам право на обслуживание этого маршрута. В августе 1970 года, перед тем как отправиться на встречу неприсоединившихся стран в Лусаке (Lusaka), я спросил Нгиам Тон Доу, постоянного секретаря министерства коммуникаций, о состоянии наших переговоров с Великобританией о получении разрешения на полеты в Лондон. Когда он сказал, что переговоры были очень трудными, я попросил его уведомить об этом Генерального секретаря НКПС Деван Наира. Я уже до того договорился с Деваном, что в том случае, если переговоры с Великобританией окажутся сложными, он согласует с союзом работником аэропорта меры по оказанию давления на Великобританию путем медленного обслуживания английских самолетов. Как только члены НКПС начали свою акцию протеста по отношению к самолетам британской авиакомпании в аэропорту Пая-Лебар, посол Великобритании Артур де ла Мар (Arthur de la Mare) явился ко мне с визитом. Я попросил его убедить правительство Великобритании проявить благоразумие: британская авиакомпания могла летать в Сингапур, а сингапурская авиакомпания не могла летать в Лондон. В течение нескольких недель разрешение на полеты в Лондон было получено, и мы смогли летать по одной из главных авиамагистралей мира: Лондон-Сингапур-Сидней. Это позволило «Сингапур эйрлайнз» выйти на международную арену. Возможно, решение этой проблемы облегчило то, что Эдвард Хит в тот период был премьер-министром Великобритании.

В июле 1972 года, еще до того как мы организовали «Сингапур эйрлайнз», выступая на обеде в присутствии всех профсоюзных лидеров и высших руководителей компании, я разъяснил, что «Сингапур эйрлайнз» должна была стать конкурентоспособной и самоокупающейся компанией. Если бы она терпела убытки, то мы вынуждены были бы ее закрыть. У Сингапура не было средств, чтобы содержать авиакомпанию в качестве национального символа, как это делали другие страны. С самого начала профсоюзы и руководители компании понимали, что их выживание зависело от прибыльной работы предприятия. Сотрудничество между администрацией и профсоюзами способствовало успеху «Сингапур эйрлайнз».

Освободившись от постоянных препирательств, авиакомпания сконцентрировалась на освоении международных маршрутов, и с каждым годом летала все дальше и дальше. К 1996 году компания обладала одним из самых больших парков современных «Боингов» и «Эйрбасов» (Airbus) в Азии, совершая полеты практически на все континенты. Это была самая прибыльная авиакомпания в Азии, а, учитывая ее размеры, – и одна из наиболее прибыльных в мире.

Главную роль в развитии авиакомпании сыграло мое решение построить аэропорт Чанги. В феврале 1972 года правительство согласилось с рекомендациями британского авиационного консультанта построить вторую взлетно-посадочную полосу в аэропорту Пая-Лебар и ввести ее в эксплуатацию в 1977–1978 годах. Для этого потребовалось бы отвести воды реки Серангун (Serangoon River). Ввиду того, что плотность грунта речного русла была сомнительной, это повлекло бы за собой определенные инженерные проблемы, но дало бы возможность до минимума сократить затраты на приобретение земли и потребовало бы минимального отселения людей. В отчете также говорилось, что, в случае строительства нового аэропорта на бывшей базе королевских ВВС Чанги, ввести в действие две взлетно-посадочные полосы к 1977 году было бы невозможно. В октябре 1973 года разразился нефтяной кризис, цены на авиатопливо и авиабилеты выросли, а рост мировой экономики замедлился. Я вновь попросил произвести оценку проекта, на этот раз – американскую консультационную компанию. Американцы также порекомендовали придерживаться плана развития аэропорта Пая-Лебар. Такой ответ меня не удовлетворил, и я захотел еще раз вернуться к варианту переноса аэропорта в Чанги.

Мне как-то пришлось лететь через аэропорт Логан города Бостон (Boston Logan Airport). На меня произвело большое впечатление, что наиболее шумная часть полета, связанная с взлетом и приземлением самолета, проходила над океаном. Строительство второй взлетно-посадочной полосы в аэропорту Пая-Лебар привело бы к тому, что самолеты взлетали и садились бы над самым центром Сингапура. Комитет, состоявший из высокопоставленных официальных лиц, снова изучил альтернативный проект строительства и ввода в эксплуатацию двух взлетно-посадочных полос в аэропорту Чанги к 1977 году, и порекомендовал мне остановиться на варианте строительства второй взлетно-посадочной полосы в аэропорту Пая-Лебар. Тем не менее, построй мы ее, – нам пришлось бы мириться с шумом самолетов на протяжении многих лет. Я решил еще раз полностью пересмотреть все варианты развития, перед тем как отказаться от строительства аэропорта в Чанги. Я поставил во главе комитета Хоу Юн Чона (Howe Yoon Chong), председателя Управления порта Сингапура, который имел репутацию «бульдозера».

Находясь в апреле 1975 года в Вашингтоне, я получил письмо от Кен Сви, который в мое отсутствие исполнял обязанности премьер-министра. Комитет считал, что первая взлетно-посадочная полоса аэропорта Чанги могла быть готова к 1980 году, а вторая – к 1982 году, в то время как вторая взлетно-посадочная полоса аэропорта Пая-Лебар могла быть построена только к 1984 году, ввиду необходимости отвода вод реки Серангун и проведения работ по уплотнению грунта речного русла. Как раз в этот момент Сайгон и Южный Вьетнам попали в руки коммунистов. Рост экономики в Юго-Восточной Азии, по мере распространения коммунистических мятежей в регионе, вероятнее всего, должен был замедлиться. Тем не менее, если строить планы, основываясь на пессимистическом сценарии, то зачастую он и реализуется. Я поразмышлял над проблемой еще несколько дней. Новый аэропорт Чанги обошелся бы нам в один миллиард сингапурских долларов. На расширение пассажирских и грузовых терминалов аэропорта Пая-Лебар в период между 1975 и 1982 годами нам потребовалось бы еще 400 миллионов сингапурских долларов. Я послал Кен Сви указание приступать к работам.

Аэропорт подобного размера обычно строится на протяжении десяти лет, мы закончили строительство аэропорта Чанги за шесть. Мы снесли сотни домов, эксгумировали тысячи могил, осушили болота и отвоевали участок земли у моря. Когда в июле 1981 года мы открыли аэропорт, он был самым большим в Азии. Мы списали более 800 миллионов сингапурских долларов, вложенных в старый аэропорт, и истратили 1.5 миллиарда сингапурских долларов на строительство двух взлетно-посадочных полос в аэропорту Чанги, вторая из которых была готова к 1984 году.

Чанги представляет собой прекрасный уголок на восточной оконечности острова. Из аэропорта можно попасть в город по новой автомагистрали длиной 20 километров (примерно 12 миль), построенной на земле, отвоеванной у моря. На этой дороге нет заторов. С одной стороны взгляду открываются прекрасные морские пейзажи, а с другой, – жилые районы, застроенные домами УЖГР, и частные многоэтажные дома. Сам аэропорт и приятная 20-минутная поездка на автомобиле в Сингапур служат замечательной визитной карточкой города. Это лучшая полутора миллиардная инвестиция, которую мы когда-либо сделали. Благодаря этому Сингапур превратился в центральный аэропорт региона. Конкуренция является сильной и беспрестанной. Более новые и большие по размерам аэропорты в Гонконге и Куала-Лумпуре, оснащенные самым современным оборудованием, вынуждают нас п остоянно обновлять и переоснащать аэропорт в Чанги для поддержания его конкурентоспособности.

