05 Dec 2016 Mon 19:36 - Москва Торонто - 05 Dec 2016 Mon 12:36   

А они могли стать только хуже, так как после окончательного разгрома гитлеровской Германии Сталин, с одной стороны, перестал бы нуждаться в помощи союзников, а значит, и сдерживать свои аппетиты в соответствии с их рекомендациями, с другой — смог бы сосредоточить на финском фронте подавляющую военную мощь.

К сожалению, эта простая логика не была своевременно осознана финским руководством. Переговоры в Москве, которые 27—29 марта вели Паасикиви и министр иностранных дел Энкель, закончились полным провалом. Молотов настаивал на «шести пунктах» и конкретизировал два из них: изгнание и/или интернирование немецких войск в Финляндии должно было быть завершено до конца апреля, а размер репараций был определен в 600 млн. долларов.

Для того чтобы по достоинству оценить эту астрономическую цифру, достаточно вспомнить, что знаменитая американская «летающая крепость» (четырехмоторный стратегический бомбардировщик В-17) стоил «всего» 200—250 тыс. долларов. После двухнедельного обсуждения правительство и парламент Финляндии единодушно пришли к решению, которое 19 апреля через посла Коллонтай передали в Москву: «Принятие этих предложении, которые отчасти неосуществимы по техническим причинам, в значительной степени ослабило бы и нарушило бы те условия, при которых Финляндия может продолжать существовать как самостоятельное государство...» [364].

Это была ошибка, причем — как показали последующие события — ошибка очень дорогостоящая. Москва получила дополнительный пропагандистский «козырь», которым не преминула воспользоваться. 22 апреля в Наркомате иностранных дел СССР состоялась пресс-конференция, на которой выступил заместитель наркома Вышинский. То был образец демагогии, достойный как самого т. Вышинского, так и его Хозяина: «...Финское правительство в своих отношениях с немецкими фашистами зашло так далеко, что уже не может, да и не хочет, порвать с ними. Оно поставило свою страну на службу интересам гитлеровской Германии. Нынешнее финское правительство не хочет изгнать немецкие войска из Финляндии. Оно не хочет восстановления мирных отношений. Оно предпочитает оставить свою страну в вассальском подчинении гитлеровской Германии...» [364].

Из этого выступления можно было понять, что одна только любовь к Гитлеру и желание «служить интересам Германии» заставили правительство Финляндии отклонить бескорыстные предложения Советского Союза о «восстановлении мирных отношений». А настойчивая и жесткая критика «нынешнего финского правительства» давала основание предположить, что Сталин хотел бы увидеть (а еще лучше — привезти) в Хельсинки другое, «правильное» правительство.

С другой стороны, столь широкая огласка факта ведущихся переговоров привела к острому кризису в германо-финских взаимоотношениях. В середине марта была задержана поставка очередной партии вооружения, 13 апреля Германия прекратила отправку зерна, и 18 марта было введено полное эмбарго. В последних числах марта начальника финского Генштаба пригласили прибыть «для обмена информацией» в германскую Ставку. Как пишет в своих мемуарах Маниергейм, «тон выступления Кейтеля был таким, что генерал Хейнрихс встал и предложил продолжить беседу с глазу на глаз». До рукоприкладства на генеральском уровне дело не дошло, но позиция немецкого командования осталась непримиримой: поставки зерна и вооружения могут возобновиться лишь в том случае, если Финляндия даст официальные и публичные гарантии того, что не пойдет на заключение мира с СССР.

Если для Финляндии март 1944 года стал месяцем трагических ошибок, то Сталин мог по праву гордиться своей иезуитской хитростью. Никогда прежде его действия «на финском направлении» не были столь удачны. Он продемонстрировал своим ненавистным западным союзникам доброжелательную готовность учесть их мнения и пожелания даже в вопросе, касающемся прежде всего интересов СССР. Он продемонстрировал союзникам и всему миру факт состоявшихся переговоров и высокомерный отказ «нынешнего финского правительства от восстановления мирных отношений». Наконец, Сталину просто повезло — в Хельсинки явно переоценили свои силы и столь же явно недооценили серьезность намерений Москвы. Теперь осталось только дождаться оптимального момента для «окончательного решения финского вопроса». А то, что такой момент обязательно наступит, Сталин — на основании решений Тегеранской конференции — прекрасно знал.


На рассвете 6 июня 1944 г. началась крупнейшая десантная операция в мировой истории — высадка союзных войск в Нормандии. Масштаб событий превысил все, что ранее могло себе представить самое горячее воображение. 1200 боевых кораблей, 4126 десантных барж, 864 транспортных судна двинулись через Ла-Манш. Авиация союзников выполнила 6 июня 14 тыс. боевых вылетов. К вечеру на побережье было высажено — с моря и с воздуха — более 156 тыс. человек. К захваченным плацдармам буксировали два плавучих порта, по дну Ла-Манша был проложен бензинопровод, питающий горючим сотни, а затем и тысячи англо-американских танков, бронетранспортеров, самоходных орудий. Накануне «дня Д» стратегическая авиация союзников разрушила все мосты на реках Сена и Луара, лишив таким образом немецкое командование возможности перебросить танковые дивизии к району высадки.

