09 Dec 2016 Fri 02:54 - Москва Торонто - 08 Dec 2016 Thu 19:54   

Когда человек отказывается от разума как от стандарта суждения, единственный стандарт, который у него остается, – это его чувства. Мистик – это человек, для которого чувства являются инструментом познания. Вера – это приравнивание чувства к знанию.

Чтобы практиковать «добродетель» веры, человек должен по собственной воле отказаться от собственных взглядов и суждений; он должен по собственной воле жить среди необъяснимого, среди того, что невозможно включить в систему прочих его знаний, и при этом пребывать в состоянии, подобном наркотическому трансу. Он должен по собственной воле подавить критическое отношение к миру и воспринимать его как грех; по собственной воле изгонять из разума любые вопросы, ставящие догматы веры под сомнение, – удушить в себе доверие к разуму, который отчаянно пытается выполнять назначенные ему природой функции защиты человеческой жизни и интеграции познания.

Не забывайте о том, что все человеческие знания обладают иерархической структурой. Основание и начальная точка человеческой мысли – это чувственное восприятие; на этой базе человек формирует первичные идеи, а затем уже выстраивает всю структуру знания, продолжая определять и включать в нее новые идеи на более высоких уровнях. Если мышление человека нормально, этот процесс происходит под руководством логики, «искусства непротиворечивой идентификации», – и любая новая идея, возникающая у человека, должна быть встроена в иерархическую структуру его знания так, чтобы не возникало противоречий. Чтобы внедрить в сознание любую идею, не происходящую из реальности, не оцененную разумом и не поддающуюся разумному рассмотрению или суждению, —хуже того: идею, которая не совпадает со структурой остальных идей человека и с его пониманием мира, – необходимо отказаться от объединяющей функции сознания, от комплекса прочих убеждений и уничтожить саму возможность быть в чем-то уверенным. Таков смысл утверждения Джона Голта, героя книги «Атлант расправил плечи», о том, что вера – «это короткое замыкание, уничтожающее разум» [Рэнд А. Атлант расправил плечи].

Нет худшего самообмана, чем вообразить, что можно как-то разграничить в сознании одного человека сферы разума и веры.

Веру невозможно ограничить и установить ей предел; стоит уступить в сознании хотя бы на дюйм, и это будет полное поражение.

Разум может быть в сознании абсолютом – или не быть; в последнем случае нет такого места, где можно было бы провести черту, нет принципа, по которому она могла бы быть проведена, нет барьера, который не могла бы взять вера, и нет такой сферы жизни, куда она не могла бы проникнуть: человек остается разумным, пока его чувства не провозгласят иное.

Вера – это зло, которое ни одна система не может вынести безнаказанно; человек, который поддается вере, будет обращаться к ней именно в тех случаях, где ему более всего требуется разум.

Если человек обращается от разума к вере, если он отвергает абсолютизм реальности, то он тем самым отвергает абсолютизм собственного сознания – и его мозг становится органом, которому больше нельзя доверять. Он становится тем, чем объявляют его мистики: инструментом извращения действительности. 2. Человеческая потребность в самооценке влечет за собой необходимость чувствовать контроль над реальностью – но никакой контроль невозможен во Вселенной, которая содержит в себе что-то сверхъестественное, чудесное и беспричинное, Вселенной, где человек находится во власти призраков и демонов, в которой он должен иметь дело не с непознанным, а с непознаваемым; никакой контроль невозможен там, где человек предполагает, а призрак располагает; никакой контроль невозможен, если Вселенная – это дом с привидениями. 3. Его жизнь и самооценка требует, чтобы объектом и заботой человеческого сознания была реальность и этот мир, – в то время как его учат тому, что мораль заключается в презрении к этой земле и миру, доступному восприятию, в обращении к «другой», «высшей» реальности, которая недоступна разуму и непередаваема языком, но может явить себя через откровение, через то высшее состояние интеллектуального просветления, которое у дзен-буддистов зовется «не-ум», или через смерть.

Есть лишь одна реальность – реальность, познаваемая разумом. И если человек решает не познавать ее, то познавать ему больше нечего; если он не осознает этот мир, значит, он вообще не может считаться сознательным существом.

