08 Dec 2016 Thu 12:45 - Москва Торонто - 08 Dec 2016 Thu 05:45   

В процессе воспитания детей надуманный, тоненький, наносной слой профессионализма, легко стираемый грубым пальцем равнодушия к чужим детям, с успехом заменяется толстенным канатом животной родительской любви. Материнское молоко лучше синтетической жижи!

Леваки этого не понимают.

В результате норвежская (и не только норвежская, она здесь только в качестве примера) ювенальная юстиция поставила изъятие детей у матерей на поток. Организация, занимающаяся внесудебными расправами над детьми, называется в Норвегии «Барневарн». Она прикрывается защитой детских интересов, как Гитлер, уничтожавший евреев, прикрывался интересами нации, но при этом у самих детей не спрашивают, хотят ли они быть арестованными и лишенными матери.

Барневарн неплохо финансируется – почти миллиард евро в год норвежские налогоплательщики тратят на то, чтобы сотрудники этой организации по доносам (зачастую анонимным) арестовывали детей, отнимая их у родителей. Можно представить себе масштаб репрессий, охвативший страну, если одних только русских детей, томящихся в застенках Барневарна, более пяти тысяч! «Успех» норвежского детского гестапо феноменален – по некоторым данным, Барневарн изымает детей у родителей со скоростью полтора ребенка в час.

Охота на детей в современной Европе, пропитанной левыми ценностями, приняла масштаб настоящей охоты на ведьм. Европа, которая удивляла мир то кострами инквизиции, то дымами гитлеровских крематориев, теперь нашла себе новую забаву – лишать плачущих детей матери.

Между тем нет ничего страшнее для маленького существа, чем потеряться, то есть быть разлученным с матерью. Что такое смерть, дети еще не понимают. Поэтому страх потери мамы для них главный в жизни и самый ужасный.

Для нормальных людей это понятно. Для идеологически зашоренных (феминистов, коммунистов, социалистов) – нет. Безграмотность и бесчувственность рулят!.. А между тем еще в середине ХХ века в Америке были проведены весьма поучительные опыты на животных, вошедшие в ряд самых безжалостных экспериментов в истории науки. Это были как раз эксперименты по отъему детенышей у приматов.

Американский психолог Гарри Харлоу изучал на наших ближайших родственниках роль родительской любви. Именно результаты его работы внесли понимание в вопрос о том, почему же по детям, выросшим в детдомах, тюрьма плачет. В России, например, половина детдомовцев по выходе из детдома попадают за решетку. И так не только в России. Отчего же? Этот вопрос долго не давал покоя психологам. Вроде и смотрят там за детьми профессионалы с образованием, и кормят, и занимаются, и учат. Живут дети словно бы в огромной семье, окруженные многочисленными братьями и сестрами по несчастью. Но выходят в мир и оказываются в тюрьме, спиваются, кончают жизнь самоубийством, не находят себя. И даже не умеют строить отношения, хотя в детдоме обитали не в одиночной камере, а среди себе подобных.

Почему? Почему?

Жестокие опыты Харлоу дали ответ на этот вопрос. Экспериментатор отрывал маленького детеныша от мамы. Отрывал в буквальном смысле, поскольку маленькие обезьянки предпочитают ездить на мамах, вцепившись в их шерсть. А Харлоу детей отрывал и с мамой разлучал.

Навсегда.

Все дети реагируют на это одинаково. Маленькие обезьянки и их мамы реагировали на разлуку так же, как реагируют на нее представители нашего вида, – дети рыдают, мамы тоже рыдают. Смотреть на все это нормальному человеку совершенно невыносимо. Для этого нужно работать в гестапо или в Барневарне, что, впрочем, одно и то же.

Маленькие обезьянки в опытах Харлоу плакали, дрожали, скулили, выли, впадали в депрессию, получали эмоциональную травму или психопатологические отклонения на всю жизнь. Иногда даже погибали от тоски.

– Наверное, это потому, что мать – штука полезная, поскольку она имеет сиськи, в которых молоко для пропитания, – подумал экспериментатор.

