10 Dec 2016 Sat 07:57 - Москва Торонто - 10 Dec 2016 Sat 00:57   

Вернемся, однако, вместе с генералом Поповым в Ленинград: «...На Невском проспекте, по которому мы ехали в штаб округа, царило обычное в эти воскресные часы оживление. Официального объявления о начавшейся войне еще не было... В штабе округа находился генерал армии Мерецков, прибывший утром (подчеркнуто мной. — М.С.) как представитель наркома... Прибыв в штаб, я сразу же прошел в кабинет начальника штаба округа генерала Д. Н. Никишева, где застал К. А. Мерецкова, говорившего с кем-то по телефону... Наметив с Д.Н. Никишевым план работы на ближайшие часы, мы с К. А. Мерецковым спустились в мой кабинет для того, чтобы во всех деталях разобраться в обстановке на финской границе...» [194].

Если верить написанному, Попов увидел Мерецкова в штабе округа (фронта) утром 22 июня, никак не позднее 12 часов дня («объявления о начавшейся войне — т.е. выступления Молотова по радио — еще не было»). И не просто «увидел», а разговаривал с Мерецковым, обсуждал с ним планы первоочередных мероприятий... Вот только сам К.А. Мерецков этого почему-то категорически не помнит: «...Днем 22 июня я включил радио и услышал выступление народного комиссара иностранных дел В.М. Молотова о злодейском нападении фашистской Германии на нашу страну. Теперь мои спутники, генерал П. П. Вечный и офицер для поручений лейтенант С.А. Панов, получили ответ на вопрос, для чего мы едем в Ленинград.

Прибыв в Ленинград, я немедленно отправился в штаб округа. Меня встретили с радостью, все хотели услышать живое слово представителя Москвы, получить устное распоряжение. На месте были генерал-майор Д.Н. Никишев и корпусной комиссар Н.Н. Клементьев... Командующий войсками округа М.М. Попов в момент начала войны инспектировал некоторые соединения округа... Штаб округа работал с предельной нагрузкой. Ночь предстояла беспокойная. Меня известили, что 23 июня в Ленинград прибудет из Мурманска командующий войсками округа М.М. Попов... Наступило утро второго дня войны. Я получил срочный вызов в Москву» [93].

Итак, из воспоминаний Мерецкова следует, что в Ленинград он прибыл уже после выступления Молотова по радио, т.е. после 12 часов дня. Командующего округом он не встретил ни днем, ни вечером, ни вообще за все короткое время своего пребывания в Ленинграде. И что совсем уже странно — Клементьев (ЧВС округа, который возвращался из Мурманска — по версии Попова — в одном с ним вагоне) по версии Мерецкова уже днем 22 июня был в Ленинграде. Что это было? Генерал-лейтенант Попов отстал от поезда?

К загадочной и трагической истории поездки Мерецкова в Ленинград мы еще вернемся. Пока же отметим то единственное, что можно сказать с полным основанием: рассказать правду о последних предвоенных днях М.М. Попов и К.А. Мерецков отказались. Или (что еще более вероятно) им в этом праве отказали «литконсультанты».


17 июня 1941 г. важнейшие события происходили и по другую сторону будущего фронта. В этот день в Финляндии началась всеобщая мобилизация. Принятию такого решения предшествовали примечательные события, достаточно характеризующие степень взаимного недоверия будущих союзников (Финляндии и Германии).

Как известно, гитлеровское руководство разработало (и очень успешно провело в жизнь) сложную, многоуровневую схему дезинформации, которая должна была прикрыть Стратегическое развертывание вермахта для войны с Советским Союзом. Одним из элементов этой кампании дезинформации было распространение слухов о якобы ведущихся (или готовящихся) переговорах между высшим руководством Германии и СССР, в ходе которых немецкая сторона в ультимативной форме потребует от СССР больших уступок, вплоть до «аренды Украины». Эти слухи, распространяемые по дипломатическим и разведывательным каналам, должны были, с одной стороны, «объяснить» сосредоточение немецких войск у границ с СССР как элемент психологического давления на Москву, с другой — притупить бдительность советского руководства, которому предлагалось ожидать предъявления ультиматума (который в реальности так никогда и не прозвучал). Смятение умов было усилено знаменитым Заявлением ТАСС от 13 июня 1941 г. в котором, в частности, говорилось: «Германия не предъявляла СССР никаких претензий и не предлагает какого-либо нового, более тесного соглашения, ввиду чего и переговоры на этот предмет не могли иметь места». В созданной совместными усилиями германских, советских и английских спецслужб обстановке, когда никто уже ничему не верил. Заявление ТАСС во многих правительственных кабинетах было воспринято как скрытое приглашение Берлина к переговорам.

Финское руководство также было включено в перечень дезинформируемых субъектов. Маннергейм в своих мемуарах пишет: «В середине мая министерство иностранных дел Германии поинтересовалось, какие пожелания имеются у Финляндии, чтобы принять их во внимание в процессе переговоров, которые ведутся с советским правительством и которые, как ожидается, должны привести к разрядке сложившейся напряженности мирным путем... Однако прошло немного времени, и мы были вынуждены констатировать, что сведения о переговорах были взяты с потолка и что вся эта история была чистым блефом» [22].

В начале июня 1941 г. в Хельсинки усилились опасения по поводу того, что Германия и СССР все же договорятся между собой: за спиной Финляндии, а может быть — и за счет Финляндии. Вполне вероятной представлялась ситуация, при которой Гитлер — в рамках нового большого соглашения со Сталиным — предоставит последнему «карт-бланш» на оккупацию Финляндии или же два диктатора договорятся о «полюбовном» разделе Финляндии (подобно тому, как в реальной истории осенью 1939 года они поделили Польшу). В такой, крайне неопределенной обстановке финское руководство не хотело начинать полномасштабную мобилизацию (которую советское руководство могло вполне обоснованно рассматривать как враждебный акт) до получения от немцев конкретных разъяснений ситуации.