Единственный результат мистического погружения в «другую» реальность заключается в том, что это делает человека непригодным психологически для этой реальности. Человек смог выбраться из пещеры и изменить материальный мир так, чтобы человечество распространялось и благополучно существовало на Земле никак не с помощью обращения к потустороннему, к невыразимому, к непознаваемому – короче говоря, к несуществующему.

Если отказываться от разума – это добродетель, а пользоваться им – грех; если приближаться к шизофреническому состоянию ума – добродетель, а поддерживать ум острым – грех; если отрекаться от этого мира – добродетель, а делать его пригодным для жизни – грех; если умерщвлять свою плоть – добродетель, а работать и действовать – грех; если презирать жизнь – добродетель, а поддерживать ее и радоваться ей – грех, тогда у человека не может быть ни самооценки, ни контроля, ни эффективной деятельности; у него не может быть ничего, кроме чувства вины и ужаса жалкого создания, запертого во вселенной кошмара, вселенной, созданной каким-то метафизическим садистом. 4. Для жизни и самооценки нужно, чтобы человек гордился своей способностью мыслить, своей способностью жить, – в то время как его учат тому, что с точки зрения морали гордость, а в особенности гордость своим разумом, это самый тяжкий из грехов. Добродетель, учат человека, начинается со смирения. с признания беспомощности, собственной малости, бессилия собственного разума.

Разве человек всеведущ? – спрашивают мистики. Разве он непогрешим? А тогда как он может подвергать сомнению слово Божие, или Его представителей, и самостоятельно судить – о чем угодно.

Гордость собственным разумом не является – как пытаются представить это мистики – претензией на всеведение и непогрешимость. Напротив, именно потому, что человек должен бороться за знание, именно потому, что добывание знаний требует от него усилий, человек, который берет на себя такую ответственность, испытывает законную гордость.

Иногда гордыней называют похвальбу теми достижениями, которых на самом деле человек не достиг. Но хвастун, приписывающий себе добродетели, которыми не обладает, вовсе не горд; он просто выбирает самый унизительный способ показать свою низость.

Гордость – это реакция на способность человека достичь чего-либо ценного, удовольствие, которое он получает от эффективности собственных действий. Именно это для мистиков представляется грехом.

Но если нормальное состояние человека – это сомнение, а не уверенность; если доказательство его добродетельности – это недоверие к себе самому, а не самодостаточность; если свидетельство совершенства – это страх, а не адекватная самооценка; если его цель – это чувство вины, а не гордости, тогда моральный идеал – это умственная болезнь, разного рода невротики и психически больные – высшие представители нравственности, а мыслители и те, кто чего-то добивается в жизни, – грешники.

Смирение по необходимости оказывается главной добродетелью мистической морали; это единственная добродетель, доступная человеку, который отвергает разум.

Гордость нужно заслужить; это награда за усилия и достижения; но чтобы достичь добродетели смирения, нужно всего лишь отказаться от мышления – более не требуется ничего – и чувство смирения придет очень быстро. 5. Жизнь и самооценка требуют от человека верности выбранным ценностям, своему разуму и своим суждениям, – но при этом его учат тому, что сущность морали состоит в самопожертвовании. жертвовании собственного разума некоей высшей власти и жертвовании собственных ценностей первому, кто их потребует.

Мы не видим необходимости анализировать здесь все бесчисленное зло, к которому ведет принятие роли жертвы. Иррациональность и деструктивность такой позиции прекрасно раскрыта в книге «Атлант расправил плечи». Но есть два момента, которые наиболее важны.

Первое – самопожертвование означает жертвование разумом, более того, оно не может означать ничего другого.

Важно помнить о том, что жертва подразумевает отказ от чего-то, имеющего высокую ценность, в пользу чего-то менее ценного или вообще не имеющего ценности. Если человек отказывается от того, что не представляет для него ценности, чтобы приобрести то, что для него ценно, или от чего-то менее ценного в пользу более ценного, – это не жертва, а выгода.

Следует помнить о том, у человека существует иерархическая система ценностей; он ценит одни вещи больше, чем другие; и, пока он сохраняет разум, иерархическая система его ценностей разумна: то есть он ценит вещи пропорционально их важности для его жизни и благополучия. То, что неблагоприятно для его жизни и благополучия, враждебно его природе и нуждам как живого существа, не представляет для него ценности.

