03 Dec 2016 Sat 22:43 - Москва Торонто - 03 Dec 2016 Sat 15:43   

Глава 9

Культ нравственной серости

Айн Рэнд

Один из самых красноречивых симптомов нравственного упадка современной культуры – определенное и весьма популярное отношение к нравственным вопросам. Лучше всего его отражает фраза «Нет ни черного, ни белого, все серое».

Применяется она к людям, действиям, нормам поведения и нравственности в целом. «Черное и белое» в данном контексте означают «добро и зло» (с психологической точки зрения интересно отметить обратный порядок слов).

Однако с какой бы стороны вы ни подошли к анализу этой фразы, ее противоречия очевидны (прежде всего, к ним относится ложный вывод «украденного понятия»). Если нет ни белого, ни черного, то не может быть и серого, ибо серый – результат смешения этих двух цветов.

Прежде чем назвать что-то «серым», нужно определить, что белое, что – черное. С точки зрения нравственности это значит, что прежде всего надо определить для себя, что добро, а что – зло.

Если человек это определил, у него нет никаких причин считать все серым.

Если нравственные нормы (например, альтруизм) выполнять в жизни невозможно, то их нужно осуждать как «черные», а не называть их жертв «серыми». Если нравственные нормы подразумевают неразрешимые противоречия (например, если, избирая с одной стороны добро, человек принимает зло с другой стороны). то именно от них и нужно отказаться, как от «черных». Если нравственные нормы не имеют никакого отношения к реальности, если они сводятся к спорным, беспочвенным, невыполнимым предписаниям и заповедям, которые надо принимать на веру и выполнять автоматически, следуя им слепо, словно догме, то их последователей нельзя назвать ни «белыми», ни «черными», ни даже «серыми». Нравственные нормы, которые запрещают и парализуют нравственное суждение, по своей сути противоречат сами себе.

Если при разрешении сложной нравственной дилеммы человеку приходится бороться, чтобы понять, какое решение правильно, и он не может сделать правильный выбор или же честно ошибается, то человека этого нельзя назвать «серым»; с нравственной точки зрения он «белый». Ошибки, допущенные нашим разумом, не могут пробить броню нравственности – истинные нравственные нормы не могут требовать всеведения или непогрешимости суждений.

Однако если для того, чтобы избежать ответственности за нравственное суждение, человек закрывает глаза и выключает свой разум, если он уклоняется от фактов и стремится оставаться в неведении, то его нельзя назвать «серым»; с нравственной точки зрения он оказывается «черным», как только сталкивается с реальностью лицом к лицу.

Многие формы заблуждений, неуверенности и интеллектуальной небрежности помогают скрыть противоречия и затемнить истинный смысл нравственной серости.

Некоторые считают, что это просто повторение таких банальностей, как «Нет в мире совершенства», другими словами, в каждом из нас есть и доброе, и злое начало, а значит, с нравственной точки зрения все мы – «серые». Большинство людей, с которыми мы сталкиваемся, действительно подходят под это определение, а потому принимают его как некий вполне логичный факт, не особенно задумываясь. Они забывают о том, что нравственность имеет дело только с вопросами, предполагающими собственный выбор (другими словами, свободную волю), и, таким образом, к ней неприменимо статистическое обобщение.

Если человек «сер» по своей природе, к нему не применимы никакие нравственные понятия, включая и «серость», равно как и само понятие нравственности. Если же он обладает свободной волей, то сам факт, что десять (или десять миллионов) человек сделали неправильный выбор, совсем не обязательно должен повлечь за собой согласие одиннадцатого. Их выбор не имеет никакого влияния на выбор отдельного человека и ничего не доказывает.

Можно назвать множество причин, из-за которых большинство людей нравственно несовершенны, то есть основываются на смешанных, противоречивых предпосылках и ценностях (одна из них – альтруистическая нравственность); но дело не в этом. Независимо от причин, обусловивших их выбор, то, что большинство людей – «серые» с нравственной точки зрения, не отменяет нравственности и «белизны»; мало того, это свидетельствует об их необходимости. И уж тем более не гарантирует «комплексной сделки», которая сводится к тому, чтобы отмести проблему, наделив всех «нравственной серостью», и, таким образом, снять с себя ответственность за нравственное суждение. Пока человек не готов окончательно распрощаться с нравственной нормой и уравнять мелкого мошенника с убийцей, ему постоянно приходится выявлять и оценивать бесчисленные оттенки «серого», которые встречаются ему в окружающих людях. (А единственно возможный способ судить их сводится к четкому определению «черного» и «белого».