Точный текст финского запроса (переданного в Берлин через Бушенхагена) неизвестен. В общих чертах версии разных историков сводятся к тому, что Финляндия хотела получить или точное сообщение о том, что война между Германией и СССР неминуема, или гарантии того, что в ходе политических переговоров Москва и Берлин не заключат новую сделку за счет интересов Финляндии. Ответ был получен 15 июня в виде телеграммы Кейтеля полковнику Бушенхагену, в которой последнему было поручено сообщить финнам, что «требования и условия, выдвинутые Финляндией относительно принятия соответствующих мер, можно считать выполнимыми» [65]. Едва ли эта витиеватая и достаточно невнятная фраза может считаться «договором о нападении на Советский Союз». И тем не менее, даже профессор М.Йокипии (на выборочном цитировании фундаментального труда которого паразитируют наши отечественные «обличители финской военщины») вынужден был признать, что «наряду с устными договоренностями, это был единственный документ, на который президент Рюти мог сослаться, когда депутация от четырех партий 21 июня 1941 г. пыталась узнать у него, каковы гарантии германской помощи» [26].

Насколько «активной» планировалась финская оборона? Маннергейм утверждает, что оперативные планы финской армии изначально были сугубо оборонительными: «У нас был всего один план войны, и он был оборонительным. Группировка войск, согласно этому плану, создавалась исключительно для выполнения оборонительных задач. Утверждение, что Финляндия якобы готовилась вести наступательные действия, не соответствует действительности. Тот факт, что первую попытку наступления на участке севернее Ладожского озера мы предприняли спустя три недели после начала войны, а к следующим наступательным действиям с целью освобождения Выборга и Карельского перешейка перешли еще через три недели, как раз и свидетельствует о том, что нам нужно было перегруппировать войска для наступления» [22].

В то же время 3-й армейский корпус финской армии (6-я пехотная дивизия в районе Кусамо и 3-я пехотная дивизия севернее Суомуссалми) под командованием героя «зимней войны» генерала Сииласвуо уже 15 июня был передан в оперативное подчинение штаба армии «Норвегия», что говорит о явной готовности принять участие в немецком наступлении на Кандалакшу. Приказ по армии «Норвегия», подписанный 22 июня 1941 г., требовал начать наступление 36-го немецкого и 3-го финского корпусов 1 июля 1941 г. [65]. Сегодня уже известно, что еще на этапе июньских совещаний финских и немецких генералов было принято решение о разделении зон ответственности примерно по 65-й параллели, проходящей через Оулу и Суомуссалми. К северу от этой линии все войска подчинялись штабу немецкой армии «Норвегия», к югу — финскому главнокомандующему.

Оперативный план финской армии «Карелия» (пять пехотных дивизий, две егерские и одна кавалерийская бригады), начавшей в реальности наступление вдоль восточного берега Ладожского озера 10 июля, был подписан (и доведен до сведения немецкого командования) 28 июня 1941 г, т.е. уже после советских бомбардировок 25—26 июня и после формального вступления Финляндии в войну [65]. С другой стороны, нетрудно догадаться, что работа над планом крупномасштабного наступления началась не за 3 дня до его подписания... В изложении М.Йокипии события разворачивались следующим образом: «...Первоначальные оборонительные планы Финляндии, привязанные главным образом к полосе от Выборгского залива до озера Саймы, начали с июня 1941 г. постепенно приобретать наступательный характер. Это видно из передислокации некоторых подразделений к северу от Ладожского озера. С началом мобилизации Главный штаб отдал 18 июня серию приказов, в которых наряду с задачами по обороне, изложенными кратко и мимоходом, ставились широкие и точные наступательные цели (так называемые альтернативные планы)... С оборонительной линии Салпа в резерв сил, наступающих на Сортавалу и Хиитола, перебрасывались 5, 15 и 19 дивизии...»

Все это звучит не слишком убедительно. Непонятно, почему «точные наступательные цели» излагаются в форме каких-то «альтернативных планов». Нет в версии М.Йокипии и внятного ответа на вопрос о том, кто и когда должен был выбирать одну из нескольких «альтернатив»?

Не менее активной планировалась и оборона морских рубежей Финляндии. Так как военно-морская тематика выходит за рамки компетентности автора этой книги, ограничимся подробным цитированием работы специалиста: «На военно-морские силы Финляндии возлагались две основные задачи — обеспечение своего судоходства в северной части Балтийского моря, а также ведение активных действий на сообщениях советского флота в Финском заливе и в районе Аландских островов.

Выполнение первой задачи финское командование предполагало достигнуть путем введения конвоев, захвата Аландских островов и советской ВМБ Ханко, создания минно-артиллерийских позиций в районе Аландских островов и на подходах к шхерной коммуникации Финского залива, организации дозоров и траления мин в этих районах. Все это должно было исключить проникновение наших кораблей, особенно подводных лодок, в Ботнический залив.

Вторую задачу намечалось выполнить путем уничтожения кораблей и судов подводными лодками и катерами, а также постановкой активных минных заграждений. Финское командование планировало поставить 79 активных и оборонительных минных заграждений общей численностью 1898 мин, что составляло около 80% от их общего запаса. Из этого количества в первые два дня после начала военных действии предусматривалось выставить в Финском заливе и в районе Аландских островов 38 заграждений — всего 1002 мины, на третий день — четыре заграждения, 170 мин, а остальные — по особому указанию. Минное оружие предполагалось использовать, главным образом, в оборонительных целях для создания минно-артиллерийских позиций (подчеркнуто мной. — М.С.). Для прикрытия побережья планировалось ставить минные заграждения с большой плотностью, а в радиусе наиболее эффективного действия огня своей береговой артиллерии — с малой» [106].

Зоны ответственности военно-морских флотов были разделены по 26-му меридиану (примерно 70 км к востоку от линии Хельсинки — Таллин), а именно: к востоку от меридиана действует финский флот, к западу — германский.

Из этого решения, в частности, следует, что мощная полоса минных заграждений в устье Финского залива, наглухо закрывшая выход Краснознаменного Балтфлота в Балтику, была очень выгодна немцам — они избавились от угрозы появления вражеского флота у немецких городов и портов Балтийского моря. Финнов же это оставляло один на один с огромным советским флотом (на борту только двух линкоров — «Марат» и «Октябрьская революция» — было 24 дальнобойных 305-мм орудия). И только абсолютная беспомощность командования КБФ спасла в дальнейшем южное побережье Финляндии от разрушения огнем морских орудий...