Весь мир, затаив дыхание, ждал исхода грандиозного сражения...

9 июня 1944 г. грохот небывалой артиллерийской канонады известил о начале наступления Красной Армии на Карельском перешейке. Манйергейм пишет, что гром советских орудий был отчетливо слышен в его Ставке в Миккели, т.е. за 200 км от линии фронта. 3,5 тысячи орудий, поддержанных бомбовым ударом авиации, выполнившей 9 июня 1150 боевых вылетов, буквально смели с лица земли передний край обороны финской армии. Затем в образовавшийся на узком 15-километровом прибрежном участке прорыв хлынула лавина пехоты и танков. Даже по форме одежды (погоны вместо красноармейских петлиц) наступающая армия не была похожа на ту, что в декабре 1939 г. с винтовками наперевес начала наступление на «линию Маннергейма». Новая Красная Армия, вырастившая за три года страшной войны новые командные кадры, перевооруженная новым, во многом — лучшим в мире, советским и американским оружием, закаленная в боях и уверенная в своей несокрушимой мощи, двинулась в очередной «яростный поход».

На новой полосе укреплений, построенных на некотором удалении от линии фронта, замершего в сентябре 1941 г., финны развернули в двух эшелонах 5 пехотных дивизий (2, 3, 10,15, 18-я) и две бригады. По официальным советским данным, 21-я и 23-я армии Ленинградского фронта начали «Выборгскую наступательную операцию» в составе 15 стрелковых дивизий [9]. Таким образом, превосходство в численности пехоты было «всего лишь» 3-кратным. И это действительно, скромные цифры — если сравнивать их с завершающим этапом «зимней войны». Новая Красная Армия надеялась решить поставленную задачу не «заваливанием трупами», а решительным массированием танков, артиллерии и ударной авиации на направлениях главного удара.

В начале наступления на Карельском перешейке действовали одна (30-я Гвардейская) танковая бригада и 10 отдельных танковых и самоходно-артиллерийских полков (в общей сложности порядка 300 единиц бронетехники).

К концу месяца в сражении участвовало уже четыре танковые бригады (30, 1, 152, 220-я) и 15 отдельных полков. Отсутствие крупных танковых соединений (корпусов и танковых армий) было еще одной характерной особенностью Выборгской наступательной операции, свидетельствующей как раз о возросшем оперативном мастерстве советского командования. Условия местности, покрытой лесами, озерами и болотами, не позволяли осуществлять глубокие танковые прорывы, поэтому бронетехника отдельными частями была распределена по стрелковым соединениям, численность которых к концу июня возросла до 28 дивизий.

Количественное превосходство советской авиации было просто подавляющим. 13-я Воздушная армия, усиленная 113-й и 334-й бомбардировочными дивизиями, а также 2-й Гвардейский истребительный корпус ПВО имели в своем составе 489 истребителей, 346 штурмовиков Ил-2, 288 бомбардировщиков (Ил-4, Пе-2, Ту-2). Кроме того, в оперативное подчинение командования 13-й Воздушной армии были переданы части ВВС КБФ (порядка 200—220 боевых самолетов). В первые дни операции прикрыть с воздуха финские части могли лишь три истребительные группы (14 «Мессершмиттов» Bf-109G из LLv-24 на аэродроме Суулаярви, 18 «брюстеров» из LLv-26 на аэродроме Хейниоки, 16 «мессершмиттов» из LLv-34 на аэродроме Котка) обшей численностью в 48 истребителей [52].

В дальнейшем в боях на Карельском перешейке приняла участие практически вся бомбардировочная авиация ВВС Финляндии общей численностью в 66 самолетов.

В первую неделю операции наступление развивалось исключительно успешно. Оказавшаяся на направлении главного удара советских войск 10-я финская пехотная дивизия была сметена и отброшена на 10—15 км от линии фронта. Как пишет Маннергейм, «10-я дивизия, бившаяся близ Финского залива, потеряла большую часть своей артиллерии. 11 июня ее рассеянные подразделения отвели на линию Ваммелсуу-Тайпале для пополнения и переформирования». Ни такие события, ни такие выражения («рассеянные подразделения») ранее в мемуарах маршала Финляндии не встречались. В течение двух-трех дней части 21-й армии вышли на главную линию финских укреплений и утром 14 июня прорвали ее в районе деревни Куутурселькя. Для ликвидации прорыва Маннергейм направил свой главный резерв — единственную в финской армии бронетанковую дивизию, которой в то время командовал прославленный генерал Лагус.

Бронетехники в дивизии Лагуса было довольно много (порядка 120 единиц), но в основном это были трофейные советские легкие танки, захваченные в ходе финского наступления 1941 года или даже во время «зимней войны». Единственной реальной силой был батальон, вооруженный немецкими «штурмовыми орудиями» Stug-40.