Такое же убеждение, ведущее к тем же ошибкам, разделяют и те, кто считает, что доктрина нравственной серости – лишь отголосок утверждения «У каждого вопроса две стороны», которое, на их взгляд, подтверждает мысль, что никто не может быть абсолютно правым или абсолютно не правым. Однако они делают ложные выводы. На самом деле утверждение это означает только одно: судя о чем-нибудь, человек должен учесть и выслушать обе стороны. Это отнюдь не означает, что претензии каждой из них в равной степени законны, обоснованны или справедливы.

Чаще случается так, что справедлива только одна, а противостоят ей необоснованные претензии (если не хуже).

Конечно, встречаются и сложные ситуации, в которых каждая из сторон в чем-то права, в чем-то не права; однако именно в этом случае «комплексная сделка» – признание обеих сторон «серыми» – абсолютно недопустима. Именно такие вопросы требуют, чтобы мы строго определили критерии нравственной оценки, чтобы опознать и оценить разные аспекты, так или иначе с ними связанные. А это возможно только в том случае, если мы скрупулезно отделим «черное» от «белого».

Для всех этих заблуждений характерна одна и та же ошибка. их сторонники забывают, что нравственность имеет отношение только к вещам, которые человек выбирает добровольно. Другими словами, они забывают о различии между добром и злом.

Однако не все согласились бы с ним, если бы додумались до того, что они тайно пронесли в наше сознание: «Люди не хотят быть абсолютно правыми или абсолютно не правыми».

Человек, посмевший проповедовать эту истину, прежде всего услышал бы: «Говори за себя одного, приятель!.

Именно это он и делает. Сознательно или неосознанно, намеренно или случайно заявляя: «Нет ни черных, ни белых», – человек, в сущности, признается: «Я не хочу быть абсолютно хорошим.

Но, пожалуйста, не считайте меня абсолютно плохим!.

Как и в познании, где культ сомнения – это мятеж против разума, так и в этике культ нравственной серости – мятеж против нравственных ценностей. И то, и другое – восстание против абсолютной власти реальности.

Культ сомнения не мог бы добиться успеха, открыто восставая против разума, и потому ему пришлось поднять отрицание разума до уровня их доводов. Точно так же культ нравственной серости не мог бы одержать верх, бунтуя открыто, и потому всячески стремится превратить отрицание нравственности в сверхдобродетель.

Посмотрите, в какой форме эту доктрину обычно преподносят.

Она редко предстает в виде позитива, этической теории или темы для обсуждений. Большей частью мы знакомимся с ней в негативном виде, в форме резкого замечания или упрека, который произносится таким тоном, словно мы нарушили очевидный закон, который и не нуждается в обсуждении. Тон может варьироваться от удивления до сарказма, гнева, истеричной ненависти, с которыми эту доктрину выплескивают на вас, словно обвиняя: «Надеюсь, вы не думаете категориями "черное – белое"?!.

Большинство людей теряются, смущаются, ощущают свою беспомощность и боятся хоть как-либо затрагивать нравственные темы, а потому торопятся виновато ответить: «Нет, конечно», даже не разобрав, в чем, собственно, их обвиняют. Они не дают себе и минуты, за которую могли бы понять, что истинный смысл обвинения сводится к таким мыслям: «Вы же не настолько несправедливы, чтобы различать добро и зло», «Ну вы же не настолько злы, чтобы искать добра!» или «Разве вы так безнравственны, что верите в нравственность?.

Чувство нравственной вины, боязнь принять на себя ответственность за нравственное суждение и мольба о прощении читаются в этом популярном высказывании настолько явно, что даже мимолетного взгляда на реальность будет достаточно, чтобы понять, какое уродливое признание они бормочут. Однако бегство от реальности – и необходимое условие, и цель обсуждаемого культа.