Для минирования выходов из Финского залива немцы в период с 12 по 19 июня перебазировали в шхеры финского побережья в районах Турку и Порккала-Удд отряд легких кораблей. В его состав входили:

— 6 минных заградителей;

— 18 торпедных катеров;

— 12 катерных тральщиков (этот термин означает самый малый из трех классов минных тральщиков), а также 4 буксира и несколько вспомогательных судов.

Кроме торпедных катеров и одного минного заградителя («Брюммер», который до захвата немцами числился в составе норвежского ВМФ под названием «Альбатрос») все суда представляли собой переоборудованные корабли грузового и пассажирского флота. Такими силами немцы начали (и успешно для них завершили) операцию по блокированию Балтфлота (уже переведенного с 19 июня на режим Оперативной готовности №2), причем буквально в районе его главной базы (Таллин).

«16— 19 июня 1941 г. отряд кораблей германского флота, предназначенный для действий из финских военно-морских баз, прибыл в Хельсинки и Турку. Командующие германскими и финскими силами действовали самостоятельно и не были подчинены друг другу (подчеркнуто мной. — М.С.). Взаимодействие для достижения единой оперативной цели обеспечивалось путем их договоренности между собой. На основании согласованных решений своих командующих штабы разрабатывали соответствующие оперативные документы. Обмен ими производился только лишь по вопросам, касавшимся безопасности плавания (границ минированных районов, опознавательных сигналов, навигационных знаков и др.).

Минные заградители получили приказ об окончательной подготовке к боевым действиям 19 июня, а 21 июня пришел условный сигнал на проведение активной минно-заградительной операции. Постановка мин началась в 23.30 21 июня.

Группа минных заградителей «Норд» (три заградителя) под охраной 6 катерных тральщиков и 4 торпедных катеров поставила в несколько приемов заграждения между островом Бенгтшер и мысом Тахкуна (остров Хиума). Вслед за этим в условиях светлой белой ночи германские корабли прошли всего в 3,5 км от берега острова Хиума на северо-восток для продолжения минных постановок. В 02.21 их атаковали пулеметным огнем два советских самолета. Германские корабли открыли безрезультатный огонь, но одна летающая лодка продолжала преследовать соединение... В 03.00 соединение вошло в Финские шхеры и стало на новой, хорошо замаскированной якорной стоянке.

Минная группа «Кобра» (три заградителя) под охраной 5 катерных тральщиков и 6 торпедных катеров поставила заграждения к северу от мыса Пакринем... Во время постановки мин советские береговые наблюдательные посты несколько раз запрашивали германские корабли светом азбукой Морзе. Они не отвечали, но «Kaiser» зажег якорные огни. Ввиду движения советских судов заграждения поставили с некоторым отклонением от первоначального плана, после чего германские корабли без каких-либо помех вернулись в шхеры Финляндии...

... Далее минные постановки продолжались еженощно. В частности, 24 июня постановкой донных мин севернее маяка Тахкуна был перекрыт остававшийся еще свободным для больших кораблей проход вдоль северного берега острова Хиума (Даго)... Таким образом, противник в течение только первых трех дней войны создал минную угрозу у выходов из баз и на основных морских сообщениях КБФ, израсходовав в общей сложности 1060 якорных ударных и около 160 донных неконтактных мин» [106].

Упомянутые выше маяки, острова и мысы, если отмстить их на географической карте, выстраиваются в несколько линий минных заграждений, пересекающих вход в Финский залив в меридиональном (с севера на юг) направлении, примерно в полосе от Ханко — остров Хиума до Поркалла — Таллин. Упомянутая в судовых журналах немецких судов ночная атака двух советских самолетов находит свое подтверждение и в советских источниках. Так, адмирал В.Ф. Трибуц (в годы войны — командующий КБФ) в своих мемуарах пишет: «...в 3 часа 30 минут старший лейтенант Трунов и лейтенант Пучков из 44-й авиационной эскадрильи, проводя на самолетах МБР-2 разведку, обнаружили неизвестные корабли, маневрирующие в Финском заливе. Снизившись до 600 метров, самолеты взяли на них курс, но были встречены зенитным огнем. Как позже выяснилось, это были вражеские надводные корабли, производившие минные постановки» [195].

Кажущаяся разница во времени объясняется тем, что немцы делали записи в судовом журнале по берлинскому времени, на час отличающемуся от московского.

С постановкой собственных минных заграждений на входе в Финский залив Балтфлот отстал от противника примерно на одни сутки. Разумеется, отстал не от избытка миролюбия и не от пресловутого «доверия к подписанному немцами пакту о ненападении». Командование флота ставило вопрос о немедленном начале минных постановок еще 19 июня, но разрешения из Москвы не поступило. Об этом практически в одних выражениях пишут в своих мемуарах и бывший нарком ВМФ Н.Г.Кузнецов, и бывший начальник штаба КБФ Ю.А.Пантелеев: «...Помнится, балтийцы просили это (начать минные постановки. — М.С.) еще раньше, когда перешли на готовность № 2, то есть 19 июня. Но я не мог такого позволить это выходило за рамки моих прав. Поэтому на Балтике этот приказ получили в 6 часов 30 минут 22 июня... Затем было дано дополнительное приказание: «Ставить мины круглосуточно, использовать все что можно: эсминцы и другие корабли». Помнится, Л.М. Галлер лично звонил в Таллин и просил ускорить эту операцию: ведь нужно было выставить несколько тысяч мин...» [192].

«... Некоторое время спустя я разговаривал по ВЧ с заместителем Наркома ВМФ адмиралом Л.М. Галлером

— Товарищ Пантелеев! Надо принять все меры к быстрой постановке мин заграждения... Пожалуйста, доложите об этом комфлоту.

— Есть! Доложу!— сказал я и не сдержался: Лев Михайлович, сколько раз мы просили разрешения начать минные постановки! Но нам отказывали. А теперь торопят со всех сторон, будто мы сами ничего не понимаем...

Галлер меня перебил:

— Послушайте, голубчик, не будем сейчас вдаваться в подробности. Это потом, а сейчас я вас убедительно прошу доложить комфлоту и быстрее действовать...» [238].