14—16 июня на юге Карельского перешейка развернулось уникальное танковое сражение, в котором «безнадежно устаревшие» (по версии советских историков) уже к лету 1941 г. советские танки Т-26 и Т-28 пытались вести бой против Т-34 новейших модификаций и тяжелых самоходок ИСУ-152, вооружение и бронирование которых теоретически позволяло противостоять немецким «тиграм». К утру 15 июня финнам удалось закрыть «брешь» в обороне, образовавшуюся у Куутурселькя, но это уже не могло изменить общую ситуацию, весьма близкую к катастрофе. 16 июня (на седьмой день советского наступления) Маннергейм вынужден был отдать приказ об общем отходе к Выборгу и Вуосалми, на 50—80 км от рухнувшей оборонительной линии (см. карту № 15). Отход происходил в обстановке, которую сам главнокомандующий в своих мемуарах описывает так: «В северо-западном направлении продвигались мощные колонны противника. Перед ними были лишь остатки разбитых войск, воля которых к борьбе в связи с превосходством противника в силе была подорвана...»

В этот момент командование Ленинградского фронта совершило первую по счету ошибку. Вместо того чтобы развить максимальный темп преследования и отрезать отходящую финскую пехоту от единственного (!) моста через реку Вуокси (такой маневр вынудил бы финнов оставить на западном берегу реки большую часть тяжелого вооружения), лавина советских войск ринулась вдоль прибрежного шоссе к Выборгу. Захват этого крупнейшего на Карельском перешейке города состоялся уже 20 июня (на 11 -й день наступления!) и был отмечен артиллерийским салютом в Москве и присвоением командующему Ленинградским фронтом Л.А.Говорову звания маршала.

«Падение Выборга, — пишет Маннергейм, — было горьким ударом для боевого духа войск и одновременно означало потерю прочного опорного пункта, который должен был бы связать упорной обороной значительные силы противника». И все же гораздо важнее было другое — финские войска смогли организованно отойти на новый рубеж обороны, образованный естественной преградой, которую создавала озерная река Вуокси, и недостроенной линией укреплений между Выборгом и ст. Антреа (см. карту № 13).

Второй — и несравненно более значимой по своим последствиям — ошибкой советского командования было то, что наступление войск Карельского фронта началось только 21 июня 1944 г. В советской историографии это странное рассогласование в действиях двух фронтов в рамках одной стратегической операции (впрочем, единой «выборгско-петрозаводской» эта операция могла стать позднее, уже в сочинениях советских военных историков) никогда и никак не комментировалось. Хранящиеся в архивах оперативные директивы штаба Ленинградского фронта также не содержат никаких упоминаний о планируемом взаимодействии с Карельским фронтом. Разумеется, «ошибкой» это можно считать только в предположении о том, что наступление от р. Свирь на Петрозаводск вообще заранее планировалось. Не исключено, что Сталин надеялся разгромить финскую армию наступлением на Карельском перешейке и далее вглубь южной Финляндии, после чего Карелия сама собой «упала бы в его руки». По крайней мере, именно такую версию произошедшего высказывает Маннергейм: «Возможно, русские рассчитывали с самого начала, что одна лишь сосредоточенная на Карельском перешейке мощная группировка войск заставит нас сдаться. Иначе трудно объяснить тот факт, что они, начав там наступление, дали нам двенадцатидневную передышку на Свирском фронте и Маселькяском перешейке, во время которой мы получили возможность перебросить оттуда на Карельский перешеек четыре дивизии и одну бригаду. То, что противник не смог эффективно связать наши войска в Восточной Карелии, а также с помощью авиации воспрепятствовать перегруппировке наших сил, сыграло решающую роль в сражении на перешейке...»

В конечном итоге 4-я, 17-я, затем 11-я и 6-я пехотные дивизии финской армии были переброшены по железной дороге на Карельский перешеек, что позволило финскому командованию осуществить до некоторой степени организованный отход и уплотнить боевые порядки войск на новой линии обороны.

Как по команде (или на самом деле — по команде?) советские историки заканчивали изложение боевых действий на Карельском перешейке взятием Выборга. После этого финны якобы «запросили мира», на что неизменно миролюбивое советское правительство с радостью согласилось. Эти традиции вполне осознанной дезинформации продолжены и в наши дни: в авторитетнейшем сборнике «Гриф секретности снят» временные рамки Выборгско-Петрозаводской стратегической операции указаны с 10 июня по 9 августа, но данные о потерях войск Ленинградского фронта приведены только за период с 10 по 20 июня [9]. Так что же происходило с 20 июня по 9 августа? Советское правительство терпеливо ждало, пока «разгромленные белофинны запросят мира», а в войсках Ленинградского фронта за это время не погиб ни один солдат? Если бы...

Со взятием Выборга все еще только начиналось. Вечером (в 23.30) 21 июня была подписана оперативная директива штаба Ленинградского фронта № 74/оп, в которой войскам фронта было приказано: «...продолжать наступление с задачей не позднее 26.6.44 г. главными силами овладеть рубежом Иматра, Лаппеенранта, Виройоки (подчеркнуто мной. — М.С.). Одновременно очистить от противника Карельский перешеек северо-восточнее реки и озера Вуокси наступлением части сил на Хиитола-Кексгольм...» [365].