С философской точки зрения этот культ отрицает нравственность, а вот с психологической его приверженцы стремятся совсем не к этому. На самом деле они стремятся не к безнравственности, а к нравственности, только более иррациональной – неабсолютной, изменчивой, эластичной, приемлемой для всех. Они не встают «над добром и злом», а просто пытаются сохранить преимущества обоих. Они не бросают вызов нравственности и уж никак не похожи на высокомерных сатанистов Средневековья. Пикантный, современный привкус – именно в том, что они не собираются продать душу дьяволу. Напротив, они предлагают разрезать ее на кусочки и продавать по частям каждому, кто участвует в торгах.

Сторонники этой доктрины не образуют никакой философской школы. В том-то и дело, что их философия не выполнила обязательств. Интеллектуальное банкротство породило иррационализм в теории познания, нравственный вакуум в этике, смешанную экономику в политике. Смешанная экономика сводится к борьбе влиятельных политических групп, начисто лишенной каких-либо принципов, ценностей или справедливости; борьбе, в которой самое главное оружие – грубая сила, с виду похожая на компромисс. Культ нравственной серости, замена нравственности, позволили возникнуть такой политике, и люди теперь его придерживаются, чтобы хоть как-то оправдаться.

Если же приглядеться, станет ясно: основной подтекст – не крестовый поход «за белых», а навязчивый страх перед тем, что тебя (не без веских оснований) сочтут «черным». Смотрите, как защищают нравственность, которая считает компромисс нормой ценностей, позволяя, таким образом, измерять добродетель, подсчитывая те ценности, которые ты готов предать.

Последствия и принципы этой доктрины видны повсюду. Например, в политике термин «экстремизм» стал синонимом зла, независимо от того, к чему он относится (зло – не в том, в чем вы проявляете свой экстремизм, а в том, что вы его проявляете, в вашей последовательности). Посмотрите на так называемых сторонников нейтралитета в ООН. Мало того что они не принимают ничью сторону в противостоянии между Соединенными Штатами и Советской Россией. Они принципиально стремятся не делать различий между сторонами, никогда не рассматривая вопрос по существу, но всегда пытаясь достигнуть компромисса в любом конфликте – например, между страной-агрессором и захваченной страной.

А в литературе? Как вам нравится появление антигероя, отличающегося именно тем, что у него нет никаких отличий – ни добродетелей, ни ценностей, ни целей, ни характера, ни значения? Однако в романах и пьесах он занимает то место, которое раньше по праву принадлежало герою, и действие всей книги разворачивается вокруг его действий, даже если он ничего не делает и ничего не добивается. Обратите внимание, слова «хороший человек» и «плохой человек» звучат теперь иронически. А как вы относитесь к борьбе против счастливых концов, в особенности на телевидении; к требованиям, чтобы у «плохих» были равные шансы и равное количество побед с «хорошими».

Как и смешанную экономику, людей, действующих согласно смешанным принципам, можно назвать и «серыми». Однако и в том и в другом случае эта смесь вряд ли останется серой надолго. «Серый» – всего лишь прелюдия к «черному». Люди могут быть «серыми», нравственные принципы – нет. Нравственность – это черно-белая система ценностей. Если люди идут на компромисс, всегда предельно ясно, какая из сторон непременно проиграет, какая – непременно выиграет.

Именно поэтому, когда у нас спрашивают: «Надеюсь, вы не думаете категориями "черное – белое"?!» – мы должны отвечать (пусть не в такой форме, но с тем же смыслом): «Думаю, черт меня побери!.

Июнь 1964 г.

Глава 10

Этика коллективизма

Айн Рэнд

Некоторые вопросы, которые можно слышать очень часто, на самом деле являются скорее психологическими откровениями, чем философскими размышлениями. Это особенно верно в отношении вопросов, касающихся этики. В дискуссиях на этические темы очень важно формулировать для себя начальные посылки своей позиции (или помнить их) и научиться разбираться в начальных посылках оппонентов.

Например, последователям объективизма часто задают такой вопрос: «Что будет делаться для бедных или увечных в свободном обществе?.

Альтруистско-коллективистская посылка, заложенная в этом вопросе, состоит в том, что человек должен заботиться о своих братьях, и что несчастья некоторых членов общества ложатся на плечи остальных. Тот, кто задает такой вопрос, по незнанию или намеренно игнорирует основные положения объективистской этики и пытается повернуть дискуссию в привычное ему коллективистское русло. Обратите внимание, что он спрашивает не.