Действовать начали быстро и решительно. В тот же день, 22 июня 1941 года, командование Балтфлота отдало командиру 2-й бригады подводных лодок такой приказ:

«1. Противник использует Балтийское море для своих военных перевозок; боевые корабли противника появились в юго-западных водах Финляндии. Сведения о минных постановках имеются только в районе банки Глотова.

2. Ваша задача: развернув лодки в средней и северной частях, топить все корабли противника по праву неограниченной подводной войны (подчеркнуто мной. — М.С.) [247].

Остается только отметить, что государственная принадлежность «кораблей противника», которые предстояло «топить по праву неограниченной подводной войны», в этом приказе никак не обозначена.


Глава 3.2 «БОЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ НАЧАЛИ НЕМЦЫ...»


«Командующим 14-й, 7-й и 23-й армиями, командирам 19-го СК и 50-го СК.

На рассвете 22 июня немцами началась бомбежка Севастополя, Либавы, Виндавы. Начались боевые действия [в] районе Кристынополь Киевского военного округа и границах Прибалтийского ОВО. Боевые действия начали немцы...» [196].

С этой директивы Военного совета для войск Ленинградского округа началась война. Примечательно, что совершенно очевидный для современного читателя факт («боевые действия начали немцы») не был столь заурядным для современников событий. Видимо, поэтому ВС округа счел нужным специально его подчеркнуть...

В первые дни войны войска Ленинградского округа оказались в особом положении. От начавших боевые действия немцев их отделяла 400-километровая полоса территории, находившейся в зоне ответственности Прибалтийского ОВО. Это обстоятельство позволило провести мобилизацию и оперативное развертывание Северного фронта в плановом, «штатном» режиме. В 10.45 22 июня в штабы армий был отправлен приказ того самого содержания, которого до начала артиллерийской канонады на границе так и не дождались армии Прибалтийского, Западного, Киевского округов: «Ввести в действие план прикрытия немедленно». Все планы прикрытия мобилизации и развертывания приграничных округов (в том числе и план прикрытия ЛенВО) предполагали активные действия авиации по сопредельной территории. Но так как утром 22 июня вопрос о способе и масштабе ведения «активной обороны» на финской границе еще не был решен, то следом затребованием ввести в действие план прикрытия шла следующая фраза: «Переход и перелет границы до особых указаний не производить» [197].

Не встречая вооруженного противодействия, войска округа (фронта) действовали вполне слаженно и четко.

Оперсводка № 01 штаба 23-й армии сообщает, что уже к 19.40 22 июня стрелковые корпуса армии (19-й СК и 50-й СК) «заняли район прикрытия согласно плана» [198]. В 22.00 22 июня подписана оперсводка № 01 штаба Северного фронта: «Войска Северного фронта занимают свои районы [по] плану прикрытия и приступили к отмобилизованию по МП-41 (мобилизационный план 41-го года. — М.С.)... 1-я тд следует по ж/д на ст. Алакуртти, к 20.00 прибыло два эшелона... Полуостров Ханко. Части в боевой готовности. Семьи военнослужащих эвакуируются 22 июня в 18.00 теплоходом «Иосиф Сталин»... Нарушения границы наземными частями в течение дня на фронте 7-й и 23-й армий не отмечалось» [199].

В тот же день, 22 июня, пришли в движение и главные ударные соединения Северного фронта: 1-й и 10-й мехкорпуса. Первый по счету боевой приказ (без номера, написан от руки) командир 10-го МК генерал-майор И.Г.Лазарев отдал в 8.50 22 июня: «Поднять части и привести в боевую готовность. Быть готовым к выступлению» [200]. Следующий приказ того же дня (без номера и без указания точного времени): «После истечения срока боеготовности частей в ночь на 23.6.41. подготовиться к выступлению. Ориентировочно район к-хи [кирхи] Хейниоки» [201 ]. Странно, но этот приказ еще содержал указание: «Огнеприпасы на руки не выдавать».

Но уже в 23.10 22 июня командир корпуса приказал «укомплектовать боевые машины положенными боеприпасами. Стрелкам выдать на руки».

К вечеру 23 июня соединения 10-го МК (21-я и 24-я танковые дивизии, 198-я моторизованная дивизия) вышли из пунктов предвоенной дислокации и сосредоточились на южных окраинах Ленинграда. В ночь с 23-го на 24 июня огромный, грохочущий и изрядно дымяший «железный поток» 10-го мехкорпуса (по состоянию на 1 июня 1941 г. в корпусе числилось 469 исправных танков, 86 бронемашин, 34 гусеничных тягача, 1090 автомашин, 450 мотоциклов) прошел через Ленинград на север в сторону Выборга [202]. Дивизии корпуса имели задачу выйти в район ст. Кямяря, п. Хейниоки, п. Муола, ст. Тали (см. карту № 6).

В штаб 1-го мехкорпуса первое по счету боевое распоряжение (б/н) поступило в 10.50 22 июня: «Комвойсками приказал 3-ю тд и 163-ю мсд поднять и подготовить к выступлению. Время выступления и маршрут будет дан дополнительно» [203]. В 14.15 22 июня командир корпуса генерал-майор М.Л. Чернавский отдал боевое распоряжение № 1: «Командирам 3-й тд, 163-й мсд, 5-го мцп (мотоциклетный полк). Подготовить части в полную боевую готовность. Части рассредоточить в укрытых местах своих лагерей и принять все меры охранения. Готовность к выступлению постоянная...» [204]. Наконец, в 22.11 22 июня дивизии 1-го мехкорпуса получили приказ начать немедленно марш по маршруту Псков — Луга — Красиогвардейск (Гатчина) и к утру 24 июня сосредоточиться в районе южных пригородов Ленинграда (Пушкин, Пулково). Все это вполне соответствовало всем известным предвоенным планам, в соответствии с которыми 1-й МК как главный резерв командования фронта сосредотачивался южнее Ленинграда.