Напротив, извращенная структура системы ценностей является признаком умственного расстройства; невротик не ценит вещи согласно их объективным качествам, в отношении к его природе и нуждам; он часто считает ценными именно то, что ведет к саморазрушению. С точки зрения объективных стандартов он включен в хронический процесс самопожертвования.

Но если жертва – это добродетель, то «лечить» требуется не невротика, а разумного человека. Он должен учиться чинить насилие над собственной способностью к рациональным суждениям, изменять иерархию своих ценностей, отказываться от того, что его разум считает полезным, отворачиваться от собственного сознания и не ценить его.

Заявляют ли мистики, что они требуют от человека лишь жертвы собственным счастьем? Пожертвовать счастьем – значит пожертвовать своими мечтами; пожертвовать мечтами – значит пожертвовать суждениями; пожертвовать суждениями – значит пожертвовать разумом. Вот что в действительности подразумевает призыв к самопожертвованию и чего требует от человека мораль мистиков.

Корень эгоизма – это человеческое право (и потребность) на действие согласно собственным суждениям. Если человек должен принести свои суждения в жертву, то о какой эффективности, контроле, свободе от противоречий или духовной чистоте может идти речь.

Второй момент, который важен здесь, относится не только к призыву к самопожертвованию, но ко всем вышеупомянутым положениям традиционной морали.

Иррациональная мораль, мораль, которая противна человеческой природе, фактам реальности и требованиям выживания человека, по необходимости требует от человека принять на веру, что между моралью и практикой существует непреодолимый конфликт, что он должен выбрать между добродетелью и счастьем, между идеалами и успехом, но совместить одно с другим никак невозможно. Такая установка порождает катастрофический конфликт на глубочайшем уровне сущности человека, смертельную дихотомию, рвущую человека на куски: она заставляет его выбирать, быть ли ему способным к жизни или быть достойным ее. Но самооценка и умственное здоровье требуют достижения обеих этих целей.

Если для человека жизнь на Земле хороша, если он выбирает себе систему ценностей согласно стандартам, подходящим для существования разумного существа, то в этом случае не существует никакого конфликта между требованиями выживания и морали – никакого конфликта между стремлением выжить и стремлением быть достойным этой жизни; второе достигается через достижение первого. Но этот конфликт существует, если человек считает добром отречение от этой земли, от жизни, от разума, от счастья, от себя самого. Живя под руководством такой антижизненной морали, человек стремится стать достойным этой жизни, делая себя к ней неспособным; если же он стремится выжить, значит, он становится недостойным жить.

Многие защитники традиционной морали отвечают на это.

«О, но вовсе не обязательно доходить до крайностей!» – подразумевая: «Мы не требуем от человека быть полностью нравственным. Мы подразумевает, что он потихоньку может иметь какие-то личные интересы. Мы же, в конце концов, понимаем, что человеку надо как-то выживать».

Таким образом, в свою защиту подобный моральный кодекс выдвигает тот факт, что мало кто будет настолько стремиться к самоубийству, чтобы следовать ему во всей полноте. Защитником человека от им же заявленных моральных убеждений должно стать лицемерие. И что же в таком случае делать с самооценкой.

И что делать с жертвами, которым не хватило лицемерия.

Что делать с ребенком, который замыкается в ужасе в рамках своей аутичной вселенной, будучи не в состоянии вынести безумные речи родителей, которые заявляют ему, что он грешен по природе своей, что его тело – зло само по себе, что думать – грех, задавать вопросы – позорно, сомневаться – безнравственно, и что он должен подчиняться командам сверхъестественного призрака, потому что в противном случае он будет вечно гореть в аду.

Или с дочерью, которая мучается виной из-за греха, который состоит в том, что она не хочет посвящать жизнь уходу за больным отцом, который сделал все для того, чтобы она его ненавидела.

Или с подростком, который становится гомосексуалистом потому, что его учили, что секс – это зло, а женщине можно лишь поклоняться, но не желать ее.

Или с бизнесменом, который страдает от приступов тревоги, потому что после того, как долгие годы его побуждали быть расчетливым и усердным, он наконец впал в грех успеха, а теперь ему говорят, что легче верблюду пройти в игольное ушко, чем богатому попасть в царствие небесное.

Или с невротиком, который, в безнадежном отчаянии, оставил все попытки разрешить собственные проблемы, потому что всю жизнь только и слышал, что этот мир – юдоль скорби, тщеты и обреченности, где ни счастье, ни самовыражение невозможны.