Такой точки зрения, между прочим, и по сию пору придерживаются многие поверхностные люди. Мол, ваша собака любит вас только потому, что вы ее кормите и она это знает. Когда она приветствует вас с работы, это она не вас приветствует, а свой предстоящий ужин… Люди с подобным плоским уровнем понимания действительности и идут, как правило, в социалисты – те тоже воспринимают мир примитивно: эксплуатация, отнять и поделить, коллективизация… Они и слыхом ни слыхивали, что от тоски по утраченному хозяину собака может и вовсе отказаться от еды.

Увидев катастрофические последствия своих действий, Харлоу сделал для обиженных обезьянок две искусственные мамы. Одна мама была произведена из проволоки – по сути, это был проволочный каркас с нарисованной мордочкой и резиновой соской на уровне груди. Через соску подавалось молоко. Вторая мать была мягкая и теплая, сделанная из шерстистой ткани, с такой же нарисованной рожицей, но без сиськи с молоком. То есть это была совершенно непрактичная бесполезная мама.

Вопрос: какую маму малыш любил больше – кормящую или теплую?

Правильно, шерстистую и теплую. А к холодному проволочному чудовищу, оборудованному соской с молоком, дитенок ходил только кормиться и проводил возле нее ровно столько времени, сколько сосал молоко. Не любил он ее!

Почти все свое время малыш проводил, вцепившись в искусственную шерстяную маму, напоминавшую утраченную настоящую, – это его немного успокаивало.

Тогда Харлоу сделал Злую Маму. Теперь шерстяная иногда обдавала детеныша струями холодного воздуха или колола выдвигающимися иголками. Но все равно детеныш тянулся даже к злой маме – настолько она была ему важна. Жизненно необходима!

К чему же приводило отсутствие живой мамы? К потере социализации. Обезьянки, выросшие без матери или с искусственным мамозаменителем превращались в социальных деградантов. Они не умели строить отношения с другими обезьянами, а также с противоположным полом. Когда наступала пора продолжения рода, самцы просто не знали, как законтачить с самками. И никакой инстинкт, не будучи обточенным воспитанием, не помогал. Только жесткая фиксация самки в специальном станке в позиции, пригодной для случки, помогала: самцу в этой ситуации с горем пополам удавалось провести половой акт.

Именно поэтому люди, выросшие без родительской любви, часто становятся насильниками и жестокими убийцами. Им необходима «фиксация самки», чтобы чего-то достичь с ней. Коммуницировать по-человечески они не умеют. Не выработан механизм.

Самки же, выросшие с искусственным чучелом, сами родив детенышей, оказывались плохими матерями, часто они убивали своих детенышей или бросали их. Иногда стресс от невозможности коммуникации с другими особями был так велик, что у обезьянок-«искусственников» вдруг просыпалась тяга к самоуничтожению – они занимались членовредительством, отгрызали себе пальцы…

Иногда можно слышать мнение, будто детдомовцы вырастают асоциальными из-за того, что за них в детдоме все решают взрослые и всем их обеспечивают, вот они и теряются в большом мире. Это довольно странная точка зрения. Как будто в семье за детей все не решают взрослые! Решают, конечно, и даже в большей степени, поскольку за родных детей и душа болит больше, и времени на них остается больше, нежели у воспитателя детдома, на которого два-три десятка неродных приходится. Дело тут не во внешнем обучении. Вернее, не только в нем. А в том, что поток материнской любви определенным образом настраивает функционал растущего организма, и является необходимым биохимическим закрепителем всех социальных навыков.

Опыты Харлоу проводились в пятидесятые годы и произвели на прагматичную Америку сильное впечатление! Тогда в американской педиатрии господствовала идея о том, что баловать ребенка излишним контактом не стоит, что от мамы ему достаточно сиськи с молоком. А сюсюкаться с малышом и часто брать его на руки нет смысла… И вот оказалось, что такая политика есть самое настоящее преступление перед ребенком. Мы приматы, и нам для формирования здоровой психики крайне важен плотный и постоянный контакт с матерью, потому что миллионами лет наши животные предки именно так и формировались – вися на маме и испытывая ужас при случайно потере контакта. Мама – это защита. С мамой спокойно. Попав в незнакомое помещение без мамы, малыш примата дрожит и сворачивается в комочек, испытывая перманентный стресс. Попав в то же помещение с мамой, он не испытывает никакого страха, отцепляется от нее и начинает с любопытством обследовать помещение.