Однако внимательное знакомство с оригиналами документов позволяет обнаружить и нечто новое. Так, боевой приказ (б/н) на выдвижение 163-й моторизованной дивизии, подписанный командиром 1 -го М К в 22.05 22 июня, напечатан на оборотной стороне топографической карты [205]. Возможно, в штабе корпуса не нашлось на тот момент чистого листа писчей бумаги, а счет времени шел уже на часы и минуты. Для первого дня войны, начавшейся отнюдь не по планам советского командования, в этом ничего удивительного нет. Примечательно другое: в штабе мехкорпуса, дислоцированного в районе Пскова, «под рукой» оказалась не топографическая карта Псковской области, и не карта соседней Латвии, и даже не карта вражеской Германии, а топографическая карта... Финляндии. Этими картами 163-я мд была обеспечена в избытке. На обратной стороне листов топографической карты южной Финляндии отпечатаны приказ о паролях и отзывах на 24 июня [206], распоряжение командира дивизии об усилении разведбата взводом танков БТ-5 от 24.00 24 июня [207], докладная записка об обстоятельствах аварии бронемашины «БА-20» от 26 июня...

Нарушая хронологию изложения событий, сразу же отмстим, что на фронт войны с «белофиннами» 163-я мд так никогда и не попала. 30 июня 1941 г., в связи с катастрофической обстановкой, сложившейся в полосе Северо-Западного фронта после форсирования немцами Западной Двины (Даугавы), 1-й мехкорпус был из состава Северного фронта исключен и переброшен в новый (а фактически — старый, исходный) район Пскова — Острова, навстречу наступающим частям 4-й танковой группы вермахта. Для войны с немецко-фашистскими захватчиками на своей территории довоенные планы и довоенные карты уже не годились. Более того, они стали опасным «вещдоком». Поэтому 29 июня начальник оперативного отдела штаба Северного фронта генерал-майор Тихомиров отдает следующее распоряжение начальнику штаба 1-го мехкорпуса полковнику Лиморенко: «Имеющиеся в корпусе карты с собой не брать. Выслать одну машину 1,5 т за получением новых наборов карт» [208].

Получив это указание, полковник Лимаренко в 23.20 29 июня отдал следующий приказ своим подчиненным: «Немедленно в штаб корпуса командирам 3-й тд и 163-й мcд выслать по одной машине и по одному представителю для поездки в штаб Северного фронта для получения карт. Ранее полученные карты, все без исключения (подчеркнуто мной. — М.С.), подготовить к сдаче и сдать непосредственно на склад карт в Ленинграде» [209]. Сдать «все без исключения» так и не удалось. Уже после фактического разгрома 163-й мд, 31 июля 1941 г., список оперативных дежурных по управлению 163-й мд выполнен опять же на обороте карты Финляндии... [210].

Вернемся теперь в 23 июня 1941 г. Максимальная протяженность маршрута частей 1-го МК на марше к Гатчине составляла 200—250 км. Для гусеничных машин (танков, артиллерийских тягачей) марш такой протяженности представляет большую и трудную задачу. Трудную, но вполне решаемую. Как выше уже было упомянуто, 56-й танковый корпус Манштейна прошел 300 км от границы до Даугавпилса (Двинска) за четыре дня. Примерно такой же по протяженности рейд совершил от границы до Даугавы и 41-й танковый корпус Рейнгардта (см. карту № 8). Причем немцы не просто маршировали, а (как все еще принято считать) «преодолевали ожесточенное сопротивление частей Красной Армии».

Соединения 1-го МК (3-я танковая и 163-я моторизованная дивизии), не встречая ни малейшего противодействия со стороны наземного или воздушного противника, вышли в район Красногвардейска (Гатчины) за двое суток, но с огромными «потерями». Сбор отставших на марше колесных и гусеничных машин продолжался еше несколько дней. Судя по оперативной сводке № 7 штаба 3-й тд, даже к 28 июня из 337 танков дивизии в исправном состоянии в районе сосредоточения находилось всего 255 единиц. Из 40 тяжелых трехбашенных танков Т-28 отстали на марше по причине «горения фрикционов» 17 машин [211]. Лишь к 1.00 30 июня (оперативная сводка №11) число исправных танков выросло до 278 [212]. Если у танков могли «сгореть фрикционы», то потери личного состава в ходе марша в глубочайшем тылу не имеют никакого объяснения.

Тем не менее, по документам штаба 3-й тд в дивизии на 28 июня числилось всего 7359 человек (начсостав — 665, младший начсостав — 1147, рядовых — 5547) [213]. Это очень странные цифры. По штату в танковой дивизии должно было быть 10941 чел. личного состава. Уже к 1 июня 1941 г. укомплектованность 1-го МК личным составом составляла 87% [214]. После 1 июня части и соединения западных округов пополнились личным составом в рамках так называемых БУС («большие учебные сборы»), т.е. скрытой мобилизации. 23 июня мобилизация в Советском Союзе стала открытой и всеобщей, и войска Ленинградского округа (Северного фронта) были в целом пополнены мобилизованными резервистами до штатных норм.

Никаких пояснений по поводу того, что численность личного состава 3-й тд к 28 июня составляла (еше? уже?) 67% от штатных норм, в документах штаба дивизии не обнаруживается. Некоторое же представление о том, как происходил марш частей 1-го мехкорпуса можно получить из приказа, подписанного командиром и начштаба корпуса после 25 июня (точная дата в документе не указана): «Сосредоточение соединений корпуса, произведенное из Пскова в район Красногвардейска, показало, что штабы соединений и частей не умеют организовывать, обеспечивать, регулировать марш и управлять им. Командиры частей и подразделений не командуют колоннами, не организуют их боевого обеспечения, технического замыкания, эвакуации и восстановления отставшей и аварийной материальной части. Движение колонн происходит неорганизованно и стихийно. Пунктов сбора аварийных машин не назначают. Командный состав подразделениями на марше не руководит. Командиры машин шоферами не управляют, машины двигаются и останавливаются как хотят. Дисциплина марша отсутствует совершенно. Сигнальных флагов на машинах нет. Колонны не управляемы, машины не имеют своих постоянных мест в колоннах...» [215].

Трудно поверить, что речь в приказе идет о первом по номеру и времени формирования мехкорпусе Красной Армии, созданном на базе 13-й и 20-й Краснознаменных танковых бригад, «ветеранов» первой финской войны. По укомплектованности танками, бронемашинами, тягачами и автомобилями 1-й МК входил в «пятерку» лучших мехкорпусов РККА. В сентябре 1940 г. корпус участвовал в крупных учениях, в ходе которых танковые части корпуса в течение 7 дней совершали марши, форсировали реку Великая и затем успешно прорвались в оперативную глубину обороны условного «противника»...