В многостраничной директиве нет ни одного упоминания о том, что после выхода на рубеж Иматра — Лаппеенранта (т.е. ЗА линию границы 1940 г.) войска должны были остановиться и перейти к обороне. Фактически выход на этот рубеж был обозначен лишь как задача ближайшей (после взятия Выборга) недели! Интересная, хотя и не вполне конкретизированная информация обнаруживается и в опубликованных 40 лет назад воспоминаниях генерал-полковника М.М. Попова. В апреле 1944 г. он вернулся на «свой» Ленинградский фронт, на этот раз — в должности начальника штаба фронта. Генерал Попов по-солдатски прямо пишет: «Задачей операции было уничтожение основных сил финских войск на Карельском перешейке и выход наших войск северо-западнее и западнее Выборга с тем, чтобы создать угрозу важнейшим жизненным центрам Финляндии на юге страны (здесь и далее подчеркнуто мной. — М.С.)... 21 июня 1944г. Ставка приказала Ленинградскому фронту продолжить наступление на перешейке для вторжения вглубь Финляндии» [194].

Некоторое представление о глубине этого «вторжения вглубь» дает приказ (б/н), который 20 июня 1944 г. сам М.М. Попов и подписал. Приказ штаба Ленинградского фронта был адресован командующему 13-й Воздушной армий, перед которой была поставлена следующая задача:

«1. Произвести площадную аэросъемку... участка Коувола, Котка, Лаппеенранта...

3. Съемку указанного района закончить не позднее 26.6.44 г.

4.0 ходе съемочных работ доносить ежедневно» [370].

В этот момент финны, действительно, «запросили мира». 22 июня 1944 г. посол Финляндии в Стокгольме Грипенберг через Министерство иностранных дел Швеции обратился в Москву с запросом относительно условий выхода Финляндии из войны. На следующий день, 23 июня, Коллонтай передала следующий ответ советского правительства: «...Так как мы были несколько раз обмануты финнами, мы хотели бы получить от финского правительства официальное заявление за подписью премьера или министра иностранных дел о том, что Финляндия капитулирует и просит мира у СССР. В случае получения нами от финского правительства такого документа, Москва будет согласна принять делегацию финского правительства...» [364].

Эти несколько фраз имели серьезные последствия и имеют уже многолетнюю историю истолкования. Вопрос, действительно, непростой, так как фраза составлена (преднамеренно или в горячности) весьма двусмысленно. Если некая страна X капитулирует перед вооруженным противником, то никакие переговоры с ее представителями уже невозможны, ибо капитуляция означает, говоря языком юриспруденции, «потерю правосубъектности». Страна X перестает быть субъектом международного права и отдает себя «на милость победителя»—вот что означает термин «полная и безоговорочная капитуляция». Приглашать после этого делегацию для переговоров незачем, да и невозможно, ибо эта делегация будет представителем несуществующего правительства исчезнувшей страны. Подписывать же Акт о капитуляции Финляндии естественнее было бы в Хельсинки, нежели в Москве. С другой стороны, даже второстепенные чиновники НКИД СССР прекрасно понимали значение термина «капитуляция», и он не мог быть использован в официальном заявлении советского правительства «просто так», для одной только «красоты слога».

Столь пристальное внимание историков к трем словам («капитулирует» и «принять делегацию») объясняется очень просто: одно дело обманывать «белофинских прислужников германского фашизма», и совсем другое — обманывать своих союзников по антигитлеровской коалиции. А поскольку товарищ Сталин дал в Тегеране обещание не предъявлять Финляндии требование о капитуляции, товарищи советские историки вынуждены были подняться к вершинам красноречия для того, чтобы доказать возможность частичной беременности и неполной капитуляции. В изложении ведущего специалиста по истории советско-финских войн ленинградского профессора Н.И. Барышникова это звучит так: «В этих условиях логичным был бы последовавший сразу же ответ из Москвы о том, что Финляндия должна направить обращение к правительству СССР о капитуляции, чтобы затем уже решать вопрос о мире с Советским Союзом. При этом полпред СССР в Швеции A.M. Коллонтай, передававшая этот ответ, пояснила от себя, что под капитуляцией следует понимать прекращение военных действий с финской стороны для достижения затем уже соответствующей договоренности...» [367].

Тут что ни слово, то «изумруд яхонтовый». «Последовавший сразу же ответ» был. Он не мог «быть бы». Так не говорят (и тем более не пишут) по-русски. Какой еще «вопрос о мире» можно было решать ПОСЛЕ «обращения к правительству СССР о капитуляции» ? Наконец, как следует понимать «прекращение военных действий с финской стороны», в то время как другая, советская сторона, ведет эти самые боевые действия силами 28 дивизий, 4 танковых бригад и 15 отдельных танковых полков? Как это удивительнейшее одностороннее прекращение военных действий во время войны может выглядеть на практике?