Инстинкт слеп и туп: ему не объяснишь, что сюсюканье и тактильный контакт – ненужное баловство. Поэтому организм должен работать и формироваться в штатном режиме, а не с перманентным перенапряжением надпочечников, вырабатывающих гормоны стресса, выжигающие организм. Иначе получается поведенческий урод.

Поэтому семья для ребенка необходима. Если нет родной, то хотя бы приемная. И дети это своим маленьким нутром понимают. Главная мечта детдомовского ребенка – о папе в мамой. Сюжет новогодней комедии «Елки» начинает разворачиваться с фантазии детдомовской девочки о том, что ее папа – президент России. Детдомовские дети часто фантазируют о своих родителях, приписывая им разные замечательные свойства и даже прощая прямое предательство – тот факт, что родители их бросили: мы уже знаем из опытов Харлоу – даже если мама колется или дует холодном воздухом, ребенок инстинктивно все равно упорно тянется к ней, потому что она мама. Эти непрекращающиеся мечты детдомовцев о родителях – инстинктивная и отчаянная попытка организма спастись: от будущей тюрьмы, самоубийства, несчастной личной жизни.

Поняв, насколько важны мамимы улыбки и тактильный контакт для правильного развития мозга ребенка, родильные дома Америки изменили свою политику и стали рекомендовать побольше ребенка тискать и улыбаться ему. Именно тогда были изобретены первые рюкзачки для переноски детей, максимально приближающие человеческих детенышей к тому положению, в котором находятся детеныши обезьян.

К сожалению, в левацком угаре цивилизованное человечество об этих опытах полувековой давности подзабыло. Отсюда и ювенальная юстиция с ее холодной идеологией о том, что детей нужно от родителей спасать, хотя даже плохие родители лучше, чем казенная койка в детской тюрьме детдома. Налаженная система отъема детей на Западе – форменное преступление против человечности.

Даже собаки любят, чтобы их гладили. Кошки, как известно, обожают спать в ногах у хозяина, а дети стремятся поутру прибегать к родителям в кровать. Потому что прикосновения и ощущение чужого тепла – важная часть коммуницирования у млекопитающих, наполнения жизни, ее качества. Для нашего же вида, предки которого большую часть детства проводили, вися на матери, это просто необходимо.

Поняв это, проходя мимо жены, непременно хлопните ее по заднице, а в ответ на ее возмущение, объясните, нравоучительно подняв палец:

– Мы теплокровные, нам необходим тактильный контакт!..

Кстати, шлепки по заднице, которые в лево-деградирующем западном обществе считаются насилием над детьми и за которые у вас стопроцентно отнимут ребенка, детям необходимы не меньше, чем обнимашки и поцелуи. Потому что в животном мире уважение одного продуцируется силой другого. Нет ничего хуже разболтанных отпрысков, не уважающих родителей. Там, где ребенка в три года можно спасти шлепком по заднице, в десять лет подзатыльником, а в пятнадцать поркой, в двадцать его не спасет даже тюрьма.

Детский писатель Григорий Остер, остро чувствующий детскую психологию, однажды на мой вопрос, стоит ли шлепать детей, ответил совершенно блистательно:

– Если вы ребенка любите, шлепайте на здоровье!

Помни, товарищ! Круглая детская попа предназначена не только для поцелуев, но и для благоотеческих шлепков!

И последнее в этой части. В 2012 году наши славные, блещущие интеллектом и добротой депутаты приняли так называемый закон Димы Яковлева, который запрещает усыновлять российских детей в американские семьи. В результате часть детей, которые могли бы получить семью, остались на железных койках в казенных приютах. Учитывая все вышеизложенное, степень адекватности и гуманизма нашей Государственной думы предлагаю оценить вам самим.


Часть 5

Homo Economicus

– Папа, а кто такой Карл Маркс?

– Экономист.

– Как наша тетя Рая?