Главная заслуга в успешном осуществлении проекта принадлежала двум людям. Хоу Юн Чон был сильным исполнителем. Он побудил меня переместить аэропорт из Пая-Лебар в Чанги, заверив, что у него была команда людей, способных своевременно реализовать проект. Он выполнил свое обещание. Ему активно помогали служащие Управления порта Сингапур, включая главного инженера А. Виджаратнама (A. Vijiaratnam) и Лим Хок Сана (Lim Hock San), подававшего надежды служащего, который занимался осуществлением проекта и стал директором гражданской авиации в 1980 году. Когда в 1981 году меня пригласили на церемонию открытия аэропорта, я попросил Хоу Юн Чона, занимавшего тогда пост министра обороны, поехать вместо меня. Он заслужил, чтобы именно его имя было выбито на мемориальной доск е.

Другим человеком, сыгравшим ключевую роль в осуществлении проекта, был наиболее искушенный среди всех секретарей правительства Сингапура Сим Ки Бун. Он организовал управление аэропортом. Многие богатые страны с помощью зарубежных подрядчиков построили прекрасные аэропорты, сложность же состоит в том, чтобы обеспечить быстрое прохождение пассажиров через таможенные и иммиграционные службы, получение багажа и проезд в город. Если же пассажиры делают в аэропорту пересадку, то должны быть созданы условия для их отдыха, восстановления сил и работы. В Чанги все это есть: комнаты отдыха, душевые, плавательный бассейн, тренировочный зал и бизнес-центр, а также помещение для детей, в котором расположены развлекательные аттракционы и выставка научных достижений. На посту руководителя управления гражданской авиации Сингапура Сим Ки Бун превратил Чанги в аэропорт мирового класса, практически ежегодно получавший наивысшие оценки в опросах, проводимых журналами для авиапассажиров.

Борьба с заторами на дорогах.

К 1975 году пробки на дорогах в час пик стали невыносимыми. В одной из газет я прочитал предложение о введении платы за въезд автомобилей в центральный деловой район (ЦДР – Central business district) в часы пик, с целью уменьшения заторов. Я дал указание нашим служащим проработать это предложение, и они нашли его выполнимым. Они предложили оборудовать пункты пропуска в ЦДР и потребовать, чтобы водители, въезжавшие в определенное время суток в пределы лицензированной территории, которая покрывала ЦДР, помещали пропуск на въезд под лобовым стеклом автомобиля. Я устроил публичное обсуждение этого плана на протяжении нескольких месяцев, что позволило лучше продумать правила. Например, машинам, перевозившим четырех пассажиров, разрешалось въезжать в ЦДР без пропуска; плата за въезд была установлена на уровне 3 сингапурских долларов в день, месячный пропуск стоил дешевле. Этот план позволил уменьшить заторы на дорогах, и был хорошо воспринят населением.

Я знал, что это была лишь временная передышка. Доходы людей росли, и количество ежегодно регистрировавшихся автомобилей росло по экспоненте. Я считал, что решение проблемы состояло в ограничении темпов роста парка автомобилей до такого уровня, который позволил бы избежать заторов на дорогах. Сколько бы подземных туннелей, эстакад и скоростных магистралей мы не строили, рост парка автомобилей все равно привел бы к образованию пробок.

Я предложил, чтобы желающие приобрести новый автомобиль приобретали право на покупку и эксплуатацию автомобиля на аукционах. Число сертификатов, выдаваемых ежегодно, зависело бы от пропускной способности дорожной сети. Мы подсчитали, что тогдашняя дорожная сеть могла справиться с ежегодным 3 %-ым приростом числа автомобилей. Министр коммуникаций внес законопроект на рассмотрение специального парламентского комитета, с тем, чтобы в его обсуждении могли принять участие все парламентарии. Мы остановились на схеме, согласно которой будущие владельцы автомобилей должны были приобретать на аукционах сертификаты на право эксплуатации нового автомобиля в течение 10 лет.

Эта система оказалась эффективной и ограничила темпы ежегодного прироста парка автомобилей до трех процентов. Первые лоты на аукционах по продаже сертификатов ушли недорого, но потом цены стали просто астрономическими. В 1994 году стоимость сертификата на право эксплуатации автомобиля с объемом двигателя более 2,000 кубических сантиметров превысила 100,000 сингапурских долларов. Кроме того, существовали еще и высокие импортные пошлины. Сертификаты стали весьма непопулярны, и в бесконечных письмах в газеты потенциальные владельцы автомобилей доказывали, что автомобильные дилеры и спекулянты манипулировали ценами на аукционах. В ответ на просьбы людей правительство запретило автомобильным дилерам участвовать в аукционах на приобретение сертификатов с их последующим переводом на имя своих клиентов и вообще запретило перевод сертификатов на другое имя. Эти меры ничего не изменили. С ростом экономики и повышением курса ценных бумаг на фондовой бирже росли и цены на сертификаты, и наоборот, как это случилось во время экономического кризиса 1997–1998 годов.

Методом проб и ошибок я убедился в том, что, если мы хотели, чтобы проводимые нами меры были хорошо восприняты людьми на всех уровнях, нам следовало сначала обсудить свои идеи с министрами, которые потом обсудили бы их с постоянными секретарями правительства и официальными лицами. Ознакомившись с их реакцией на предложение, я затем обсуждал его с теми, кому непосредственно предстояло работать над его воплощением в жизнь. Если же, как в случае с транспортной системой, эти предложения затрагивали интересы большого числа людей, я выносил этот вопрос для публичного обсуждения в средствах массовой информации. Так, перед тем как мы приняли решение о строительстве метрополитена, мы в течение года публично обсуждали преимущества метрополитена по сравнению с организацией системы автобусного сообщения с использованием специально выделенных для движения автобусов полос движения. Над оценкой двух этих вариантов также работали американские консультанты. Они убедили нас, что развитие автобусной системы не решило бы проблему, потому что в дождливую погоду автобусы двигались медленнее, что приводило к заторам, а поездам это не грозило.

Строительство метрополитена не уменьшило спрос на личные автомобили, который ежегодно возрастал, несмотря на то, что мы пытались ограничить его путем введения сертификатов и платы за въезд на лицензионную территорию. В 1998 году мы ввели систему электронных дорожных платежей. Под лобовым стеклом каждого автомобиля размещается электронная карточка, так что соответствующая плата автоматически вычитается всякий раз, когда автомобиль проезжает через пропускные пункты, установленные на главных стратегических развязках города. Размер взимаемой платы колеблется в зависимости от участка дороги и времени суток. Эта технология позволила отрегулировать систему лицензионной территории и расширить ее на все дороги, переполненные транспортом. Поскольку объем поступлений от этих платежей прямо зависит от того, насколько интенсивно используется дорожная сеть, это стимулирует правительство находить оптимальное соотношение между количеством автомобилей и степенью загруженности дорожной сети.

Деликатные проблемы малайского меньшинства.

Некоторые деликатные проблемы нельзя было выносить на публичное обсуждение. Одной из таких проблем, требовавших решения, была высокая концентрация малайцев, проживавших в плохих условиях в районах, существовавших еще с колониальных времен. Они были специально отведены англичанами для создания так называемых «малайских поселений». Во время отделения Сингапура от Малайзии в 1965 году Тунку предложил выделить бесплатную землю в Джохоре тем малайцам, которые проживали в Сингапуре и чувствовали себя покинутыми. Этим предложением мало кто воспользовался. Тем не менее, подобная сегрегация усугубила чувство изоляции и разочарования, потому что эти поселения превратились в настоящие гетто, состоявшие из грязных, кривых, не мощеных переулков, застроенных деревянными лачугами с цинковыми или соломенными крышами. Наиболее тревожное положение сложилось в Гейлан Серай, который, наряду с Кампонг Уби (Kampong Ubi) и Кампонг Кембанган (Kampong Kembangan), являлся наибольшим малайским поселением. Более 60,000 малайцев жили там в плохих санитарных условиях, без проточной воды и канализации. Люди набирали воду из общественных колонок, стоявших на обочинах дорог, и носили ее ведрами, либо платили водоносу за доставку воды. Электричество отсутствовало, хотя некоторые частные компании занимались нелегальной продажей электричества. В сентябре 1965 года, через месяц после отделения от Малайзии, я сказал жителям этого района, что через 10 лет все их лачуги будут уничтожены, и Гейлан Серай станет еще одним «Квинстауном» (Queenstown), который тогда был наиболее современным многоэтажным районом, только лучше.