Все это было бы смешно, но финнам стало не до шуток, ибо при всем косноязычии формы изложения смысл советского ультиматума был предельно ясен. Финляндии предлагалось сдаться на милость победителя, но весь предшествующий опыт показывал, что милости не будет. Оставалось одно — практически, на поле боя доказать «победителю», что он еще не победил.

А на поле боя ситуация начинала стремительно меняться. Блестяще организованное и начатое наступление советских войск начинало постепенно выдыхаться. С другой стороны, Германия оказала своему погибающему союзнику быструю и эффективную помощь. 13 июня были сняты все ограничения на поставку зерна и вооружения в Финляндию. 19 июня торпедными катерами в Финляндию доставили 9 тыс. «фаустпатронов» (ручных противотанковых гранатометов). Через три дня самолетами доставили еще 5 тысяч. Внезапное и массовое применение этого нового для той эпохи оружия дало эффект оперативного масштаба. До этого финская пехота оказалась практически безоружной, так как малокалиберные противотанковые «марианны» и «бофорсы» способны были лишь высекать искры из брони новых советских танков и самоходок. С появлением, причем появлением многих тысяч, противотанковых гранатометов финский солдат снова ощутил себя бойцом на поле боя, а не жертвой, приведенной на эшафот к палачу. Маннергейм пишет: «...Помню один случай, который явился действительно поворотным моментом. При появлении русских танков на участке близ Лейпясуо несколько бесстрашных воинов из 4-й дивизии, среди них были и командиры и рядовые, решительно двинулись навстречу стальным чудовищам и несколькими прицельными выстрелами из «бронетанкового кулака» лишили первого из них возможности двигаться. Остальные [танки] тут же повернули и убежали. С этого дня вера войск в новое оружие окрепла. Подавленное настроение в течение нескольких суток сменилось доверием, и снова появилось желание сражаться. Эта полная смена настроения решающим образом повлияла на то, что наступление противника удалось, в конце концов, остановить...» [22].

Разумеется, и «фаустпатрон» не был чудо-оружием, и достаточно быстро были найдены способы (причем весьма простые и дешевые) защиты танков от поражения кумулятивными ручными гранатометами, но несколько дней и недель новое оружие позволило выиграть, что в ситуации июня 44-го значило очень много.

До конца июня 1944 г. финны получили 39 истребителей «Мессершмитт» Вf-109 G-6, в июле — еще 19 машин.

Это позволило не только восполнить боевые потери, но и перевооружить новейшей техникой несколько эскадрилий. Проблема освоения новых типов самолетов летным составом (излюбленная тема отечественных историков, когда они начинают перечислять «объективные» причины разгрома советской авиации в первые недели войны) решалась в финских ВВС очень просто. 4 часа тренировочных полетов отволилось для освоения «мессершмитта» даже в относительно «мирном» 1943 году [52]. С началом активных боевых действий переобучение сводилось к 2—3 ознакомительным полетам, и, как показали итоги войны в воздухе, для многоопытных и смелых летчиков этого оказалось достаточно.

Кроме форсированных поставок вооружения Германия предоставила в распоряжение финского командования и собственные боевые части. В составе 1-го Воздушного флота люфтваффе был сформирован авиаполк, получивший по фамилии своего командира название «соединение Кюхлмеи». В состав соединения вошли 23 пикирующих бомбардировщика Ju-87 и 23 истребителя (главным образом — тяжелые FW-190, которые использовались и для штурмовых ударов по наземным войскам). 16 июня самолеты «соединения Кюхлмеи» перелетели из Эстонии на аэродром Иммола (к северо-востоку от Иматры) и уже 20 июня приняли участие в ожесточенных воздушных боях над Выборгом [52].

С 20 по 23 июня морским путем в Финляндию прибыла 303-я бригада «штурмовых орудий», на вооружении которой было 42 самоходки Stug-40/42. В сравнении с численностью советской бронетехники это было каплей в море, но для финнов появление 303-й бригады означало радикальное увеличение ударной мощи контратакующих частей, так как в единственной финской бронедивизии к 21 июня в боеспособном состоянии находилось всего 17 самоходок Stug-40, 3 — Т-34, 1— КВ, 3— Т-28 и 60— Т-26 [366].Стоит,однако же, отметить, что, судя по документам штабов Ленинградского фронта и 21-й армии, появление немецких частей, о котором так много пишут западные историки, не было даже замечено советским командованием...

Выполняя директиву № 74, войска Ленинградского фронта начали наступление от Выборга на Иматра—Лаппеенранта. По условиям местности пригодный для движения бронетехники маршрут проходил через ст. Тали и поселок Ихантала (см. карту № 13). За предыдущие 12 дней дивизии Красной Армии прошли в непрерывном наступлении 70—80 км. От Выборга до Ихантала всего 15 км по прямой. Но пройти эти 15 км так и не удалось. В конце июня 1944 г. у этих двух не обозначенных ни на одной географической карте поселков разгорелось самое ожесточенное сражение в истории трех советско-финских войн.