– Нет, сынок. Тетя Рая – старший экономист.

Анекдот времен позднего СССР

Почему невозможен коммунизм?

Потому что мы не муравьи.

Я часто для релаксации душевной (нужно ведь иногда и развлекаться) захаживаю на разные сайты и форумы младокоммунистов, не нюхавших социализм в его реальные онучи, и потому мечтающих о светлой и утопической второй его стадии – коммунизме. То есть о том времени, когда все станут сознательными и начнут работать даром – просто из понимания своей нужности обществу.

Когда начинаешь намекать, что все в этом мире не так просто, как рисуется в юношеских мозгах максималистов, подростки и взрослые дяденьки, не вышедшие из подросткового возраста, начинают вскрикивать звонкими голосами, столь подходящими для распевания песен про прекрасное далеко:

– А вот у себя в семье вы тоже все деньгами меряете? Жене и сыну тоже деньги за работу даете или же просто так, по-человечески?

Иногда выдвигается и другой аргумент:

– У муравьев же получилось! Там каждый работает на все общество! А вы достали уже своей конкуренцией и принципом «Человек человеку волк»!..

«Аргументы» эти столь часто встречаются, что стали едва ли не стандартными в обличениях младокоммунистами мещанско-эгоистической логики людей умудренных, поживших и советские онучи понюхавших. Естественно, у людей зрелых нашлись возражения, достаточные для того, чтобы перекричать звонкий хор, поющий о прекрасном далеко.

Вкратце эти возражения таковы.

Товарищи любители коммунизма, юноши пубертатного периода и приравненные к ним! Действительно, социальная организация муравьев чрезвычайно развита. Все члены общества честно трудятся, никого не выгоняют на работу насильно, под ударами хлыста. Каждый сам стремится с утра выйти потрудиться ради счастья всего муравейника! Но дело в том, что муравьи – это винтики. Они абсолютно одинаковы – как те самые пресловутые винтики сталинской социалистической машины. Если бы люди тоже были одинаковыми и различались только по номерам, мы бы тоже устроили коммунизм. Собственно, и у нас, людей, все попытки построить коммунизм сводились к обезличенности, одинаковости и номерам на груди…

Это объяснение очень хорошее. У него есть только один недостаток – оно неправильное.

Рисунок нашей экономики и всей человеческой цивилизации, включая экономику, определяется характеристиками наших инстинктов, образом жизни наших предков и общим устройством нашего тела. По всем перечисленным параметрам мы от муравьев отличаемся кардинально. И главное отличие состоит вовсе не в том, что люди суть индивидуальности, а муравьи – стандартные роботы, работающие на инстинктах и не имеющие индивидуальных предпочтений.

У левых есть такое ругательство: «зоологический антикоммунизм». Зоологическими коммунистами они называют своих ярых противников. Это считается очень плохо – быть зоологическим антикоммунистом! А я всегда с гордостью говорю: «Я – зоологический антикоммунист!» Потому что мой коммунизм основан на знании человеческой зоологии. Прочтя следующую главу, вы тоже, как и я, станете грамотными людьми.


Глава 1

Пальцы веером

С бритой головою,
В форме полосатой
Коммунизм я строю
Ломом и лопатой.

Олег Григорьев

Муравьи только кажутся нам глупыми и одинаковыми. На самом деле каждый муравей – это личность, о чем прекрасно известно мирмекологам, то есть специалистам по муравьям. Присмотримся к этим созданиям чуть повнимательнее, раз уж речь зашла о коммунизме.

Спят муравьи, поджав лапки, а проснувшись поутру, потягиваются, распрямляя конечности, и зевают – разводят челюсти. После чего отправляются на работу.

Профессию молодые особи выбирают себе по характеру и склонностям. Муравей может стать фуражиром, строителем, мусорщиком, нянькой, разведчиком, пастухом… Дело в том, что муравьи, как и люди, обладают яркой индивидуальностью. Одни трусливые, другие отважные; одни терпеливые, другие взрывные и не терпят монотонной работы; у одних хорошая память, а другие все время что-то забывают; одни ленивые, другие трудолюбивые; одни умные и могут отлично решать трудные задачи, а другие туповаты, но старательны. Самые умные мураши становятся разведчиками или охотниками, кто потупее – рабочими. А муравьи-пенсионеры занимаются тем, что обучают молодежь.