Мы выполнили свое обещание. Частью нашего долгосрочного плана перестройки Сингапура и предоставления каждому жителю нового жилья являлось рассредоточение и смешение малайцев, китайцев, индусов и людей других национальностей, чтобы помешать их сосредоточению в одном районе, что поощрялось англичанами. Ведь после переселения они должны были голосовать вместе со своими соседями по многоэтажным домам.

Кроме того, чтобы предотвратить возникновение опасной ситуации в случае расовых беспорядков, я решил расширить четыре основных дороги, проходивших через малайское поселение Гейлан Серай, одновременно расширив существовавшие переулки и установив уличное освещение на основных магистралях. В течение 6–7 лет одно большое гетто было разделено на 9 небольших поселков. Наиболее сложной задачей было первоначальное переселение людей, которое началось в феврале 1970 года. Когда мы объявили о переселении, жители-малайцы отнеслись к этому настороженно. Критически важную роль в переговорах между правительственными чиновниками и жителями играли члены парламента – малайцы. Радио и пресса широко освещали вопросы предоставления компенсаций и жилья для переселенцев. К тому времени газета «Утусан мелаю» уже не распространялась в Сингапуре и не могла раздувать необоснованные страхи, как это имело место в 1964 году во время переселения в Кроуфорде (Crawford).

Зданием, которое с политической точки зрения было снести сложнее всего, была маленькая обветшалая мечеть. При каждом храме, каким бы маленьким он не был, имелся комитет религиозных старейшин и активистов, занимавшихся сбором церковной десятины и пожертвований на содержание храма. Когда подошло время сносить мечеть, они сели на корточках в помещении храма и отказались покинуть его. Они рассматривали действия правительства как антиисламские. В сентябре 1970 года члены парламента – малайцы устроили встречу в муниципалитете, где находился мой кабинет, с членами комитета мечети, чтобы те смогли представить свою позицию высокопоставленным чиновникам Департамента общественных работ (Public Works Department) и УЖГР. С помощью парламентариев-малайцев мы убедили их разрешить снести старое деревянное здание мечети, заверив, что новая мечеть будет построена недалеко от того места, где стояла старая. На следующий день, в пятницу, после молитвы, члены парламента – малайцы и президент МУИС (MUIS – Muslim Governing Board), главного мусульманского органа Сингапура, обратились в мечети к более чем 200 верующим. На встрече присутствовал член парламента, бывший профсоюзный лидер малаец Рахмат Кенап (Rahmat Kenap), – смелый человек, которого не поколебало резкое осуждение лидеров ОМНО во время расовых беспорядков 1964 года, когда его поносили как «неверного». Он заверил присутствовавших верующих, что правительство пообещало построить новую мечеть взамен существующей. Наконец, они согласились. Это позволило нам приступить к сносу и строительству примерно 20 других маленьких мечетей, находившихся в этом поселении. Мы предложили отстроить мечети на другом месте и изыскали возможности для финансирования строительства. Ответственность за строительство новых мечетей была возложена на МУИС. Был также создан специальный фонд строительства, в который каждый рабочий – мусульманин ежемесячно отчислял один сингапурский доллар через нашу систему ЦФСО. Малайцы гордились тем, что мечети были построены на их собственные средства.

Переселять жителей из домов было легче. Они получали компенсацию установленного размера, в зависимости от того, имелось ли у них разрешение на строительство старых домов. Кроме того, они получали компенсацию «за беспокойство» в размере 350 сингапурских долларов, что в то время равнялось месячной зарплате рабочего. Они также пользовались приоритетом в выборе жилья и новых районов расселения. Несмотря на все эти уступки, группа из 40 семей отказывалась освободить занимаемое жилье, пока мы не подали на них в суд.

Когда дороги были, наконец, проложены и ярко освещены, я испытал большое облегчение, проезжая однажды ночью через этот район. Здесь явно стало намного безопаснее, улучшилась социальная атмосфера. После переселения населения Гейлан Серая нам было уже гораздо легче переселять жителей другие малайских поселений.

Несмотря на то, что при переселении нам удалось смешать людей разных национальностей, вскоре мы обнаружили, что они снова собирались вместе. Когда владельцы жилья получили возможность продавать свои квартиры и покупать жилье по своему выбору, они снова стали селиться вместе. Это вынудило нас в 1989 году установить квоты (25 % для малайцев, 13 % для индусов и других национальных меньшинств), сверх которых семьи представителей национальных меньшинств не могли селиться в жилых районах.

Установление этих квот уменьшило число покупателей продаваемых квартир и, таким образом, способствовало снижению цен. Если малаец или индус не могли продать квартиру китайцу, потому что квота для китайцев была уже исчерпана, то квартиру приходилось продавать по более низкой цене, потому что покупатели-малайцы или индусы были не в состоянии платить такую высокую цену, как представители китайского большинства. Тем не менее, это – невысокая цена, которую мы платим за достижение нашей цели – смешение различных рас.

Данабалан, министр, стоявший во главе УЖГР, индус по происхождению, и Джаякумар (Jayakumar), министр юстиции, тоже индус, Ахмад Маттар (Ahmad Mattar), министр по делам окружающей среды, малаец арабского происхождения, – полностью согласились со мной. Если бы мы вновь допустили сегрегацию различных рас, то это было бы шагом назад и перечеркнуло наши достижения в этой сфере. Другие члены парламента – малайцы и индусы – также разделяли эти взгляды, что облегчало проведение этой политики.

Когда к 80-ым годам эта задача была выполнена, я решил, что было необходимо изменить наш избирательный закон, чтобы позволить совместным кандидатам баллотироваться в двух и более избирательных округах. После продолжительных дискуссий в правительстве мы вынесли этот вопрос на рассмотрение парламента. Суть предложения заключалась в том, что три или четыре одномандатных округа сливались в групповые избирательные округа, в которых три или четыре кандидата баллотировались в составе единой команды, которая включала одного кандидата – представителя национальных меньшинств, – индуса или малайца. Без этой меры китайское большинство во всех избирательных округах, вероятнее всего, избирало бы кандидатов-китайцев. В 50-ых и 60-ых годах люди голосовали за партию, независимо от национальности кандидата. В 80-ых годах, после того как ПНД утвердилась в качестве доминирующей партии, которая, вероятнее всего, оставалась бы у власти, люди голосовали уже не за партию, а за конкретного депутата парламента. Они предпочитали тех, кто симпатизировал им, говорил на их диалекте или языке и был одной с ними национальности. Все кандидаты, участвовавшие в выборах, очень хорошо об этом знали. Кандидату-малайцу или индусу было бы очень сложно победить кандидата-китайца. Если бы в парламенте не оказалось малайцев, индусов и представителей других меньшинств, это нанесло бы вред. Нам следовало изменить правила. Одним из преимуществ групповых избирательных округов было то, что китайские кандидаты не могли бы выступать с шовинистическими лозунгами, не потеряв при этом 25–30 % голосов избирателей других национальностей. Кандидаты-китайцы должны были включать в свою команду малайца или индуса, который помог бы им получить голоса представителей национальных меньшинств.