Сосредоточив на участке прорыва севернее Тали 10 стрелковых дивизий, советские войска к 25 июня пробили оборону финских войск на глубину в 4—6 км. Дальше продвинуться не удалось. Более того, как пишет Маннергейм, «русских оттеснили несколько назад контратаками, во время которых наши войска почти нечеловеческими усилиями чуть было не перерезали пути отступления этому клину и не окружили его широким кольцом... В течение четырех суток линия фронта колебалась волнами, атаки и контратаки следовали друг за другом непрерываемой серией... Последняя часть, переброшенная из Восточной Карелии, 6-я дивизия под командованием доблестного генерал-майора Вихма, который пал героем в этих боях, — вовремя успела занять позиции и стабилизировала оборону под Ихантала. Наступление, в котором участвовало 1617 дивизий, было отражено. На такое окончание мы не смели даже надеяться. Это было настоящим чудом...».

5 июля штаб 21-й армии принял очередной «План операции по прорыву оборонительной позиции финнов».

Войскам армии было приказано: «...овладеть рубежом госграницы на участке... В последующем, перейдя к неотрывному преследованию в общем направлении на запад, уничтожить отходящие группы противника и на их плечах преодолеть укрепленную полосу приграничного УРа, создав условия для дальнейшего наступления войск армии...» [371 ].

По данным разведки, соотношение сил на фронте предполагаемого наступления 21-й армии к 4 июля составляло:

— 2,6 к 1 по батальонам пехоты;

— 5,5 к 1 по числу пулеметов;

— 7 к 1 по артиллерии [372].

После понесенных потерь пехотные части финнов представляли собой остатки, численность личного состава которых разведка 21-й армии оценивала цифрами в 170—260 человек на 1 км фронта (по Уставам Красной Армии оперативные плотности в обороне должны были составлять от 1 до 2,5 тыс. человек на 1 км фронта). И тем не менее — «перейти к неотрывному преследованию» так и не удалось. Не удалось даже продвинуться на шаг к северу от Ихантала.

После того как продолжавшиеся две недели бесконечные попытки пробить оборону финских войск на линии Тали — Ихантала оказались безуспешными, маршал Говоров еще раз доказал, что маршальское звание он получил не случайно. В феврале 1940 г., положив на подступах к финским дотам одну дивизию, красные командиры тут же гнали туда две следующие. В начале июля 1944 г. командующий Ленинградским фронтом подготовил и начал реализовывать сложную и весьма многообещающую операцию. Замысел операции состоял в осуществлении глубокого двустороннего охвата главной группировки финских войск. В сражение была введена еще одна, 59-я армия, которая в период с 4 по 6 июля в тесном взаимодействии с Балтфлотом овладела островами Выборгского залива и приступила к высадке на северный берег залива, в глубокий тыл финских войск. 4 июля перешла в наступление 23-я армия, имея задачу форсировать р. Вуокси в районе Вуосалми и затем, наступая вдоль восточного берега реки на север, завершить окружение противника (см. карту № 15).

Попытка повторить морскую десантную операцию (практически «зеркально повторяющую» действия 8-й пехотной дивизии в конце августа 1941 г.) была сорвана усилиями финской авиации и «соединения Кюхлмеи».

Казалось бы, при том количестве истребительной авиации, которое было использовано «для вторжения вглубь Финляндии», всякий финский бомбардировщик, набравшийся смелости подняться в небо, должен был немедленно уничтожаться. В реальности все произошло в точности до наоборот — финские и немецкие истребители обеспечили такое прикрытие своих ударных самолетов, что в районе высадки десанта с 6 по 8 июля ни один финский бомбардировщик не был сбит [52, стр. 351]. Части 59-й армии, которым удалось все же высадиться на северном берегу Выборгского залива, были остановлены и отброшены назад немецкой 122-й пехотной дивизией, незадолго до этого перевезенной морским путем из района Нарвы в Финляндию [65].

Столь же безрезультатным оказалось и наступление 23-й армии. С 4 по 9 июля финские войска были сброшены с предмостного плацдарма в районе поселка Яряпяя. 9 июля, после мощной артподготовки и под прикрытием плотных дымовых завес, войска Ленинградского фронта форсировали реку Вуокси. 10 и 11 июля на земле и в воздухе шли жесточайшие бои. Финские истребители снова обеспечили «неприкосновенность» своих бомбардировщиков, которые с утра до вечера бомбили плацдармы в районе прорыва. К 12 июля наступление войск 23-й армии окончательно захлебнулось, и советские войска перешли к обороне на восточном берегу Вуокси.

15 июля 1944 г. Военный совет Ленинградского фронта в специальной директиве № 80 подверг действия командования 23-й армии разгромной критике: «Командарму-23 была поставлена задана 4.7.44 г. уничтожить противника на его плацдарме на западном берегу р. Вуокси и развивать наступление по ее восточному берегу. Для операции были выделены достаточные силы и средства.