У муравьев есть даже игры. Вот что в книге «Внутривидовые отношения у муравьев» об этом пишет известный мирмеколог, доктор биологических наук А. Захаров:

«Свидетельством высокой психической организации муравьев… являются муравьиные игры. Игры наблюдались целым рядом исследователей. «Муравьи поднимались на задние ноги, ласкали друг друга усиками, начинали примерные сражения и, казалось, играли в прятки» (Huber P., 1810). Форель (Forel, 1874, 1928) наблюдал игры у лугового муравья Formica pratensis. Рабочие муравьи схватывали друг друга лапками или верхними челюстями, катались по земле, потом отпускали друг друга, увлекали один другого во входы своего гнезда и скоро выходили оттуда снова. Различные авторы описывают игры у Eciton legionis (Бэтс, цит. по Леббоку, 1885), у Formicoxenus (Stager, 1919), у рыжих лесных муравьев (Мариковский, 1962 в; Huxley, 1934).

Нам приходилось неоднократно наблюдать в садках игры муравьев-рабовладельцев F. sanguinea. Обычно события развивались при этом следующим образом. Один из муравьев прибегает в камеру, где находятся несколько других рабочих. Остановившись посредине камеры, муравей поднимается возможно выше на всех шести ногах (как бы становясь на цыпочки) и начинает мелко дрожать. После этого один-два муравья приближаются к нему с раздвинутыми мандибулами и делают несколько угрожающих движений. Далее в игре остаются, как правило, двое. Они начинают бегать друг за другом (инициатор чаще убегает), иногда устраивают короткие схватки. Муравьи старательно возятся, после чего отпускают друг друга и погоня продолжается. После окончания игры партнеры долго чистятся рядом. Во всех наблюдаемых у F. sanguinea играх инициаторами выступали муравьи, занятые вне гнезда. Иногда один и тот же муравей-инициатор поочередно играл с несколькими муравьями. Был отмечен один случай, когда все попытки муравья-инициатора увлечь кого-либо из обитателей садка не увенчались успехом, хотя этот муравей выступал около 5 мин».

Игры и вправду говорят о высокой организации интеллекта. Последний подтверждается разными экспериментами, а также наличием у муравьев развитого языка и математических способностей. Муравьи не только умеют считать до шестидесяти, но и редуцируют информацию, строят умозаключения, а также дают собственные имена (!) объектам. Могут недоверчиво спросить: ну а это-то откуда известно?.. Я уже сказал: из экспериментов. В которых мирмекологами применялась шенноновская теория информации.

Известно, что для передачи двух бит информации нужно вдвое больше времени, чем для передачи одного бита, – от этого и плясали. Ученые строили для муравьев лабиринты таким образом, что расположение в них приманки четко показывало количество бит передаваемой информации, которую муравей-разведчик должен был сообщить рабочим муравьям. А пока муравьи беседовали, ученые меняли лабиринт на точно такой же, чтобы исключить возможный запаховый след. И это еще не все: после передачи информации изымали и муравья-разведчика – так чтобы рабочие муравьи шли только по «словесному» описанию.

Они шли и находили. Причем в полном соответствии с теорией у муравья-разведчика на передачу десятибитовой информации уходило в пять раз больше времени, чем для передачи двухбитовой. Но были нюансы…

Представьте себе, что вам нужно сообщить своему соседу по лестничной площадке, где вы нашли вкусную каплю сахарного сиропа, чтобы он тоже сходил и покушал.

Капля лежит в лабиринте. И есть два разных варианта расположения в нем драгоценной капли. И соответственно, два варианта объяснения.

Вариант первый: от входа нужно повернуть направо, потом налево, потом направо, снова направо, снова направо, затем налево, направо, налево. Краткая запись: П-Л-П-П-Л-П-Л.

И второй вариант расположения приманки: как войдешь – налево, потом налево, налево, налево, налево, налево, налево. Краткая запись: Л-Л-Л-Л-Л-Л-Л.