Впрочем, несравненно более значимым было направление движения, а не его темп и организованность. Дальнейшие события (когда буквально через несколько дней после сосредоточения в районе Гатчины части 1-го МК двинулись назад, ко Пскову и Острову) показали, что если бы темп марша был нулевым, то для пользы дела это было бы еще лучше. Тогда же, в первые дни войны, командование Северного фронта продолжало с упорством заведенной «музыкальной шкатулки» исполнять пункт за пунктом предвоенный оперативный план. Прорыв немецких танковых дивизий к Шяуляю, Каунасу и Вильнюсу не оказал никакого видимого влияния на решения и действия советского командования в Ленинграде. Да и трудно сказать — знало ли командование Северного фронта о катастрофическом развитии событий в полосе Северо-Западного фронта (Прибалтийского военного округа).

С позиций сегодняшнего дня вопрос этот звучит дико, и тем не менее — 24 июня, на третий день войны штаб Северного фронта отдал боевое распоряжение № 5. Пункт 3 этого документа воспринимается сегодня только как образец «кладбищенского» юмора: «Опыт первых дней войны показал, что в борьбе с немцами огромную роль играет инициатива комсостава. Благодаря проявленной инициативе удалось остановить наступление немецких войск на западном и юго-западном фронтах, за исключением одного участка, где немцам удалось продвинуться до 20 км, благодаря огромному превосходству в силах» [223].

Повторим еще раз — это не текст передовицы из районной многотиражки. Это боевое распоряжение штаба фронта.

Документ с грифом «сов. секретно», которым командиры армий, корпусов и дивизий должны были руководствоваться в своих практических действиях. Стоит отметить и то, что документ этот появился, вероятно, в ходе определенной борьбы мнений. От руки (предположительно — заместителем начштаба фронта, генерал-майором Тихомировым) внесено два красноречивых исправления. После слов «удалось остановить» от руки вписано: «почти повсеместно».

Слова «за исключением одного участка» зачеркнуты и вписано: «на отдельных участках». Но и с этой правкой картина трагических событий на западных границах была искажена до неузнаваемости. Утешая (или обманывая) себя и своих подчиненных, командование Северного фронта продолжало отрабатывать пункт за пунктом уже безнадежно устаревший предвоенный оперативный план.

Не успела еше 163-я моторизованная дивизия сосредоточиться в районе Гатчины, как из штаба Северного фронта поступило (в 14.30 24 июня) боевое распоряжение №5: «В 17.00 24.6.41. дивизии выступить из занимаемого района и сосредоточиться в районе Сями, Педрисе, Раквере. По прибытии в указанный район установить наблюдение за Финским заливом по северному берегу Эстонской ССР. Основная задана — не допустить высадки морского и воздушного десанта на этом участке» [216]. Еше раньше, 22 июня (время в директиве не указано), 191-я стрелковая дивизия, входящая в состав резервов командования Северного фронта, получила приказ «немедленно выступить походом и занять для обороны участок южного побережья Финского залива от Нарвы до порта Кунда» [217]. Предусмотренная в довоенном Плане прикрытия Ленинградского округа — и ставшая совершенно абсурдной в реально сложившейся ситуации — оборона эстонского побережья от «морских десантов противника» продолжилась и дальше.

В 5 часов утра 26 июня боевым распоряжением № 8 штаба С.ф. бронепоезд № 60 был отправлен на участок Нарва — Таллин [218]. 26 июня в 7.45 командир 1-го МК получил боевое распоряжение № 8 штаба СФ, в соответствии с которым ставилась задача «один танковый батальон «Т-26» отправить в Эстонскую ССР на станцию Типа (между Раквере и Таллином. —М.С.) [219]. Приказ был выполнен, и в 10.40 27 июня 3-й танковый батальон 25-го танкового полка (163-й мд) был отправлен по ж/д на ст. Тапа [220].

Следует, правда, уточнить, что не все эти приказы о переброске частей Северного фронта с пассивного участка (южные пригороды Ленинграда) на еще более пассивный (северное побережье Эстонии) были выполнены. Так, уже в 0.15 25 июня в 163-ю мотодивизию через делегата связи от штаба С.ф. майора Добровольского (на листке бумаги размером с коробку папирос, написано от руки) поступило новое распоряжение начальника штаба фронта: «Командиру 163-й мcд. Командующий фронтом приказал приостановить движение. Районах остановки части замаскировать и обеспечить их поворот» (подчеркнуто в тексте. — М.С.) [221]. Куда именно предстояло поворачивать, никто еще не знал. 25 июня командир 163-й мд отдал своим подчиненным следующий приказ: «Всем частям срочно составить приказы проекты на марш. Пункты марша не проставлять, так как будут указаны дополнительно... Все возимое имущество, боеприпасы и вооружение на ночь загружать на машины» [222].


В то время как на южном участке гигантского по протяженности Северного фронта происходили эти лихорадочные перестроения, на заполярном Севере, за тысячу километров от Ленинграда, грохотали орудийные залпы настоящей войны. Правда, пока еще орудия были зенитными, а война шла в воздухе и на море, но не на земле.

Судя по «Хронике Великой Отечественной войны на Северном морском театре» (многотомное документальное описание боевых действий флота, составленное в 1945—1949 гг. Историческим отделом наркомата ВМФ), впервые немецкие самолеты-разведчики были обстреляны зенитной артиллерией Главной базы Северного флота (Полярный — Мурманск) в 20.50 18 июня [224]. В тот же день над Кандалакшей был зафиксирован пролет трех неизвестных самолетов. 19 июня в 11.32 зенитные батареи открыли огонь по немецкому разведывательному «Юнкерсу-88», который на большой высоте (7500 м) прошел над Главной базой. Было израсходовано 240 снарядов, увы, безрезультатно. 20 июня в 16.45 неизвестный самолет появился в небе над Североморском и был также безрезультатно обстрелян зенитной артиллерией Северного флота. Стоит отметить, что никаких следов пресловутого «приказа Сталина, запретившего сбивать немецкие самолеты-разведчики» в документах и реально состоявшихся событиях не обнаруживается. По самолетам-нарушителям вели массированный огонь (всего в составе ПВО Северного флота было 17 четырехорудийных 76-мм зенитных батарей), а если и не сбили, то отнюдь не по причине излишнего миролюбия...