«Будет ли что-нибудь делаться?», а «Что будет делаться?» – как будто коллективистская посылка уже принята по умолчанию, и остается обсудить лишь способы ее осуществления.

Как-то раз один студент задал Барбаре Бранден вопрос: «Что будет с неимущими в обществе, построенном на принципах объективизма?», – и она ответила ему: «Если вы лично захотите им помогать, никто не будет вам препятствовать».

Только сам человек имеет право решать, будет ли он оказывать кому-то помощь и при каких условиях; у общества – как организованной политической системы – в этой сфере нет вообще никаких прав.

Если вы хотите знать, когда и при каких обстоятельствах помощь окружающим является морально оправданной, прочтите речь Голта в книге «Атлант расправил плечи». Здесь же мы рассмотрим коллективистскую посылку о политическом смысле этого вопроса, об отношении к нему как к проблеме или обязанности для «общества в целом».

Так как любому человеческому существу природа не гарантирует автоматической безопасности, успеха и выживания, то лишь характерная для диктатуры наглость и моральный каннибализм альтруистско-коллективистского кодекса могут позволить человеку думать (или лениво мечтать), что он каким-то образом может гарантировать эту безопасность кому-то за счет других.

Если человек рассуждает о том, что «общество» должно делать для неимущих, он тем самым принимает коллективистскую посылку о том, что людские жизни принадлежат обществу, и что он как член этого общества имеет право распоряжаться ими, устанавливать для них цели или указывать им, что и для кого делать.

Вот какое психологическое откровение кроется в таких вопросах и во многих проблемах подобного свойства.

В лучшем случае через них раскрывается имеющийся в голове человека хаос, заблуждение, которое можно назвать «заблуждением застывшей абстракции», которое заключается в замене более общего абстрактного класса понятий конкретным примером, относящимся к этому классу: в данном случае, в замене «этики» в целом специфическим направлением этики (альтруизмом). Таким образом, человек может отвергать теорию альтруизма и утверждать, что принимает рациональные принципы, но, будучи не способным организовать свои идеи, продолжать неосознанно подходить к этическим вопросам по альтруистическим канонам.

Однако чаще в таком психологическом откровении выявляется более глубинное зло: ужасающая степень подрыва альтруизмом человеческой способности верно понимать концепцию прав или ценность отдельной человеческой жизни; мышление, из которого была окончательно стерта реальность существования человеческого индивидуума.

Покорность и бесцеремонность всегда представляют собой две стороны одной и той же начальной посылки и всегда совместно выполняют задачу заполнения пустоты, остающейся за неимением самоуважения в коллективистской ментальности. Человек, который готов жить ради других, по определению будет считать, что и другие должны жить для него. Чем более он невротичен или добросовестен в практике альтруизма (а два вышеупомянутых аспекта его психологии взаимно укрепляют друг друга), тем более он будет склонен к изобретению схем «облагодетельствования человечества», «общества», «народа», «будущих поколений» – короче, всего, чего угодно, за исключением реальных людей.

Отсюда отвратительное безрассудство, с которым люди предлагают, обсуждают и принимают «гуманитарные» проекты, которые навязываются политическими средствами, то есть силой, огромному количестве людей. Если, как изображают на коллективистских карикатурах, жадные богатеи наслаждаются неприличной материальной роскошью, заявляя, что для них «никакая цена не помеха», значит, социальный прогресс в версии современных коллективистов заключается в наслаждении альтруистическим политическим планированием под вывеской «человеческая жизнь – не помеха».

Отличительная черта такого образа мышления – это поддержка каких-то масштабных общественных целей, вне зависимости от контекста и затрат на их достижение. Взятые без контекста, такие цели обычно выглядят желанными; они должны быть общественными, поскольку деньги на их финансирование не нужно зарабатывать, а нужно просто у кого-нибудь отобрать; а вопрос о средствах достижения окутывается плотным ядовитым туманом – потому что этим средством являются человеческие жизни.