Другой деликатной расовой проблемой, волновавшей меня, была более низкая успеваемость значительного числа студентов-малайцев по математике и точным наукам. Я решил, что мы не сможем на протяжении длительного времени держать эти результаты в секрете. Люди верили, что все дети, независимо от расы, были равны и обладали равными возможностями для поступления в университет. Реальная же ситуация была иной, и это могло привести к недовольству, ибо менее способные студенты считали бы, что правительство относится к ним с предубеждением. В 1980 году я конфиденциально пригласил лидеров малайской общины на встречу, чтобы открыто обсудить с ними деликатную проблему плохой успеваемости малайских студентов. Я предоставил лидерам общины, включая редакторов газет, результаты экзаменов за предыдущие 10–15 лет и подчеркнул тот факт, что подобные же различия существовали и до войны, когда Сингапур был британской колонией. Ничего нового в этом не было.

После того как у лидеров общины и руководителей средств массовой информации прошел первоначальный шок, мы предложили им найти решение, полностью полагаясь на поддержку правительства. Я рассказал им о результатах исследований, которые показывали, что, если родители и студенты были заинтересованы в результатах учебы и прилагали дополнительные усилия к их достижению, то успеваемость можно было повысить на 15–20 %. Их реакция была позитивной. В 1982 году лидеры малайской общины при поддержке правительства сформировали Исламский совет по образованию детей-мусульман («Мендаки» – Majlis Pendidikan Anak-Anak – Islam Council on Education for Muslim Children), включавший представителей малайских общественных, литературных и культурных органов и членов парламента – малайцев от ПНД. Мы предоставили им помещение. Как и в случае со строительством мечетей, для финансирования «Мендаки» правительство отчисляло 50 центов из ежемесячного взноса в ЦФСО каждого рабочего малайца. По мере роста доходов эти взносы постепенно увеличились до 2.5 долларов. На каждый перечисленный таким образом доллар правительство добавляло доллар из своих фондов.

Перед тем как принять любое политическое решение, затрагивавшее интересы малайцев, я неизменно консультировался со своими малайскими коллегами, включая Османа Вока (Othman Wok) и Рахима Исхака (Rahim Ishak). Они были весьма практичными людьми. Когда дело касалось ислама, я также консультировался с Ясибом Мохамедом (Yaaccib Mohamed). Он был проповедником в Келантане (Kelantan), и был весьма уважаемым религиозным наставником. Ахмад Маттар был реалистом и считал такие консультации лучшим способом добиться желаемых результатов.

Не все министры старшего поколения поддерживали организацию подобных групп взаимопомощи, основанных по национальному признаку. Раджа был убежденным сторонником мультирасового общества и считал, что мой план был не прагматичным отражением реальности, а шагом назад. Он не хотел использовать кровные узы, чтобы повлиять на родителей, дабы те заставили своих детей учиться. Он опасался, что это могло привести к усилению межнациональной розни.

Хотя я и его разделял идеал мультирасового общества, мне приходилось считаться с реальностью, чтобы добиваться результатов. По опыту мы знали, что китайские или индийские официальные лица не могли оказать на родителей и студентов-малайцев такое же влияние, как лидеры малайской общины. Уважение, которым пользовались эти лидеры и их искренний интерес к обеспечению благосостояния молодых людей, отстававших в учебе, убедили родителей и детей приложить дополнительные усилия. Чиновники-бюрократы никогда не смогли бы побудить родителей и их детей к действию с тем же интересом, убежденностью и личным участием. Лидеры китайской общины также не могли наладить связей с родителями и детьми-малайцами. В таких глубоко личных, эмоциональных вопросах, которые затрагивали национальную и семейную гордость, только лидеры этнической общины могли обратиться к родителям и детям.

Через несколько лет после начала деятельности «Мендаки» усилия лидеров малайской общины и дополнительные занятия по вечерам принесли плоды. Наблюдался постоянный рост числа малайских студентов, успешно сдавших экзамены, существенный прогресс был достигнут в области точных наук. В 1991 году группа молодых дипломированных специалистов-мусульман сформировала Ассоциацию специалистов-мусульман (Association of Muslim Professionals). Организация преследовала те же цели, что и «Мендаки», но хотела работать независимо от правительства. Премьер-министр Го Чок Тонг предоставил им финансовую поддержку. По мере роста поддержки со стороны общинных лидеров, оказывавших помощь неуспевающим студентам-мусульманам, результаты улучшались.

В 1995 году, в ходе Третьего международного исследования в области математики и точных наук (Third International Mathematics and Science study), наши студенты-малайцы показали результаты, превышавшие средний международный уровень. В 1987 году только 7 % выпускников школ-малайцев поступили в университеты и политехнические институты. К 1999 году эта цифра возросла в 4 раза – до 28 %, в то время как в среднем по стране она выросла лишь вдвое. В 1996 году стипендиатка-малайка с отличием окончила факультет английского языка в университете Беркли, в Калифорнии. Другой студент-малаец в 1999 году получил золотую медаль и занял первое место среди выпускников факультета архитектуры Национального Университета Сингапура. Еще один студент получил правительственную стипендию для обучения в Кембридже, где он получил диплом с отличием по физике и продолжил обучение, получив в 1999 году докторскую степень. Малаец был избран президентом студенческого союза Национального Технического Университета в 1998–1999 годах. Теперь у нас есть растущий средний класс малайцев, состоящий из управляющих МНК, консультантов в сфере информационной технологии, начинающих предпринимателей, валютных дилеров, банковских служащих, инженеров, докторов и деловых людей, занимающихся туризмом, производством продуктов питания, строительством, производством мебели и торговлей одеждой.

Прогресс, достигнутый «Мендаки», побудил индийскую общину в 1991 году организовать Ассоциацию содействия развитию индийцев Сингапура (Singapore Indian Development Association). На следующий год китайцы сформировали Китайский совет содействия развитию (Chinese Development Assistance Council), чтобы помочь своим неуспевающим студентам – китайцам. В процентном отношении таких студентов было меньше, чем студентов-малайцев, но общее число их было больше. А вскоре была создана и Евразийская Ассоциация (The Eurasian Association).

Обеспечение верховенства закона.

Закон и порядок в обществе создают основу для стабильности и развития. Получив образование в области права, я впитал важность принципа равенства всех граждан перед законом для правильного функционирования общества. Тем не менее, жизненный опыт, полученный во время японской оккупации Сингапура, за которой последовал период анархии, в течение которого британская военная администрация пыталась восстановить законность, сделал меня более прагматичным и менее догматичным в моем подходе к проблемам преступления и наказания.

Вскоре после того как в 1951 году я стал членом Коллегии адвокатов Сингапура (Singapore Bar), мне было поручено мое первое дело. Я защищал в суде четырех участников расовых волнений, которых обвиняли в убийстве сержанта королевских британских вооруженных сил, совершенном во время расовых волнений мусульман, направленных против белых, имевших место в декабре 1950 года из-за «девочки джунглей». Я добился оправдания всех четверых, но у меня остались серьезные сомнения относительно практической ценности суда присяжных в условиях Сингапура. Наличие жюри в составе семи присяжных заседателей, выносивших приговор большинством голосов, позволяло легко добиваться оправдательных приговоров. Индия также пыталась ввести суд присяжных, но попытка потерпела неудачу, и эта система была отвергнута. Вскоре после того как в 1959 году я стал премьер-министром, я отменил использование суда присяжных, за исключением рассмотрения дел об убийствах. Это исключение было сделано, потому что такое правило существовало тогда в Малайе. В 1969 году, после отделения Сингапура от Малайзии, я поручил Эдди Баркеру, тогдашнему министру юстиции, направить в парламент законопроект о прекращении практики использования суда присяжных при рассмотрении дел об убийствах. Во время слушаний парламентского комитета один из лучших адвокатов Сингапура Дэвид Маршал, занимавшийся защитой уголовных преступников, заявил, что он добивался оправдательных приговоров в 99 случаях из 100, когда ему приходилось защищать убийц. Когда я спросил его, считал ли он, что 99 оправданным были предъявлены ложные обвинения, Маршал ответил, что его обязанности состояли в том, чтобы защищать, а не судить обвиняемых.