Вместо организованного и стремительного удара и уничтожения плацдарма противника в течение одного дня, войска армии топтались перед ним 6 дней. Части 98-го СК, имея значительное превосходство над противником (в пехоте — в 6 раз, в артиллерии и авиации — в 4 раза), только на 7-й день, ценой огромных потерь (1046 убитых и 4265 раненых) очистили от противника правый берег Вуокси. Причиной неудовлетворительного ведения боя является: полное отсутствие управляемого общевойскового боя... анализ обстановки и своевременные выводы из нее заменялись передачей заведомо ложных, неподтверждающихся докладов и данных... управление было случайным и неинициативным... командир 281-й сд не знал фактической обстановки, проявил безволие и, отсиживаясь в землянке, не руководил боем...

Боевые действия по ликвидации плацдарма и форсированию показали тактическую неграмотность, организационную немощь и бездеятельность командиров соединений и штабов 23-й армии... Из-за потери управления войсками, отсутствия элементарной организации боя, преступного промедления в переправе танков и СУ, отсутствия максимального и правильного использования переправившейся артиллерии 115-й СК понес неоправданно большие потери (142-я сд — 2476 чел. и 10-я сд — 2386 чел.), и корпус вместо наращивания удара и увеличения темпа прорыва фактически перешел к обороне на крайне узком плацдарме...» [373].

Трудно сказать, насколько объективной и взвешенной была такая оценка действий 23-й армии. Войска армии не просто «топтались перед плацдармом», а пытались преодолеть оборону отчаянно сопротивляющихся финнов. Возможно, появление директивы № 80 было лишь отражением того недоумения и возмущения, которые охватили Сталина и его маршалов после того, как очередная попытка раздавить «финскую козявку» оказалась безрезультатной.

Уже 14—15 июня финская разведка зафиксировала факт начавшегося отвода советских войск на юг. 18 июля наступление Красной Армии на Карельском перешейке было повсеместно прекращено. Ни в одной точке фронта Красная Армия так и не вышла на линию границы 1940 г., тем более — не пересекла ее. Сжечь станцию Иматра и на этот раз не удалось...

После прекращения наступления на главном стратегическом направлении Выборг—Хельсинки боевые действия в Приладожской Карелии и вовсе потеряли всякий разумный смысл. Достаточно было спокойно, без ненужного кровопролития дождаться начала мирных переговоров, ибо сомнений в том, что возврат Карелии будет одним из непременных условий прекращения войны, не могло уже быть ни в Москве, ни в Хельсинки. Тем не менее, 16 стрелковых дивизий и 3 танковые бригады Карельского фронта продолжали начатое 21 июня наступление. Финские войска (4 пехотные дивизии и 2 бригады) получили и успешно выполнили задачу на организованный отход от реки Свирь и Петрозаводска на линию долговременных укреплений, проходящую примерно через Питкяранта — Лоймола — Куолисмаа (см. карту № 14). На этой линии наступление советских войск было остановлено в середине июля, хотя на крайнем, северном фланге Карельского фронта боевые действия продолжались вплоть до 9 августа. «21 июля на границу с Финляндией 1940 года вышли соединения 32-й армии. Выход советских войск на границу с Финляндией означал окончательный провал планов финского руководства», — бодро уверяли доверчивого советского читателя авторы 12-томника (374). Действительно, в одной-единственной точке, в районе Куолисмаа — Иломантси, советские войска вышли на линию границы 1940 г. Закончилось же это «окончательным провалом», т.е. котлом окружения, из которого остатки двух советских дивизий вырвались, бросив все тяжелое вооружение среди лесов и болот.

В ходе бессмысленной и беспощадной операции войска Карельского фронта потеряли 17 тыс. человек убитыми и пропавшими без вести, 63 тыс. человек ранеными. Потери Ленинградского фронта точно не известны (как было уже выше отмечено, официальные данные полностью игнорируют потери самых тяжелых боев 21 июня—18 июля 1944 г.), но скорее всего они были в разы больше потерь Карельского фронта. Потери финской армии (главным образом — на Карельском перешейке) были очень велики. Только безвозвратные потери (убитые и пропавшие без вести) оцениваются в разных источниках цифрами от 26 до 32 тыс. человек. Другими словами, безвозвратные потери фактически одного месяца боев 1944 года оказались больше потерь победоносного наступления лета-осени 1941г.

Факт, который, быть может, яснее всех других говорит о значительно возросшей к 1944 году боевой мощи Красной Армии.