Количество информации одинаково в обоих случаях. Но во втором случае ее можно сжать, сказав соседу «все время налево» и тем самым сократив время на нудное перечисление. Именно так и поступят люди. Именно так поступают и муравьи. В случае когда информация может быть подвергнута редукции, она ей и подвергается.

Еще пример. Гребенка – длинный коридор с тупиковыми ответвлениями в одну сторону. Ответвлений шестьдесят. В сорок седьмом тупике от начала лежит капля сиропа. Разведчик, ее нашедший, сообщает информацию рабочим, и команда фуражиров отправляется на дело.

Муравьи обычно считают довольно медленно – вдумчиво. Но на сей раз они ничего не считают, а просто быстро бегут в конец коридора, разворачиваются… и начинают медленно и вдумчиво отсчитывать от конца коридора 13-й тупик. Потому что если от 60 отнять 47, будет 13. Это значит, что разведчик произвел вычисления и облегчил себе и друзьям задачу, сказав не «47-й от начала», а «13-й от конца».

Еще пример. В некоторых тупиках гребенки (допустим, в десятом и тридцатом) приманка появятся гораздо чаще, чем в прочих. Во всех она возникает с вероятностью 1/60, а в десятом и тридцатом с вероятностью 1/3. Муравьи моментально просекают эту фишку! А дальше происходит следующее.

Допустим, разведчик сегодня нашел еду не в 10-м тупике, а в 13-м. Он возвращается к своим и как-то подозрительно быстро передает сообщение. Что-то средуцировал хитрюга!

Фуражиры бегут за добычей. Добегают до десятого поворота и отсчитывают от него три вперед. Это значит, что излюбленный муравьями десятый тупик, в котором еда попада-лась чаще всего, получил у муравьев собственное название и сообщение выглядело так: «Чуваки! Сегодня жратва в третьем повороте дальше Удачного. Вперед!» (При этом первое слово, как вы догадались, означает «внимание, начало сообщения», а последнее слово – команда на исполнение.)

Представляете, какие умнички?.. И вот такие вот умные создания живут при коммунизме?!. Даже странно. Отчего же им так не повезло?

У муравьев, как мы теперь знаем, есть многое из того, что есть у нас, – сельское хозяйство, игры, скотоводство, строительство, рабовладение, выходные дни (в которые муравьи на работу не выходят) и даже алкоголизм (бывает, спиваются целыми муравейниками, жадно поглощая особые наркотические выделения жука-ломехузы). Но кое-чего у них нет. У них нет экономики, но зато их общество вполне коммунистично. Все у муравьев общее. От работы никто не отлынивает (за исключением законных выходных дней), а распределение благ – по справедливости.

– Почему же им удалось создать коммунистическое государство, а нам нет? – тоскуют коммунисты за рюмкой водки.

А ответ прост: все дело в том, что муравейник – это не государство. Муравейник – это семья. И разница тут принципиальна!

В муравейнике размножается самка-королева. А рабочие муравьи бесполы и не претендуют на то, чтобы передать свои личные гены в будущее. Они своего рода «бабушки», задача которых – заботиться о «детях»: яйцах, личинках, куколках. А почему рабочие о них заботятся? Да потому что все муравьи в одном муравейнике родственники – родные братья и сестры. Соответственно, у них, грубо говоря, один генетический набор. О нем они и пекутся совместно.

И у нас, между прочим, то же самое! Наши бабушки бесплатно заботятся о своих генах, живущих во внуках. Папы и мамы неустанно трудятся для пополнения общего семейного бюджета, не считаясь со временем и затратами, вкладываются в своих детей, причем порой помогают и взрослым детям тоже. У нас в семьях абсолютный коммунизм!

А вот все, кто вне семьи, – это прямые конкуренты в гонке на передачу в будущее своих генов. Будь рабочие муравьи не бесполыми, имей они претензию на самостоятельное размножение… О-о, тогда от хваленого муравьиного коммунизма не осталось бы и следа.