Судебный репортер газеты «Стрэйтс таймс», который наблюдал за многими судебными процессами, проводившимися судами присяжных, на заседании того же парламентского комитета подтвердил, что суеверие и общее нежелание брать на себя ответственность за серьезные наказания, особенно смертную казнь, вели к тому, что присяжные заседатели – азиаты весьма неохотно выносили обвинительные приговоры. Они предпочитали оправдывать подсудимых или выносить более мягкие приговоры. Репортер сказал, что, если в состав жюри присяжных входила беременная женщина, то было легко предсказать, что обвинительный приговор по делу об убийстве вынесен не будет, иначе ее ребенок будет якобы проклят с рождения. Когда этот закон был принят, и суд присяжных – отменен, количество судебных ошибок, возникавших в результате капризов присяжных заседателей, уменьшилось.

После того, что я увидел в годы лишений и трудностей в период японской оккупации Сингапура, я больше не воспринимал теорий о том, что преступник якобы является жертвой общества. Наказания были тогда настолько суровы, что даже в 1944–1945 годах, когда многие люди голодали, в городе не было краж, и жители могли спокойно оставлять двери домов открытыми днем и ночью. Устрашение действовало эффективно. Англичане использовали в Сингапуре телесные наказания: порку пятижильной плеткой или пальмовой тростью (rattan). После войны они отменили порку плеткой, но сохранили телесное наказание палками. Мы считали, что телесные наказания являются более эффективными, чем длительные сроки тюремного заключения, и ввели эти наказания за преступления, связанные с наркотиками, за торговлю оружием, изнасилования, нелегальный въезд в Сингапур и порчу общественной собственности.

В 1993 15-летний американский школьник Майкл Фэй (Michael Fay) и его друзья решили повеселиться. Они ломали дорожные знаки и светофоры и раскрасили из пульверизаторов более 20 автомобилей. Ему было предъявлено обвинение в суде, он признал себя виновным, но его адвокат подал просьбу о помиловании. Судья приговорил Майкла к шести ударам палками и четырем месяцам тюрьмы. Американские средства массовой информации пришли в ярость от перспективы того, что жестокие азиаты в Сингапуре будут избивать американского мальчика палками по ягодицам. Они подняли такой шум, что президент США Клинтон обратился к президенту Он Тен Чиону с просьбой о помиловании подростка. Положение Сингапура стало невозможным: если мы не могли подвергнуть этого мальчика телесному наказанию только потому, что он был американцем, как мы могли подвергать телесным наказаниям своих собственных нарушителей?

После дискуссии в правительстве премьер-министр посоветовал президенту уменьшить наказание до четырех ударов. Американские средства массовой информации не были удовлетворены. Тем не менее, не все американцы осуждали такое наказание за вандализм. Вскоре после того как история с Майклом Фэем попала на первые полосы газет, моя дочь Линь была арестована в американском штате Нью-Гэмпшир (New Hampshire) за то, что она не остановилась, как того требовал полицейский патруль, пытавшийся остановить ее за превышение скорости. Когда полицейский офицер отвез ее в участок, в ответ на его вопросы она ответила, что она – из Сингапура, и что он, вероятно, относится с предубеждением к ее стране из-за случая с Майклом Фэем. Полицейский ответил, что мальчишка заслужил телесное наказание, отвез ее обратно к машине и пожелал удачи.

Фэй пережил четыре удара палками и вернулся в Америку. Через несколько месяцев американская пресса сообщила, что однажды ночью он пришел домой поздно, в состоянии опьянения, и напал на своего отца, избив его. А месяц спустя, вдыхая бутан, он получил сильные ожоги, когда его друг чиркнул спичкой. Он признал, что являлся токсикоманом еще в Сингапуре.

Подобные меры обеспечили соблюдение в Сингапуре законности и правопорядка. В 1997 году в отчете Всемирного экономического форума (World Economic Forum), посвященном анализу конкурентоспособности стран мира, Сингапур получил наивысшую отметку в качестве страны, в которой «организованная преступность не является фактором, увеличивающим издержки на ведение бизнеса». В 1997 году Международный институт управления в своем ежегодном обзоре конкурентоспособности стран мира также поставил Сингапур на первое место в сфере безопасности, указав, что в городе «существует полная уверенность людей в том, что их личность и собственность защищены».

Развитие информационной технологии.

Компьютерная революция меняет наш образ жизни и работы. Интернет и его многочисленные приложения требуют от всех, кто хочет стать частью «новой экономики», овладеть компьютерной грамотой и пользоваться Интернетом.

Я был ранним энтузиастом использования компьютеров, которые стали важным фактором повышения производительности труда. В 1973 году, когда мой сын Лунг окончил курс математики в Кембридже, я посоветовал ему закончить аспирантуру в области информатики, – науки, которую я считал ценным инструментом для выполнения вычислений и хранения информации. Я также поручил государственной комиссии поощрять лучших студентов поступать в аспирантуру по компьютерным дисциплинам. Один из них, Тео Чи Хин, в 1997 году ставший министром образования, внедрил программу для учителей, предусматривавшую использование компьютеров в качестве средств обучения. Теперь в Сингапуре один компьютер приходится на двух учащихся.

В 1984 году я принял решение выплачивать зарплату всем правительственным служащим, используя электронную систему платежей. Многие мелкие служащие и рабочие предпочитали получать заработную плату наличными, не желая, чтобы их жены знали, сколько они получают. Мне удалось преодолеть эти возражения путем открытия им счетов в Почтовом сберегательном банке, так что они могли бы получать наличные из банкоматов. Это сделало ненужной перевозку наличных денег дважды в месяц в сопровождении полиции. Частный сектор последовал этому примеру. После этого мы стали поощрять электронные платежи также при уплате налогов и сборов.

Возглавляя движение за компьютеризацию и внедрение электронных платежей, я сам не пользовался компьютером, хотя они стали уже достаточно распространенными. В то время как в середине 90-ых годов молодые министры посылали друг другу электронную почту, мою электронную почту мне все еще распечатывали, а ответы я посылал по факсу.

Чувствуя, что я отстал от других, в возрасте 72-х лет я решил подучиться. В моем возрасте это было нелегко. Прошло много месяцев, прежде чем я смог работать с «Майкрософт-ворд» (Microsoft Word) и электронной почтой без постоянной помощи моих секретарей. Еще и много месяцев спустя я мог потерять файл из-за того, что нажимал не на ту клавишу, либо компьютер обвинял меня в том, что я выполнил «запрещенную операцию» и закрывал программу. На работе мне помогали секретари, а дома я звонил Лунгу, который, выслушав мой горестный рассказ, руководил моими действиями по телефону, шаг за шагом восстанавливая утерянные плоды многих часов тяжелого труда. Если же это не помогало, то Лунг приезжал в воскресенье, чтобы найти утерянный файл на жестком диске компьютера, или разгадать какую-либо иную загадку. Больше года потребовалось мне, чтобы освоиться с компьютером. Одно из преимуществ работы на компьютере – это та легкость, с которой я мог исправлять и перестраивать фразы и целые параграфы на экране компьютера при написании этой книги. Теперь я не отправляюсь в путешествие без моего портативного компьютера, позволяющего получить доступ к электронной почте.

Выбор Верховного судьи и президента.