Пример такого проекта – бесплатное медицинское обслуживание престарелых. «Это же замечательно, когда пожилые люди имеют медицинское обслуживание в случае болезни!» – восклицают ее сторонники. Если рассматривать вопрос без контекста, с ними можно согласиться, это действительно может показаться замечательным. Разве можно что-то возразить на это? И именно на этой стадии мыслительный процесс в коллективистских мозгах обрубается; далее расстилается туман. Перед мысленным взором человека остается лишь согласие: это ведь правильно, это не для меня, а для других, для общества, для нуждающихся, страдающих людей... При этом в тумане скрываются такие факты, как порабощение и, как следствие, разрушение медицины как науки, регламентация и дезинтеграция всей медицинской практики и принесение в жертву профессиональной чести, свободы, карьер, стремлений, достижений, счастья, жизней тех самых людей, которые должны обеспечивать достижение этой «замечательной» цели, – врачей.

Большинство людей в цивилизованном обществе – за исключением преступных элементов – за много веков его существования смогли понять, что вышеприведенный мыслительный настрой не является ни полезным, ни нравственным в их частной жизни и никак не применим к достижению их частных целей. Ни у кого не возникнет сомнений в моральных качествах юного отморозка, который будет заявлять: «Это же замечательно – иметь яхту и пентхаус и пить дорогое шампанское!» – при этом упорно отказываясь упоминать о том, что ради достижения этой «замечательной» цели он ограбил банк и убил двух охранников.

Между этими двумя примерами нет никакой моральной разницы; количество облагодетельствованных не меняет сути действия, а лишь увеличивает число жертв. На самом деле, у юного отморозка есть даже слабенькое моральное преимущество: он не обладает властью уничтожить целый народ, и его жертвы не оказываются обезоружены государством.

Коллективистская этика альтруизма ограждает от натиска цивилизации и консервирует взгляды людей на их общественное или политическое существование в заповеднике, где главенствуют устои пещерных дикарей. Если в частных отношениях между людьми иногда еще можно заметить мимолетный проблеск уважения к правам личности, то стоит обратиться к общественным вопросам, и этот отблеск исчезает, и на политическую арену выпрыгивает дикарь, у которого не возникает ни единого сомнения в том, что если племя этого захочет, оно запросто раскроит башку любому, и это нормально.

Отличительная черта такого племенного менталитета – аксиоматичный, почти «инстинктивный» взгляд на человеческую жизнь как на материал, топливо или инструмент для любого общественного проекта.

Примеры таких проектов можно приводить до бесконечности.

«Это же замечательно – уничтожить трущобы!» (не упоминая о том, что произойдет с людьми следующей по уровню жизни прослойки общества). «Это же замечательно – построить прекрасные удобные города в едином гармоничном стиле!» (не упоминая о том, чей выбор стиля будет навязан застройщикам). «Это же замечательно – дать всем образование!» (не упоминая о том, кто будет учить, чему, и что случится с теми, кто против). «Это же замечательно – освободить художников, писателей, композиторов от необходимости зарабатывать на жизнь и дать им возможность свободно творить!» (не упоминая о том, каких именно художников, писателей и композиторов, кто будет их отбирать, за чей счет – может быть, за счет тех художников, писателей и композиторов, у которых нет хороших знакомых в правительстве, и с чьих и без того скромных доходов будет сниматься налог на обеспечение «освобождения» привилегированной элиты?.

«Наука – это замечательно! Покорение космоса – это замечательно!.

И здесь мы переходим к сути нереального – дикого, слепого, страшного, кровавого нереального – которое служит стимулом для коллективизированной души.

Те, кто провозглашает все эти «замечательные» цели, никогда не отвечает на вопрос: кому это выгодно? Проекты предполагают наличие тех, в пользу кого они осуществляются. Для кого полезна наука? Уж точно не для советских рабов, которые умирают от эпидемий, антисанитарии, голода, ужаса и выстрелов палачей, пока какие-то выдающиеся молодые люди машут им ручкой из космических кораблей, кружащих по орбите над их бараками. И точно не для американского отца семейства, умирающего от сердечного приступа, вызванного непосильным трудом ради того, чтобы послать сына учиться в колледж; и не для мальчика, который не может себе позволить там учиться; и не для пары, погибшей в автокатастрофе, потому что им не хватало денег на новую машину; и не для матери, которая потеряла ребенка, потому что не могла заплатить за лечение в лучшей больнице; и не для всех тех людей, на чьи налоги существует наша бюджетная наука и государственные исследовательские проекты.

Наука ценна лишь потому, что она расширяет, обогащает и защищает жизнь человека. Вне этого контекста она ценности не имеет. Вне этого контекста ничто не имеет ценности. А «жизнь человека» означает отдельную, конкретную, незаменимую жизнь индивидуума.