Защитники этой доктрины должны нести моральную ответственность, но есть еще одна группа людей, ответственность которых еще больше: это психологи и психиатры, которые видят, как вышеупомянутые принципы разрушают людские жизни, но при этом молчат и не протестуют; которые утверждают, что философские и моральные проблемы их не интересуют, что наука не может служить для выбора ценностных ориентиров; которые стряхивают с себя профессиональные обязательства, заявляя, что рациональный моральный кодекс существовать не может, – и своим молчанием одобряют духовное убийство.

Март 1963 г.

Глава 3

Этика чрезвычайных ситуаций

Айн Рэнд

Психологические результаты альтруизма видны воочию, если обратиться к тому, как многие люди подходят к этическим вопросам.

Очень часто можно услышать вопросы типа: «Нужно ли рисковать своей жизнью ради спасения а) тонущего; б) находящегося в горящем доме; в) вышедшего на проезжую часть перед несущимся грузовиком; г) висящего над пропастью на кончиках пальцев?.

К чему же приводит такой подход? Если человек принимает альтруистическую этику, он обрекает себя на определенные последствия (в соответствии со степенью преданности данной этике). Перечислим их. 1. Неадекватная самооценка: так как главное стремление в ценностной сфере – не качество собственной жизни, а качество жертвования ею. 2. Недостаток уважения к окружающим: так как человечество для него представляется сборищем обреченных страдальцев, умоляющих, чтобы кто-нибудь помог им. 3. Видение жизни как кошмара: так как он верит, что человек заперт во «Вселенной Зла», где вся его жизнь – непрерывная череда бедствий. 4. И, наконец, летаргическое безразличие к этике, безнадежно циничная безнравственность: так как в его вопросах упоминаются ситуации, с которыми он вряд ли когда-либо столкнется, которые не имеют никакого отношения к проблемам его реальной жизни, и, таким образом, позволяют ему жить вообще без каких бы то ни было моральных принципов.

Подняв вопрос помощи другим людям на место центральной и первостепенной проблемы этики, альтруизм уничтожил идею любой естественной доброй воли человека. Он внушил людям, что ценить другое человеческое существо – это акт самоотречения, что подразумевает, что у человека не может быть никакой личной заинтересованности в других людях, что ценить других людей – значит жертвовать собой, и что всякая любовь, уважение или восхищение, которое может испытывать один человек по отношению к другому, не есть и не может быть источником личной радости для него, а представляет собой жертвенный чек, выписанный на имя объекта любви.

Те, кто принимает эту дихотомию, но выбирает для себя другую ее ветвь – это психопаты, которые не посягают на основы альтруизма, но демонстрируют свой протест против самопожертвования, заявляя, что им наплевать на любое живое существо, и они и пальцем не пошевельнут, чтобы помочь что человеку, что собаке, если их собьет какой-нибудь автомобилист.

Большинство людей не принимают и не применяют на практике ни одну из ветвей этой отвратительной фальшивой дихотомии альтруизма, но из-за нее мы имеем полнейший интеллектуальный хаос в вопросе о том, какими должны быть отношения между людьми. Сегодня очень многие благонамеренные разумные люди не знают, как идентифицировать те моральные принципы, что управляют их любовью, привязанностями или доброй волей, и не могут найти никакого руководства в этической сфере, которая переполнена лишь набившими оскомину банальностями альтруизма.

Если вы хотите лучше разобраться в том, почему человек – не жертвенное животное, и почему помощь другим людям не является его моральной обязанностью, я отсылаю вас к книге «Атлант расправил плечи». Наша же настоящая дискуссия посвящена принципам, по которым человек может определить и оценить случаи, относящиеся к примерам нежертвенной помощи окружающим.

«Жертва» – это отказ от чего-то очень ценного ради чего-то менее ценного или вовсе не представляющего ценности. Таким образом, альтруизм судит о добродетели человека по тому, насколько он готов отречься, забыть или принести в жертву то, что было для него действительно ценным (учитывая, что помощь чужому человеку или врагу считается поступком более добродетельным, менее «эгоистичным», чем помощь тому, кого человек любит). Рациональный принцип деятельности прямо противоположен этому: согласно ему, вы всегда должны руководствоваться в принятии решений и действиях собственной иерархической системой ценностей и никогда не жертвовать большим ради меньшего.