Подбор подходящих людей на ключевые конституционные должности Верховного судьи и президента республики является жизненно важным. Неправильный выбор может обернуться годами затруднений и бесконечными проблемами. Намного легче определить, кто из людей является наиболее способным, чем решить, кто обладает характером, необходимым для данной работы. До назначения Верховного судьи и президента я близко знал обоих на протяжении многих лет. Тем не менее, назначение одного явилось беспрецедентным успехом, а другого – несчастным случаем, которого можно было бы избежать.

Верховный судья задает тон всей юридической системе. В августе 1963 года, накануне нашего объединения с Малайзией, последний британский Верховный судья, сэр Алан Роуз (Sir Alan Rose), ушел в отставку, чтобы дать мне возможность назначить первого сингапурского Верховного судью. Для назначения на эту должность я искал человека, который разделял бы мою философию развития общества. Четкое понимание Верховным судьей своей роли, целей и задач правительства является жизненно важным.

У меня состоялся один запомнившийся мне разговор с сэром Аланом. В начале 60-ых годов несколько коммунистических заговорщиков должны были предстать перед судом, и я опасался того, что их дело будет слушаться британским судьей-экспатриотом, который мог оказаться не слишком чувствительным к политическим настроениям того времени. Я попросил о встрече с Верховным судьей и объяснил ему, что, если это случится, то правительство обвинят в том, что оно является марионеткой правительства Великобритании. Сэр Алан насмешливо посмотрел на меня и сказал: «Господин премьер-министр, когда я был Верховным судьей на Цейлоне, мне приходилось руководить работой правительства вместо генерал-губернатора. Во время волнений он всегда отсутствовал. Вам не следует бояться, что вы окажетесь в затруднительном положении». Он понимал необходимость соблюдения политического такта.

После некоторых колебаний я назначил на должность Верховного судьи Ви Чон Чжина (Wee Chong Jin), члена Верховного суда, назначенного на эту должность британским губернатором. Он был выходцем из среднего класса и, как и я, получил образование в Кембридже. Ви Чон Чжин был строг в вопросах соблюдения законности и правопорядка. Сэр Алан порекомендовал мне его как человека, обладавшего твердостью, необходимой для поддержания дисциплины в судах и способного заставить суды следовать установленным им нормам.

Ви Чон Чжин оставался Верховным судей до 1990 года, когда ему исполнилось 72 года. Когда он достиг пенсионного возраста (65 лет), я продлил срок его пребывания на должности Верховного судьи, потому что не мог найти ему подходящего преемника. Ви Чон Чжин знал закон и весьма авторитетно председательствовал в Верховном суде и как в суде первой инстанции, и при рассмотрении апелляций. Воспитанный на традициях британской эпохи, он, в основном, концентрировался на собственных суждениях и прецедентах, уже созданных Верховным судом, но не уделял слишком серьезного внимания решениям нижестоящих судов и прецедентам, созданным юридической системой в целом. Из-за значительного увеличения числа тяжб старая судебная система, как в судах первой инстанции, так и в судах высшей инстанции, оказалась перегруженной. Колеса юридической машины крутились медленно, работа накапливалась, и от подачи иска до начала процесса проходило от четырех до шести лет. Почти столь же низкой была скорость рассмотрения дел и в судах низшей инстанции, которые рассматривали большинство дел.

В 1988 году я решил уйти в отставку с поста премьер-министра в конце 1990 года. Зная, что моему преемнику Го Чок Тонгу, не имевшему ничего общего с юриспруденцией, было бы сложно подобрать Верховного судью, я начал искать подходящего человека для назначения на эту должность до своего ухода в отставку. Я встретился со всеми судьями порознь и попросил каждого из них перечислить мне, основываясь на достоинствах этих людей, трех человек, которых они считали наиболее подходящими кандидатами на эту должность, исключая самих себя. Затем, с каждым судьей мы просматривали список членов Юридической коллегии, а также списки лучших юристов, входивших в состав Юридической коллегии Малайзии (Malaysian Bar). Четверо судей: А.П.Раджа (A.P. Rajah), П. Кумарасвами (P. Coomaraswamy), Л.П.Тин (L.P.Tean) и С.К.Чан (S.K. Chan), – поставили во главе списка Ен Пун Хау, назвав его лучшим из лучших.

Ен Пун Хау был тогда председателем правления крупнейшего банка Сингапура «Овэрсиз чайниз бэнкинг корпорэйшен». После расовых волнений, имевших место в Куала-Лумпуре в 1969 году, он бросил там процветавшую юридическую практику, в которой являлся старшим партнером, и переехал вместе со своей семьей в Сингапур, где стал председателем правления нового торгового банка.

Мы вместе изучали право в Кембридже на протяжении трех лет, и я знал, что он – очень способный человек. Я одолжил у него конспекты лекций сентябрьского семестра 1946 года, которые я пропустил. Они были полными, упорядоченными, содержали отличное резюме лекций. Шесть месяцев спустя, в июне 1947 года, я получил высшую награду на экзаменах по праву за первый год обучения, Пун Хау также получил награду. Мы поддерживали отношения и после того как вернулись домой. В конце 60-ых годов правительства Малайзии и Сингапура, совместно владевшие авиакомпанией «Мэлэйжиэн – Сингапур эйрлайнз» назначили его ее председателем. Я снова стал поддерживать с ним тесные отношения, когда в 1981 году он был направлен своим банком на должность управляющего директора Инвестиционной правительственной корпорации, которую мы сформировали, чтобы инвестировать валютные резервы Сингапура. Он очень тщательно относился к деталям, проявлял скрупулезную честность, представляя нам различные альтернативные варианты инвестирования средств, хотя и высказывал при этом свои собственные соображения. Для юриста это было очень важным качеством.

В 1976 году я предложил ему должность судьи в Верховном суде. Он занимал тогда должность заместителя управляющего банком и отказался от моего предложения. За обедом, в начале 1989 года, я предложил ему подумать о должности Верховного судьи. Я аргументировал свое предложение тем, что он уже достиг наивысшей позиции в нашем самом большом банке, и что его усилия могли принести пользу лишь нескольким тысячам служащих и акционеров банка. На должности Верховного судьи он мог бы улучшить управление юридической системой, привести ее в соответствие с требованиями сегодняшнего дня, что принесло бы неизмеримую пользу всему обществу и нашей экономике. В случае согласия, ему пришлось бы проработать судьей Верховного суда на протяжении года, чтобы вернуться, таким образом, к юридической практике, а потом он был бы назначен на должность Верховного судьи. Он попросил у меня некоторое время на размышление, ибо для него это означало бы перемену образа жизни, он также много потерял бы в финансовом плане. В банке он получал более двух миллионов сингапурских долларов в год, на должности Верховного судьи он зарабатывал бы менее 300,000, – в семь раз меньше. Через месяц он принял мое предложение, мотивируя это чувством долга перед Сингапуром, который стал его вторым домом.

Я назначил его на должность судьи Верховного суда 1 июля 1989 года, а в сентябре 1990 года, когда Верховный судья Ви Чон Чжин ушел в отставку, я назначил Ен Пун Хау Верховным судьей. Он пережил годы японской оккупации, расовые беспорядки в Малайзии, и обладал твердыми принципами относительно применения закона для обеспечения правопорядка в обществе. Его взгляды на развитие и управление мультирасовым обществом, его подход к обеспечению законности и правопорядка в таком обществе в данном регионе мира не отличались от моих. Он понимал, что для того, чтобы справиться с возросшей нагрузкой, суды низшей и высшей инстанции должны были отбросить устарелые методы и принять на вооружение новые процедуры. Я высказал предположение, что ему следовало лично посещать суды низшей инстанции, даже участвовать в заседаниях судов магистратов и районных судов, чтобы получить непосредственное представление об их работе, оценить способности судей, навести порядок в системе, привлечь в нее талантливых людей. Следовало восстановить дисциплину в работе. Юристы жаловались мне, что некоторые судьи магистратов и районных судов парковали свои машины прямо за пределами городской черты, чтобы избежать уплаты небольшого сбора, взимавшегося за въезд в город в час пик. Как только час пик заканчивался, они откладывали рассмотрение дел и покидали суды, чтобы перепарковать свои машины в городе. Таков был застой, царивший в юридической системе.