Поиск новых знаний имеет для человека ценность только в том случае, если он может свободно использовать и получать преимущества от того, что уже известно. Новые открытия потенциально ценны для всего человечества, но не за счет отказа от всех уже имеющихся ценностей. «Прогресс», устремленный в бесконечность, но не несущий никому никакой пользы, – это чудовищная нелепость. Это относится и к «покорению» космоса отдельными людьми, если оно реализуется за счет труда других людей, которым не хватает средств даже на покупку новых ботинок.

Прогресс может осуществляться лишь за счет излишков, то есть за счет труда тех людей, чьи способности позволяют им производить больше, чем того требуют их личные нужды, тех, кто интеллектуально и финансово имеет возможность исследовать новые горизонты. Капитализм – это единственный общественный строй, при котором такие люди обладают свободой действия, и где прогресс сопровождается не насильственным обнищанием, а постоянным повышением уровня благосостояния, потребления и качества жизни.

Человеческие жизни взаимозаменяемы лишь для коллективистского разума; и только такой разум может считать «моральным» или «желанным» жертвование поколениями ныне живущих ради предполагаемой пользы, которую государственная наука или государственное производство когда-нибудь принесет тем, кто еще не родился.

Советская Россия – самый явный, но не единственный пример достижений коллективистской ментальности. Два поколения русских жили, тяжело трудились и умирали в страданиях, ожидая изобилия, обещанного их правителями, которые молили о терпении и требовали экономии, занимаясь государственной «индустриализацией» и убивая надежды граждан этого государства пятилетними планами. Сначала люди голодали в ожидании электрогенераторов и тракторов; и они голодают до сих пор, в ожидании атомной энергии и межпланетных путешествий.

Это ожидание не имеет конца – еще не родившиеся получатели благ, обеспеченных всей этой жертвенной бойней, так никогда и не появятся на свет, – стада жертвенных животных будут лишь продолжать производить новые поколения таких же жертв, что продемонстрировано всеми тираниями, а коллективистский разум так и будет непоколебимо вперяться в даль и говорить о служении человечеству, между делом перемешивая трупы прошлого с призраками будущего, но не замечая реальных людей.

Такова реальность, существующая в душе любого робкого обывателя, который с завистью глядит на достижения промышленников и мечтает о том, какие прекрасные публичные парки мог бы создать он, если бы только жизни, усилия и средства всех людей были предоставлены в его распоряжение.

Любой государственный проект является мавзолеем, если не по форме, то по стоимости.

Когда вы в следующий раз столкнетесь с одним из таких проникнутых «общественным духом» мечтателей, который будет злобно вещать о том, что «некоторые великие цели не могут быть достигнуты без участия каждого», скажите ему, что если он не сможет обеспечить добровольного участия, то лучше бы его целям оставаться недостигнутыми.

И если хотите, приведите ему такой пример идеалов, которые он отстаивает. Врачи могут взять роговицу из глаза только что умершего человека и пересадить ее живому слепому, тем самым дав ему возможность снова видеть (при определенных типах слепоты). Если следовать этике коллективизма, здесь возникает социальная проблема. Должны ли мы ждать смерти человека, чтобы вырезать у него глаза, если они нужны другим людям.

Должны ли мы рассматривать глаза любого человека как общественную собственность и внедрить «справедливый метод распределения»? Будете ли вы требовать вырезания глаз у живого человека и передачу их слепому, чтобы они стали «равны»? Нет.

Тогда хватит мучиться вопросами об «общественных программах» в свободном обществе. Вы сами знаете ответ. Принцип остается все тем же.

Январь 1963 г.

Глава 11

Строители монументов

Айн Рэнд

То, что когда-то было явлено нам в качестве идеала, стало теперь скелетом в лохмотьях, дергающимся на ветру над миром, как огромное пугало; но у людей недостает мужества взглянуть вверх и увидеть ухмыляющийся череп под кровавыми тряпками. Этот скелет – социализм. 50 лет назад еще можно было как-то объяснить (но не оправдать) всемирное распространение веры в то, что социализм – это политическая теория, построенная на доброй воле и направленная на достижение благополучия людей. Сегодня эту веру уже нельзя рассматривать как невинное заблуждение. H каждом континенте Земли нашлись государства, испытавшие социализм на себе. В свете полученных результатов пора задать защитникам социализма вопрос об их мотивах.