Это относится ко всем случаям выбора, в том числе и к выбору действий по отношению к другим людям. Для этого необходимо, чтобы у человека была установленная иерархическая система рациональных ценностей (таких, которые выбраны и оценены по стандартам разума). Без такой иерархии ни рациональное поведение, ни осмысленные ценностные критерии, ни моральный выбор невозможны.

Любовь и дружба – это крайне личные, эгоистические ценности: любовь – это выражение и подтверждение самооценки, отражение ценностей одного человека в другом. Человек получает от самого существования того, кого он любит, крайне личную и эгоистическую радость. Это личное, эгоистическое счастье, которое человек ищет, которого добивается и находит в любви.

«Самоотверженная», «незаинтересованная» любовь – это терминологическое противоречие: это подразумевает, что человеку безразлично то, что для него ценно.

Беспокойство о благополучии тех, кого человек любит, – рациональная часть его личных интересов. Если мужчина, страстно любящий свою жену, тратит состояние на то, чтобы вылечить ее от опасного заболевания, абсурдно утверждать, что он делает это, принося «жертву» ради нее, а не ради себя самого, и что для него лично нет никакой разницы, умрет она или останется жива.

Любое действие, которое человек предпринимает ради пользы тех, кого он любит, нельзя считать жертвой, если с его помощью он достигает цели, имеющей для него большое личное (при этом разумное) значение. В вышеприведенном примере жизнь жены для мужа ценнее, чем все, что можно купить за деньги, она имеет важнейшее значение для его собственного счастья, и, следовательно, его действия нельзя считать жертвой.

Но представим себе, что он позволил ей умереть, а деньги свои потратил на спасение жизней других десяти женщин, ни одна из которых ничего не значит для него лично, – как того требовала бы этика альтруизма. Вот это – жертва. Здесь разница между альтруизмом и объективизмом видна наиболее четко: если жертва – это нравственный принцип действия, тогда муж должен пожертвовать жизнью жены ради спасения десяти других женщин.

Чем его жена отличается от этих десяти? Ничем, кроме своей ценности для мужа, который должен сделать выбор; ничем, кроме того, что от ее спасения зависит его счастье.

Вот что говорит ему этика объективизма: твоя высшая нравственная цель – это достижение твоего собственного счастья, эти деньги принадлежат тебе, воспользуйся ими, чтобы спасти жизнь жены, это – твое моральное право и твой рациональный, моральный выбор.

Можете вообразить себе, что за душа должна быть у сторонника альтруистической морали, который посоветует любящему мужу обратное? (И спросите себя, действительно ли альтруизм движется благими намерениями?.

Чтобы верно определить, стоит ли помогать другому человеку и в каких случаях, нужно опираться на собственную рациональную заинтересованность и собственную иерархию ценностей. время, деньги или усилия, которые необходимо потратить, риск, на который необходимо пойти, должны быть пропорциональны ценности, которую представляет для вас другой человек.

Покажем это на любимом примере альтруистов: вопросе о спасении тонущего. Если человек, которого требуется спасать, – незнакомец, то с моральной точки зрения спасать его стоит лишь в том случае, если опасность для вашей жизни минимальна; если риск велик, пытаться спасти его будет аморально: только неадекватно низкая самооценка может позволить человеку ставить свою жизнь не выше жизни любого случайного незнакомца. (И, с другой стороны, если человек тонет, то он не должен ожидать от незнакомца, чтобы тот рисковал ради него своей жизнью, памятуя о том, что ничья жизнь не может быть более ценна, чем своя собственная.

Если же человек, нуждающийся в спасении, не чужой для вас, то риск, на который вы можете пойти ради его спасения, пропорционален важности этого человека для вас. Если это ваш любимый или любимая, вы можете быть готовы отдать собственную жизнь ради его или ее спасения, – из эгоистического соображения, что жизнь без любимого человека будет для вас невыносима.

С другой стороны, если мужчина умеет плавать и должен спасти свою тонущую жену, но вместо этого впадает в панику, поддается необоснованному, иррациональному страху и дает ей утонуть, а затем живет в одиночестве и страдании, – его нельзя назвать «эгоистом»; его должно морально порицать за предательство по отношению к самому себе и к своим ценностям, то есть за проявленную им неспособность преследовать цель, имеющую для его счастья важнейшее значение. Не забывайте о том, что ценности – это то, что человек стремится обрести и/или сохранить, и о том, что человек должен добиваться счастья своими собственными силами. Раз личное счастье человека является моральным смыслом его жизни, то тот, кто оказывается не в состоянии достичь его из-за собственной слабости, из-за неспособности бороться за него, должен считаться морально виновным.