Ен Пун Хау оказался выдающимся Верховным судьей. Он обеспечил руководство судьями и повысил требования к адвокатам. В течение нескольких лет он реформировал суды и судебные процедуры, сделав их современными, добился сокращения накопившихся завалов дел, ожидавших рассмотрения в судах, а также сократил задержки в рассмотрении дел. Он изменил правила и процедуры, которые юристы использовали для того, чтобы затянуть рассмотрение дел или отложить их. Чтобы справиться с возросшим количеством дел, он порекомендовал назначить дополнительных судей в Верховный суд, а также назначить такое количество юридических уполномоченных (judicial commissioners) (высокопоставленных юристов, исполнявших обязанности судьи), как того требовала работа. Его методы подбора кадров были систематичными и справедливыми. Он встречался со значительным числом юристов, которые считались ведущими членами Коллегии адвокатов, отбирал 20 из них, а затем просил судей и юридических уполномоченных оценить честность, юридические способности и вероятный «юридический темперамент» кандидатов. После этого он направлял свои рекомендации премьер-министру.

Чтобы назначить судей апелляционного суда (Court of Appeal), он попросил всех судей и юридических уполномоченных назвать двух судей, которых они считали наиболее подходящими кандидатами на этот пост, исключая себя. Две кандидатуры, которые он, в конечном счете, представил, были единогласно избраны коллегами. Его методы работы, хорошо известные всем судьям и высокопоставленным юристам, подняли репутацию и престиж всех судей и юридических уполномоченных.

С целью ускорения работы судебной системы он поощрял использование в судах достижений информационной технологии. Юристы могли теперь хранить свои судебные документы и вести поиск информации, используя компьютеры. К 1999 году репутация наших судов повысилась настолько, что судьи и Верховные судьи из развивающихся и развитых стран приезжали к нам, чтобы изучать опыт реорганизации судебной системы. Мировой банк рекомендовал юридическую систему Сингапура, как на уровне Верховного суда, так и на уровне судов низшей инстанции, для изучения другими странами.

Мировые рейтинговые агентства высоко оценили юридическую систему Сингапура. В течение 90-ых годов, в ежегодных обзорах конкурентоспособности стран мира, издаваемых расположенным в Швейцарии Международным институтом управления, Сингапур регулярно назывался лучшим государством в Азии в плане обеспечения «честного правосудия в обществе». В 1997–1998 годах Сингапур вошел в десятку лучших стран мира, опередив США, Великобританию, Японию и большинство стран, входящих в ОЭСР. Начиная с 1995 года, когда расположенная в Гонконге организация, занимающаяся оценкой политического и экономического риска, начала проводить оценку юридических систем стран Азии, она неизменно присваивала юридической системе Сингапура высший рейтинг в Азии.

С назначением президента я оказался менее удачливым. К тому времени, когда в 1981 году я вынес на обсуждение парламента кандидатуру Деван Наира для избрания президентом, я работал с ним уже на протяжении 27 лет, начиная с 1954 года. Вечером 15 марта 1985 года я был шокирован известием о том, что Деван вел себя неподобающим образом во время визита в Кучинг (Kuching), расположенный в штате Саравак (Sarawak), на востоке Малайзии. Врач из штата Саравак позвонил личному врачу Наира, доктору Д.А.Тамбия (Dr. J. A. Tambyah), и попросил его забрать президента и отвезти его домой ввиду его неподобающего поведения. Наир приставал к жене помощника министра, сопровождавшего его в автомобиле, к женщинам, присутствовавших на обеде и к горничным, которые обслуживали его. Он компрометировал их, делал им непристойные предложения, обнимал их и приставал с ласками. Поставив в известность директора медицинской службы, доктор Тамбия немедленно вылетел в Кучинг, где обнаружил, что Наир полностью потерял контроль над собой. Доктор сопровождал его по пути домой 15 марта.

В тот же вечер, примерно в 9 часов вечера, я встретился с женой Наира в Истана Лодж (Istana Lodge). Чтобы помочь сгладить впечатление от несчастного известия, я взял с собой Чу, которая хорошо ее знала. В своем докладе правительству на следующий день я писал:

«Госпожа Наир была собрана и лишь с трудом подавляла свое отвращение и гнев в связи с известием о поведении Девана в Кучинге. Она сказала моей жене и мне, что Деван стал другим человеком, что, время от времени, он начинал сильно пить, и что на протяжении последних нескольких месяцев он каждый вечер выпивал по бутылке виски. Она отпускала прислугу пораньше, чтобы они не могли видеть, как он напивался до бесчувствия, после чего часто бил ее. Она знала, что это же случится и в Сараваке, и потому отказалась поехать с ним».

В течение нескольких недель, предшествовавших визиту в Саравак, Деван Наир неоднократно выезжал на машине из Истаны в одиночку. Чтобы замаскироваться, он надевал парик и выезжал без офицера охраны или водителя, чтобы встретиться с женщиной-немкой. Однажды утром, после того как он отсутствовал всю ночь, госпожа Наир отправилась в Чанги Коттедж (Changi Cottage), чтобы посмотреть, что там произошло. Она обнаружила бутылки из-под алкогольных напитков, стаканы со следами помады и сигареты. Деван Наир также пригласил женщину-немку в Истана Лодж на ужин. Когда госпожа Наир выразила свой протест, он устроил скандал и избил ее. Он не контролировал себя и свое поведение во время запоев.

Несколько наших лучших специалистов обследовали Девана и лечили его. Самый заслуженный из них, доктор – психиатр Р. Нагулендран (Dr. R. Nagulendran), в своем отчете от 23 марта писал: «Он (Наир) страдает алкоголизмом, характеризующимся многолетним употреблением алкоголя, периодическими запоями, психологической зависимостью от алкоголя, провалами в памяти, галлюцинациями, импотенцией, изменением личности, разрушением супружеской гармонии».

Согласно Конституции, президента нельзя обвинить ни в каком преступлении. Тем не менее, если бы президент убил кого-то, находясь за рулем в состоянии алкогольного опьянения, это вызвало бы общественное возмущение. Правительство обсудило сложившуюся ситуацию на нескольких заседаниях и пришло к выводу, что Деван Наиру следовало подать в отставку до того, как он будет выписан из госпиталя и снова начнет свою деятельность, иначе парламенту пришлось бы сместить его. Старые министры, особенно Раджа, Эдди Баркер и я были расстроены необходимостью отставки нашего старого коллеги с такой видной государственной должности. Мы сочувствовали его семье, но пришли к выводу, что у нас не было выбора: оставь мы его на должности, это причинило бы еще больший вред.

27 марта, когда он пришел в себя в достаточной степени, чтобы понимать последствия содеянного, Раджа и я навестили его в больнице. После некоторых колебаний он согласился подать в отставку.

На следующий день, 28 марта, Наир написал мне: «Примерно год назад я уже знал, что являюсь законченным алкоголиком. Это стало ясно тогда, когда я начал обманывать. Я иногда думал о том, чтобы довериться Вам, но из-за трусости так и не решился. В последний раз я готов был признаться Вам во всем во время нашей встречи примерно две недели назад в моем кабинете, перед моим отъездом в Кучинг. Я упустил последнюю возможность выйти из игры чистым. Этим я заслужил свое унижение».