Важнейшая характеристика социализма – отрицание права на частную собственность; в социалистическом обществе право на собственность (то есть право использовать и распоряжаться ею) отдано «обществу в целом», то есть коллективу; производство и распределение продукции контролируется государством, то есть правительством.

Социализм может быть установлен силой, как в СССР, или голосованием, как в нацистской (национал-социалистической) Германии. Степень обобществления может быть полной, как в России, или частичной, как в Англии. Теоретически эти различия поверхностны; на практике – это лишь вопрос времени. Основной принцип во всех случаях неизменен.

Заявленные социализмом цели были таковы: уничтожение бедности, достижение общего процветания, прогресс, мир и людское братство. Результаты оказались кошмарным провалом – кошмарным, если социалисты действительно стремились обеспечить народу благополучие.

Вместо процветания социализм принес каждой стране, испробовавшей его, экономический паралич и/или катастрофу. Глубина катастрофы определялась степенью обобществления. Соответствующим образом варьировались и последствия.

Англия, когда-то бывшая самой свободной и гордой страной Европы, превратилась во второстепенную державу и медленно гибнет от гемофилии, теряя лучшую экономическую кровь: средний класс и профессионалов. Способные, компетентные, работящие, независимые люди покидают страну тысячами, эмигрируя в Канаду и Соединенные Штаты в поисках свободы. Они бегут от власти посредственности, спасаются из вонючей богадельни, обитатели которой, променяв свои права на бесплатные вставные челюсти, теперь визжат, что лучше быть красным, чем мертвым.

В странах, где национализация была более полной – как в Советской России, красном Китае, на Кубе, – отправной точкой, знаком, отмечающим начало социалистического правления, был голод. В этих странах социализм отбросил народы на много веков назад, к невообразимой нищете доиндустриальной эпохи, к настоящему голодомору.

Этот голод не был «временным», как утверждали апологеты социализма на протяжении полувека. 45 лет государственного планирования в России так и не решили проблему продовольственного обеспечения населения страны.

Если же говорить об эффективности производства и скорости экономического прогресса, то результат сравнения капиталистической и социалистической систем в этом отношении окончательно очевиден для любого честного человека – его наглядно иллюстрирует разница, существующая сегодня между Западным и Восточным Берлином.

Вместо мира социализм привнес в международные отношения новую отвратительную разновидность умопомешательства – холодную войну: состояние хронического конфликта с необъявленными периодами перемирия между бессмысленно внезапными вторжениями; где Россия захватывает треть земного шара, где социалистические племена и народности вгрызаются друг другу в глотки, где социалистическая Индия вторгается в Гоа, а коммунистический Китай вторгается в социалистическую Индию.

Красноречивый знак морального разложения нашего времени – бездушное самодовольство, с которым большинство социалистов и симпатизирующих им «либералов» взирает на зверства, творимые в соцстранах, и считает террор, осуществляемый властями, способом существования, в то же время представляя себя сторонниками «людского братства». В 1930-е годы они протестовали против зверств нацистской Германии. Но, очевидно, это не было делом принципа, а всего лишь возмущением конкурирующей банды, претендующей на ту же территорию, – потому что больше их голосов что-то не слышно.

Во имя «гуманизма» они закрывают глаза и молчаливо принимают следующее: уничтожение всех прав и свобод, экспроприацию всей собственности, приговоры без суда, камеры пыток, лагеря рабского труда, массовые убийства миллионов людей в Советской России – и кровавый ужас Восточного Берлина.

Стоит только посмотреть на отчаянные попытки, предпринимаемые сотнями тысяч людей, рвущихся на волю из социалистических стран Европы, через заборы с колючей проволокой, под пулеметным огнем, – и вы больше не сможете поверить, что социализм, в любом из своих проявлений, основан на доброй воле и мечте о всеобщем благоденствии.

Социализм – это не народное движение. Это движение интеллектуалов, изобретенное, направляемое и контролируемое интеллектуалами, вынесенное ими из их захламленных башен из слоновой кости на кровавые поля реальности, где они объединились со своими союзниками и исполнителями – бандитами.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 ]

предыдущая                     целиком                     следующая