22 июня в 10.35 утра Военный совет Северного флота получил приказ наркома ВМФ: «Выслать подводные лодки в район Вардё включительно до маяка Вайдагубский с задачей вести неограниченную войну против транспортов и боевых кораблей, не допуская их в Варангер-фьорд» [224] (см. карту № 9). Таким образом перед Северным флотом была поставлена задача начать боевые действия в территориальных водах оккупированной немцами Норвегии. Вечером в 18.50 22 июня поступила новая директива наркома ВМФ № 7/27, в которой задачи формулировались еще более решительно:

«1. Продолжать уничтожение авиации противника совместными с армией ударами и уничтожение транспортов в Варангер-фиорде подлодками.

2. При малейшем признаке движения уничтожать транспорта в Петсамо огнем миноносцев и батарей и совместными с армией ударами авиации. Миноносцам вести огонь из Кутовая.

3. Запретить использование противником островов Айновские огнем полевых батарей» [225].

23 июня в директивах из Москвы были введены некоторые ограничения на действия флота в норвежских водах: «Заместитель Народного Комиссара ВМФ адмирал Исаков приказал ВС СФ свою авиацию дальше Петсамо и Вардё не высылать, а в Порсангер-фьорде и Тана-фьорде разрешил использовать не больше двух подлодок; остальные подводные лодки должны были запирать вход в Варангер-фьорд и прикрывать подходы к Кольскому заливу и Горлу Белого моря» (см. карту № 9).

В тот же день (23 июня) был еще раз подтвержден запрет на открытие боевых действий против Финляндии: «Народный Комиссар ВМФ дал директиву Военному совету Северного флота по приказанию Ставки Главного командования впредь до особого распоряжения против Финляндии никаких боевых действий не пр»изводить» [224].

Судя по мемуарам бывшего наркома ВМФ, этому решению предшествовала горячая дискуссия: «22 июня на нашей сухопутной границе с Финляндией было сравнительно спокойно. Однако немецкая авиация уже в тот день бомбила корабли и аэродромы Северного флота. Поздно вечером 22 июня я долго разговаривал по телефону с командующим флотом контр-адмиралом А. Г. Головко. «Глупое положение: нас бомбят, а мы считаем Финляндию невоюющей стороной!» горячился Арсений Григорьевич. «Но ведь против вас действует пока лишь немецкая авиация, к тому же с норвежских аэродромов», — пояснил я...» [192].

Немецкая авиация продолжала вести усиленную воздушную разведку в районе Главной базы Северного флота.

«С 4.50 по 19.30 авиация противника производила одиночные и групповые налеты на ГБ СФ и побережье Мотовского и Кольского заливов, п-овов Средний и Рыбачий. При этом были сброшены две бомбы в районе ГБ Полярное, две в Мурманске и одна—в районе Ура губы, некоторые бомбы были замедленного действия. В 5.48 в проливе Перейма два самолета противника сбросили по нашему буксиру две бомбы, упавшие за его кормой...

Самолеты противника обстреливались зенитным пулеметным огнем и атаковывались нашей истребительной авиацией... Командующий Северным флотом указал командирам частей, что в течение 22—23 июня ряд кораблей обстрелял свои самолеты. СКА «МО» обстреляли свой «И-15», преследовавший самолет противника, эсминцы «Куйбышев» и «Урицкий» обстреляли свой «СБ», несмотря на оповещение. Командующий Северным флотом приказал действовать смело, решительно, без нервозности. ...» [224].

Приступили к активным боевым действиям и ВВС Северного флота. Так, 23 июня девять бомбардировщиков СБ из состава 72-го САП (смешанный авиаполк) совершили боевой вылет на разведку и бомбардировку аэродрома Хебуктен (рядом с норвежским городом Киркенес). Правда, аэродром они из-за низкой облачности не обнаружили. На следующий день бомбардировщики 72-го авиаполка аэродром Хебуктен нашли: судя по записям в ЖБД Северного флота, на аэродроме после бомбового удара «наблюдался пожар», а по данным радиоразведки флота, «в 18—53 радиостанция Киркенес оповестила свои самолеты о повреждении аэродрома». При возвращении с задания один СБ был сбит немецкими истребителями. Это была первая потеря в небе Заполярья.

В тот же день, 24 июня, была одержана и первая победа: старший лейтенант Б. Сафонов (будущий лучший ас Заполярного неба) на истребителе И-16 в 19.40 сбил немецкий «Юнкерс-88» из состава бомбардировочной группы люфтваффе KG-30. Не исключено, что был сбит и еще один бомбардировщик противника: лейтенант Рогожин на И-16 в районе острова Кильдин атаковал «юнкерс», который затем скрылся в облаках. В тот же день на аэродроме Хебуктен после выполнения боевого задания разбился Ju-88 (бортовой номер 2342, по принятой в люфтваффе количественной оценке — «поврежден на 65%»). Возможно, неудачная посадка была вызвана повреждениями самолета после боя с советским истребителем [224, 226].

В оперативной сводке №06 штаба Северного фронта (не пугать с флотом) от 10.00 25 июня события третьего дня войны в Заполярье описаны следующим образом: «В период с 12.30 24 июня противник совершил ряд налетов на Мурманск, Шангуй, Териверка, м.Мишуков группами от одного до пяти бомбардировщиков. Потерь и разрушений нет. Нашей ЗА (зенитная артиллерия) и авиацией Северного флота сбито три самолета...» [248].

Завершая короткий обзор событий первых дней войны на Северном фронте, вернемся теперь к главной теме, к событиям советско-финляндского противостояния. Строго говоря, «событий» (если понимать под этим словом активные боевые действия сторон) почти не было.