Будь мы с вами в большинстве своем бесполыми, как муравьи, тоже, глядишь, строили бы коммунизмы – в рамках отдельно взятых муравейников. Но нам коммунизм без надобности: мы гиперсексуальны и моногамны. А произойди мы от промискуитетного вида приматов, сложно даже сказать, возможна ли была бы у нас экономика и в какой форме она могла бы существовать. Есть ощущение, что вещество экономики может состоять только из «двухатомных» молекул моногамной семьи с кружащимися вокруг парного ядра общими электронами детей. Так проще отслеживать свои гены и передавать им наследство – не нужно гадать в большой промискуитетной стае, где чей ребенок и кому передать нажитое непосильным трудом. Впрочем, если кто-то готов накидать модель экономики на основе «многоатомной» семьи, я с удовольствием ознакомлюсь…

В общем, внутри семьи – коммунизм и родственные отношения, основанные на любви, а вне ее – конкуренция. Крутнувшись по диалектической спирали и поднявшись по ней на один пролет, можно проследить ту же самую закономерность уже на уровне фирм. Ведь и здесь мы слышим от коммунистов славословия в адрес плановой экономики и восторги по поводу общественной солидарности, которая выключает соревнование и «позволяет разумно распоряжаться общими ресурсами без ненужной конкуренции».

– Или, вы думаете, при капитализме нет планирования? – Хитро прищурившись, восклицают юные леваки с горячим сердцем, влажными руками и пустой головой. – Фирмы и корпорации тоже внутри себя не могут работать без плана. Так давайте распространим план на все общество, чтобы люди и заводы не грызлись друг с другом, а работали кооперативно. Как клетки в организме! Клетки же не конкурируют между собой.

Да потому клетки в организме и не конкурируют между собой, что у всех клеток – единый генетический набор. Они родственники! Близнецы. Они – это Я-целое. А вот другие клетки, составляющие другие организмы, являются моими прямыми конкурентами за ресурсы и будущее.

И в фирмах то же самое. Фирма – это экономическая семья или экономический организм. Ее задача передать в будущее свои «гены» в виде бренда, то есть в виде своей продукции с лейблом фирмы, и получить за это «пищу» в виде денег. А все остальные фирмы-организмы в экономическом ареале – конкуренты. Между ними происходит естественный отбор. А отмена конкуренции приводит к выключению естественного отбора и деградации. Что мы наблюдали на примере СССР. Этот экономический ублюдок, родившись в муках и едва успев прохаркаться кровью, сделал два-три судорожных вдоха и мгновенно (по меркам истории) откинулся в жутких конвульсиях, распространяя окрест смрад гниения.

А мы, осторожно обогнув его зловонную тушу, пойдем дальше по нелегкой дороге знаний. Наша задача – углядеть биологию в экономике. А она там везде, и в большом, и в малом. И чтобы в этом убедиться, сначала посмотрим на себя в зеркало, а потом раскинем пальцы веером…

Итак, муравьи, ведущие активную социальную жизнь, денег не изобрели. А вот для социальных приматов идея торгового, то есть взаимовыгодного, обмена – оказалась просто родной, инстинктивной. Мы это прекрасно знаем по своему виду. И мы это имели счастье пронаблюдать экспериментально на примере близких видов, ибо выдающиеся этолого-экономические опыты были поставлены разными группами ученых с разными видами приматов – шимпанзе, мартышками… В ходе экспериментов ученые внедряли в стае обезьян экономику. Какие молодцы!

Например, американцы из Йельского университета ввели в стае шимпанзе деньги и придумали для обезьян работу, которую те могли бы выполнять за эти самые деньги.

Что такое работа? Это малоприятная и трудная деятельность, на которую можно пойти только ради каких-то благ. В данном конкретном случае обезьяны должны были качать тяжелый рычаг с немалым усилием.

А что такое деньги? Да что угодно может быть деньгами! Главное, чтобы они были прочными и ценными. Обезьянам за работу давали разноцветные пластмассовые кружочки. Цвет жетона обозначал номинал монеты.

За красный жетон обезьяны могли, например, купить у людей стакан колы, за белый кружочек – ветку винограда, а синий кружочек по номиналу был вдвое больше белого, что обезьяны также быстро поняли.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 ]

предыдущая                     целиком                     следующая