Добродетель, требующаяся для спасения тех, кого вы любите, – это не «самоотверженность» и не «жертва», а цельность личности. Цельность личности – это верность собственным убеждениям и ценностям; это соотношение всех действий с системой ценностей, выражение, защита и перенос этой системы в практическую реальность. Если мужчина заявляет, что любит женщину, но при этом ведет себя по отношению к ней безразлично, недружелюбно или откровенно враждебно, безнравственным его делает именно отсутствие цельности.

Тот же самый принцип применим и в отношениях между друзьями. Если один из друзей оказывается в беде, другой должен стремиться помочь ему, предпринимая необходимые и соответствующие ситуации нежертвенные действия. К примеру, если ваш друг голодает, то дать ему денег на еду вместо того, чтобы купить себе на них какую-нибудь безделушку, – это не жертва, потому что его благополучие занимает важное место в системе ваших личных ценностей. Если же безделушка для вас важнее, чем страдания друга, то не стоит притворяться друзьями.

На практике дружба, привязанность и любовь осуществляются путем включения благополучия (разумного благополучия) тех людей, с кем вас связывают близкие отношения, в свою иерархию ценностей, и соответствующих действий в дальнейшем. Но это награда, которую люди должны заслужить своими достоинствами, и которая недоступна случайным знакомым или вовсе незнакомым.

На что же в таком случае могут рассчитывать чужие люди.

На общечеловеческое уважение и добрую волю, которые человек должен проявлять к любому другому человеческому существу во имя возможной ценности, которая в нем заложена.

Разумный человек никогда не забывает о том, что жизнь есть источник всех ценностей, который объединяет все живые существа на земле (в отличие от неживой материи); и о том, что любой другой человек потенциально способен обладать теми же достоинствами, что и он сам, и таким образом может быть для него высочайшей ценностью. Это не значит, что жизни других людей для него равноценны его собственной. Он осознает, что его жизнь – это источник не только всей системы его ценностей, но и самой способности определять ценность. Поэтому ценность, которую он придает окружающим – это не более чем следствие, продолжение, вторичная проекция первичной ценности – самой личности этого человека.

«Уважение и добрая воля, которые испытывает человек, обладающий самоуважением, к другим людям, абсолютно эгоистичны; по сути, этот человек рассуждает так: "Другие люди имеют ценность, потому что они принадлежат к тому же виду, что и я". Относясь с почтением к другим живым существам, он тем самым демонстрируют лишь почтительное отношение к своей собственной жизни. Такова психологическая основа любого чувства симпатии или "видовой солидарности"» [Бранден Н. Добрая воля против альтруизма].

Так как все мы при рождении представляем собой tabula rasa. как с точки зрения познания, так и с точки зрения морали, разумный человек по умолчанию считает всех незнакомых людей невинными, пока их вина не доказана, и изначально награждает их добрым отношением во имя их человеческого потенциала. Затем он судит о них по нравственному характеру, который проявляется в их поступках. Если он обнаруживает, что человек виновен в серьезном грехе, его доброе отношение меняется на отвращение и моральное осуждение. (Если вы цените человеческую жизнь, вы не можете ценить тех, кто ее уничтожает.) Если же бывший незнакомец оказывается достойной личностью, человек придает ему персональную, индивидуальную ценность и начинает относиться к нему в соответствии с его достоинствами.

Основываясь именно на этой обобщенной доброй воле и уважении к ценности человеческой жизни, человек может броситься на помощь незнакомцу, попавшему в беду, – но исключительно попавшему в беду.

Важно видеть разницу между поведением в критической ситуации и поведением в нормальных условиях человеческого существования. Это не означает двойного стандарта морали. стандарты и основные принципы остаются неизменными, но их практическая реализация в каждом из случаев требует точных определений.

Чрезвычайная ситуация – это непреднамеренное, неожиданное зло, действующее в ограниченном промежутке времени, которое создает условия, в которых становится невозможным человеческое существование: например, наводнение, землетрясение, пожар, кораблекрушение. В чрезвычайной ситуации главная цель человека – противостояние случившейся катастрофе, спасение от опасности и возвращение к нормальным условиям (добраться до берега, потушить огонь и т.д.).