На сухопутном фронте их не было вовсе. Уже в первой по счету директиве Военного совета Северного фронта содержалось вполне конкретное указание: «Границу с Фшыяндией не переходить и не перелетать. Нарушителей уничтожать на своей территории» [227]. С другой стороны, начиная с 22 июня 1941 г. слово «противник» (неотъемлемо присутствующее практически в каждом приказе, оперативной сводке, донесении и т.д.) или по умолчании относится к соседу за советско-финской границей, или же прямо и ясно включает в себя и финскую армию. Например, в боевом приказе № 01 штаба 23-й армии, подписанном в 16.30 23 июня 1941 г., читаем:

«1. Противник (финская и германская армии) группируются на территории Финляндии до одной пехотной дивизии на Петрозаводском и до семи пехотных дивизий на Выборгском направлениях.

2. 23-я армия имеет задачей, обороняя укрепления вдоль госграницы, Кексгольмский и Выборгский укрепрайоны, прочно удерживать их и не допустить вторжения противника на нашу территорию» [228].

Еще более удивительная фраза обнаруживается в журнале боевых действий 23-й армии. Теоретически этот документ должен был вестись непосредственно во время описываемых в нем событий. Практически же — и особенно в обстановке катастрофического разгрома первых недель войны — записи в ЖБД часто делались задним числом или даже людьми, не бывшими свидетелями и участниками описываемых боевых действий. Так, например, ЖБД Западного фронта с описанием событий первых дней войны подписан генерал-лейтенантом Маландиным, который первую неделю войны провел в Москве и лишь после разгрома фронта и ареста высшего комсостава приступил к исполнению обязанностей заместителя начштаба фактически заново созданного Западного фронта [229]. Судьба 23-й армии Северного фронта не была столь трагична, а в июне 41-го штаб армии действовал в обстановке всего лишь «приближенной к боевой». Поэтому достаточно трудно предположить — когда же была сделана запись, датированная 23 июня, которая гласит: «Нарушив мирный договор, войной против СССР выступила также и Финляндия» [230].

Это очень странная запись. Даже не вдаваясь в дискуссию о том, какая из сторон «пошла войной» на другую, нарушив при этом мирный договор, можно однозначно констатировать, что для 23 июня 1941 г. эта фраза сильно опережала реальные события. Оперативные сводки штаба 23-й армии, 10-го и 1-го мехкорпусов с монотонным постоянством сообщают о том, что «встреч с наземным и воздушным противником не было, потерь нет». Сообщение же о том, что «Рюти объявил Финляндию в состоянии войны с Советским Союзом», полетело из штаба в штаб ранним утром 27 июня, т.е. даже с фактическим опозданием на один день. Первая запись о реальных боевых действиях на фронте 23-й армии («в течение дня и ночи 29.6 противник группами от роты до батальона пытался проникнуть через госграницу») появилась еше через два дня [231].

Скорее всего, загадочная запись от 23 июня была сделана в ЖБД 23-й армии задним числом, но и в этом случае она достаточно наглядно свидетельствует об общем настрое командного состава Северного фронта: Финляндия безоговорочно считалась «противником», начало войны с которым есть лишь вопрос времени. Разумеется, подобные «настроения» возникли не только (и не столько) в Ленинграде, но и в Москве. И здесь мы должны согласиться с профессором В.Н. Барышниковым в том, что «в СССР безальтернативно отнесли Финляндию к одному из равных участников немецкой коалиции в войне против Советского Союза».

Один из немногих представителей высшего военно-политического руководства СССР, остановивший в своих мемуарах внимание на событиях начала 2-й советско-финской войны, бывший нарком ВМФ Н.Г. Кузнецов неоднократно использует такие фразы:

«...Несмотря на мирный договор, заключенный с Финляндией в марте 1940 года, мы не обольщали себя надеждой, что правительство Рюти будет добрым соседом... Зная многочисленные факты, мы не сомневались: если Финляндия не вступила в войну против нас одновременно с Германией 22 июня, то только из тактических соображений...»

Практически те же мысли и настроения выразил в своих опубликованных в 1968 г. воспоминаниях бывший командующий Северным фронтом (Ленинградским ВО) М.М. Попов: «Трудно было найти причину того, что ни немцы, ни финны не начали сразу же наступление одновременно с развертыванием боевых действий на западных границах нашей страны» [194].

Примечательно, что даже Берлин вынужден был занять не столь «безальтернативную» позицию. Как известно, Гитлер в своем радиообрашении в 6 часов утра 22 июня 1941 г. в целях очевидно провокационных заявил: «...Сотрудничая со своими финскими товарищами, соратники победителей Нарвика держат берега Ледовитого океана. Германские дивизии под командованием победителя Норвегии охраняют финляндскую землю вместе с героями финляндских битв за освобождение, действующими под руководством своего маршала...» [121].

Эта декларация вызвала возмущение в Хельсинки и недоуменные вопросы в Лондоне и Вашингтоне. В результате Риббентроп на встрече с иностранными журналистами вынужден был фактически дезавуировать заявление Гитлера. В изложении самого маршала Маннергейма события развивались так: «Поскольку Финляндия не обязывалась вступать в войну вместе с немцами, и это обстоятельство мы неоднократно подчеркивали, у Гитлера не было никакого права на такое одностороннее заявление. Не могу удержаться от мысли, что такой поступок преследовал цель поставить Финляндию перед свершившимся фактом, что вынудило бы русских на нападение, но, с другой стороны, я уверен, что русские в любом случае вряд ли бы отказались от нападения на Финляндию...

... Чтобы разъяснить позицию Финляндии, министерство иностранных дел в тот же день разослало нашим заграничным представителям, в том числе работавшим в Москве и Берлине, циркулярную телеграмму, где указало, что Финляндия желает остаться на позиции нейтралитета, но будет защищаться, если на нее нападет Советский Союз. Это заявление повторили спустя два дня еще раз в предназначенном для посольств информационном бюллетене. Наше заявление было принято во внимание и в Германии, судя по замечанию, прозвучавшему на пресс-конференции на Вильгельмштрассе, в котором было сказано, что нашу позицию не поняли и что поэтому Финляндию следует впредь считать нейтральной страной. Министр иностранных дел Англии, выступая в парламенте, заявил, что Англия считает Финляндию нейтральной (подчеркнуто мной. — М.С.) и что, насколько известно, в отношениях Финляндии и Советского Союза не произошло никаких изменений...» [22].


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 ]

предыдущая                     целиком                     следующая