Две недели спустя, 11 апреля, Наир писал в другом письме:

«Кроме того, я все еще могу помнить несколько других событий, включая некоторые моменты моего неадекватного поведения в Сингапуре в течение двух недель перед отъездом в Кучинг. Тем не менее, меня пугает то, что я просто не могу вспомнить большинство из того, что сообщалось о моем поведении в Кучинге, но эти свидетельства должны быть верны, потому что о моем поведении и о том, что я говорил, сообщали несколько очевидцев. Еще больше меня смущает то, что, по крайней мере, в двух случаях, которые я ясно помню, их свидетельства противоречат моим воспоминаниям. Я не лжец, но, увы, хотя некоторые свидетели и могли, как я полагаю, оказаться лгунами, но все они лгать не могли. В старые времена сказали бы, что человек одержим дьяволом. Был ли я одержим? Или это была ситуация доктора Джекила и мистера Хайда (Прим. пер.: литературные персонажи, олицетворяющие собой синдром «раздвоения личности»)? Наверное, мой мозг был несколько поврежден. Почти наверняка моим мозговым функциям был нанесен ущерб, но в какой степени, – это еще предстоит понять. И до какой степени эти нарушения могут быть излечены или восстановлены? Это тоже еще предстоит узнать».

Мне пришлось играть две роли. Являясь премьер-министром, я должен был защищать честь и достоинство президента и репутацию Сингапура. В качестве личного друга Девана, я хотел спасти его. После нескольких дней пребывания в госпитале мы отослали его в Чанги Коттедж, чтобы там он прошел курс лечения от алкоголизма. Он настаивал на том, чтобы удалиться в одно из мест религиозного уединения в Индии, чтобы излечиться путем медитации. Я не считал, что таким путем он добился бы улучшения, и настаивал на том, чтобы он прошел курс лечения. После долгих уговоров со стороны Раджи, Эдди и некоторых других старых друзей, включая С.Р.Натана, его близкого друга со времен работы в НКПС (впоследствии ставшего президентом Сингапура), он согласился поехать в «Кэрон фаундэйшен» (Caron Foundation), в США. Через месяц лечение, казалось, привело к положительным результатам.

Наир настоял на том, чтобы мы назначили ему пенсию. В Конституции ничего не говорилось относительно пенсии для президента. Правительство решило назначить Девану пенсию по состоянию здоровья, но при условии, что группа правительственных докторов будет время от времени осматривать его. Эдди Баркер согласовал это решение с Наиром и передал его на утверждение парламента. После того как парламент принял его, Наир отверг это решение, отрицая, что он когда-либо согласился с этим условием. Правительство отказалось убрать условие, и Наир озлобился.

Полтора год спустя, он написал письмо, опубликованное в «Фар истэрн экономик ревю» от 29 декабря 1987 года, в котором отрицал, что когда-либо страдал алкоголизмом. Постоянный секретарь министерства здравоохранения послал Наиру и в редакцию журнала письмо, датированное 14 февраля 1987 года, подписанное всеми семью докторами, которые занимались лечением Девана Наира в марте и апреле 1985 года, в котором они подтверждали диагноз «алкоголизм». Ни один доктор не опроверг этого диагноза.

В мае 1988 Наир вмешался в дело бывшего генерального поверенного Фрэнсиса Сью, который признал, что получил от официального лица Госдепартамента США гарантии предоставления политического убежища, если в этом возникнет нужда. Наир выступил с нападками на меня, заявив, что я сделал то же самое в тот период, когда добивался международной поддержки во время борьбы с малайскими экстремистами в Малайзии. Когда он не захотел отказаться от своих обвинений, я подал на него в суд и передал на рассмотрение парламента документы, касавшиеся алкоголизма Наира.

После опубликования этих документов Наир оставил Сингапур и больше не возвращался в город. В 1999 году, 11 лет спустя, в Канаде, он сказал в интервью, что ему поставили неверный диагноз, и что я заставил докторов подсыпать ему психотропных таблеток, чтобы он выглядел, как алкоголик. Как предупреждал нас когда-то доктор Р. Нагулендран, налицо были «изменения личности».

Я ошибся с назначением Наира, ибо предполагал, без всякой проверки, что с ним было все нормально. После его падения я советовался с Хо Си Беном, – одним из его ближайших друзей по НКПС. Хо Си Бен, член парламента, подтвердил, что Наир сильно выпивал еще до того, как парламент назначил его президентом. Когда я спросил его, почему он не предупредил об этом меня, он ответил, что Наир никогда не терял контроля над собой. Если бы неверно понимаемая лояльность не удержала Хо Си Бена от того, чтобы предупредить меня об опасности, нам удалось бы избежать многих ненужных затруднений и страданий.

Несмотря на все это, Деван Наир сыграл значительную роль в созидании современного Сингапура. Его позиция в ходе противостояния ПНД и коммунистов в 60-ых годах сыграла важную роль. Именно он начал модернизацию рабочего движения, превратив НКПС в важного партнера правительства в работе по развитию нашей экономики.


Глава 16. Подъемы и спады в отношениях с Малайзией


20 марта 1966 года, через месяцев после нашего отделения от Малайзии, премьер-министр Малайзии Тунку Абдул Рахман посетил Сингапур. Я принимал его в Доме Федерации (Federation House), неподалеку от ботанического сада. Мы разговаривали три часа, после этого нам подали китайский ужин, потом мы смотрели телевизор и продолжали бесконечный разговор. Кроме нас самих, в тот вечер присутствовали только его жена и посол Малайзии в Сингапуре Джамал Абдул Латиф (Jamal Abdul Latif). Это был стиль Тунку, – он говорил о чем угодно, за исключением того вопроса, который занимал его больше всего.

Тунку предложил, чтобы сингапурские министры встретились с его министрами во время игры в гольф в Камерон Хайлэндс (Cameron Highlands) в апреле, когда он будет в отпуске после коронации короля. В результате мы могли бы лучше познакомиться друг с другом, и все сложности в отношениях между нами разрешились бы. Он говорил, что хотел бы вернуться к старым, добрым, мягким отношениям между нами, чтобы уменьшить трения между своими малайскими и немалайскими коллегами. Я сказал, что апрель был не очень подходящим временем, ибо я собирался посетить Лондон, а затем, вероятно, Стокгольм в июне. За ужином он в завуалированной форме угрожал мне, вскользь заметив, что выживание Сингапура зависело от Малайзии, и поэтому Сингапуру следовало тесно сотрудничать с ней. Он спросил, почему мы больше не разрешали безработным из Малайзии искать работу в Сингапуре. Я объяснил ему, что мы не могли позволить свободную трудовую миграцию в Сингапур. Он не понимал, каким бременем это ложилось на нашу экономику, хотя подобный эффект можно было наблюдать и в Куала-Лумпуре. Он также попросил, чтобы Федеральное агентство промышленного развития (Federal Industrial Development Agency) основало предприятия передовых отраслей промышленности в Куала-Лумпуре, Ипохе (Ipoh), Пинанге (Penang) и Джохор-Бару (Johor Bahru). По его мнению, Сингапуру следовало проводить именно такую политику, – ведь это большой город! Я терпеливо объяснил ему, что Сингапур не мог нести ответственность за положение с безработицей в Малайзии, – у нас было достаточно своих безработных, для которых нам следовало найти работу.

Он жаловался, что Чин Чай и Раджа произносили речи, содержавшие критику в адрес Малайзии. Я объяснил, что те министры, которые были малайцами по происхождению, в эмоциональном плане все еще реагировали на события как малайцы, будучи не в состоянии отделить себя от страны, в которой они родились и выросли. Им требовалось время, чтобы осознать, что они являлись гражданами Сингапура – отдельного и независимого государства.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 ]

предыдущая                     целиком                     следующая