Под «нормальными» условиями я подразумеваю метафизически нормальные, нормальные с точки зрения природы вещей и приемлемые для человеческого существования. Человек может жить на суше, но не может жить в воде или в огне. Поскольку человек не всемогущ, его могут постигать непредвиденные несчастья, и в таком случае единственной задачей человека становится возвращение к условиям, в которых он может продолжать жить. По своей природе чрезвычайная ситуация временна; если она затягивается на слишком долгий срок, человек погибает.

Только в чрезвычайной ситуации человек должен добровольно оказывать помощь чужим людям, если это в его силах. Например, если вы цените человеческую жизнь и стали жертвой кораблекрушения, вы должны помогать в спасении других пассажиров (но при этом не ценой собственной жизни). Но это не значит, что после того, как все вы благополучно доберетесь до берега, вы должны будете направить свои усилия на то, чтобы спасать их от бедности, невежества, нервных расстройств и любых других проблем. Равно как это не значит и того, что после этого вы должны будете всю оставшуюся жизнь бороздить моря в поисках жертв кораблекрушений, нуждающихся в спасении.

А вот пример, более близкий к повседневной жизни каждого из нас: представьте себе, что вы узнали о том, что ваш сосед болен и разорен. Болезнь и нищета – это не метафизические опасности, это часть риска, с которым неизбежно связано наше существование; но если человек временно оказался в беспомощном состоянии, вы можете снабжать его пищей и лекарствами, если сами можете себе это позволить (в качестве жеста доброй воли, а не по обязанности), или организовать сбор финансовой помощи среди других соседей. Но это не означает, что вы теперь должны будете помогать ему до конца дней, равно как не означает, что будете до конца дней искать голодающих, чтобы их накормить.

В нормальных жизненных условиях человек должен устанавливать для себя цели, распределять действия, связанные с ними, во времени, работать над их достижением и, наконец, достигать целей своими собственными усилиями. Он не может выполнить все это, если его цели окажутся в зависимости от несчастий, случающихся с другими, и будут приноситься им в жертву. Он не может жить, постоянно руководствуясь правилами, которые пригодны только для таких условий, в которых человеческое существование невозможно.

Понятие чрезвычайной ситуации не может быть распространено на все человеческие страдания, принцип оказания помощи людям в аварийных условиях не может действовать на постоянной основе, неприятности отдельных людей не могут превращаться в обязательство первостепенной важности для всех остальных.

Бедность, невежество, болезни – это не те ситуации, которые можно считать метафизически чрезвычайными. В соответствии с метафизической природой человека и его существования, он должен обеспечивать себе возможность жить собственными усилиями; ценности, которые ему необходимы, – такие как, например, богатство или знания, – не даются ему автоматически, как дар природы, а должны быть распознаны и достигнуты через его собственное мышление и деятельность. В этом смысле единственная обязанность человека перед другими людьми – поддерживать такой общественный строй, который позволял бы человеку свободно достигать, зарабатывать и сохранять его личные ценности.

Любой этический кодекс основан на метафизике и берет начало из нее, то есть из фундаментальных теорий устройства вселенной, в которой человек живет и действует. Этика альтруизма основана на метафизике «враждебной вселенной», на теории, согласно которой человек по самой природе своей беспомощен и обречен, успех, счастье и достижения для него невозможны, катастрофы, бедствия и другие чрезвычайные обстоятельства – это норма его жизни, а его главная цель – бороться с ними.

В качестве самого простого эмпирического опровержения подобной метафизики – в качестве доказательства того, что материальная вселенная не враждебна человеку и что выживание в катастрофах является для него не нормой жизни, а исключительными обстоятельствами, – вспомните, сколько зарабатывают страховые компании.

Вспомните также о том, что защитники альтруизма неспособны строить свою этику на каких-либо фактах, свойственных нормальному человеческому существованию, и в качестве примеров, из которых выводятся правила нравственного поведения, предлагают исключительно «спасательно-шлюпочные» ситуации. («Что вы будете делать, если окажетесь вдвоем в спасательной шлюпке, которая рассчитана только на одного человека?» и т.п.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 ]

предыдущая                     целиком                     следующая