Совершенно ошеломляющими оказались результаты боевых действий финских истребителей. По финским данным, в период с 9 июня по 18 июля пилоты LLv-24 и LLv-34 выполнили 2168 боевых вылетов и сбили 425 советских самолетов. При этом сами финны потеряли лишь 18 «мессершмиттов», из них в боях с советскими истребителями — только 10. Результаты боевой работы истребителей из LLv-26 были значительно скромнее — 15 сбитых советских самолетов. Правда, надо принять во внимание, что группа была вооружена «брюстерами» выпуска 1939 года, давно и многократно выработавшими весь ресурс и по меркам любой другой авиации, кроме финской, пригодными лишь на списание в металлолом. Немецкие истребители «соединения Кюхлмеи» совершили 984 вылета и сбили 126 самолетов [52]. Эти феноменальные цифры производят на первый взгляд впечатление необузданных «охотничьих рассказов», однако в официальнейшем сборнике «Гриф секретности снят» сообщается, что потери в Выборгско-Петрозаводской операции составили 311 самолетов [9]. Опять же, неизвестно — учли ли составители сборника потери ВВС Ленинградского фронта после взятия Выборга. Но даже если исходить из «стандартного» для воздушных боев Второй мировой войны трехкратного завышения числа заявленных побед над реальными, получается, что на один потерянный финский истребитель приходилось 8 сбитых советских самолетов.

Военно-политический итог боев на Карельском перешейке Маннергейм определил коротко и очень точно: «Противник осознал, что за наш разгром следует заплатить огромную цену» [22]. Сказано вполне самокритично, без утешительного самообмана. Разгром финской армии, разумеется, был вполне возможен. По сути дела, это был всего лишь вопрос времени и цены. За ценой Сталин бы не постоял, но времени уже не было. 3-я советско-финская война завершилась на тех же самых рубежах (Выборг — западный берег р. Вуокси) и, что гораздо более важно, по той же самой причине, что и первая, «зимняя», война. Быстро разгромить и уничтожить финскую армию не удалось, а втягиваться в затяжную изнурительную войну Сталин не стал, так как это могло помешать реализации гораздо более значимых планов.

Знание реально свершившихся фактов в равной мере мешает и писателям, и читателям военно-исторических книг. Известный психологический парадокс заключается в том, что все произошедшее представляется единственно возможным, а нереализованные альтернативы кажутся совершенно невозможными. Но это не более, чем «обман зрения». Все могло быть совсем иначе. Сегодня даже добросовестный школьник знает, что от высадки союзников в Нормандии до взятия Берлина прошло долгих 10 месяцев. Но тогда, летом 1944 года, этого не мог знать точно ни один человек, включая Сталина, Маннергейма, Рузвельта и Черчилля. И бомба, взорвавшаяся в Ставке Гитлера 20 июля 1944 г., могла взорваться на один метр влево или вправо от того места, где она взорвалась в действительности. А в случае успеха покушения, военный переворот в Берлине мог увенчаться успехом. В таком случае капитуляция вермахта на Западе была бы практически неизбежна, и историческая встреча советских и американских войск могла произойти не в мае 45-го на Эльбе, а в августе 44-го на Висле. Надо ли доказывать, что такой исход войны товарища Сталина абсолютно не устраивал?

Впрочем, и без учета фактора покушения на Гитлера, немецкий Западный фронт в конце лета 1944 г. был близок к катастрофическому разгрому. Английский историк Лиддел Гарт в своей хрестоматийно известной «Истории Второй мировой войны» пишет: «...Воина моглa бы закончиться в сентябре 1944 г. Основные силы немецких войск на Западе были сосредоточены в Нормандии и оставались там до тех пор, пока их разгромили или окружили. Уцелевшие жалкие остатки не могли оказать серьезного сопротивления и отступили, но вскоре и они были уничтожены стремительно продвигавшимися моторизованными войсками союзников... Как свидетельствуют трофейные документы, на всем Западном фронте немцы имели около 100 пригодных для боя танков против 2 тыс. танков, которыми располагали передовые соединения союзников. У немцев было только 570 самолетов, в то время как у союзников на Западном фронте находилось более 14 тыс. самолетов...» [368].

В середине июля 1944 г. сражение на севере Франции было в самом разгаре, и успех союзников еще не был столь очевиден, но в любом случае Тали, Ихантала и прочие крохотные поселки, затерянные среди озер и лесов Карелии, не могли уже интересовать Сталина в тот момент, когда началась решающая судьбу войны и послевоенной Европы гонка к Берлину. История дважды перехитрила великого обманщика. Если бы Сталин начал 3-ю советско-финскую войну в мае 1944 г., сразу после завершения весенней распутицы, то, по всей вероятности, исход этой войны был бы совершенно другим — Финляндии пришлось бы стать нищим российским «Нечерноземьем». Но Сталин тянул и ждал того момента, когда все силы и все внимание западных союзников будет приковано к полоске морского берега в Нормандии и они не смогут помешать ему в реализации планов полного разгрома и оккупации Финляндии. В результате времени для развития и завершения успеха, достигнутого у Выборга, уже не оказалось.

Во-вторых, огромные усилия, которые в 1941 г. Сталин приложил к тому, чтобы заставить Черчилля хотя бы формально объявить войну Финляндии, привели в 1944 году к совершенно нежелательному результату. Результат этот виден уже в самых первых строках Соглашения о перемирии, которым закончилась 3-я (и последняя) советско-финская война, ибо Соглашение было заключено «правительством Союза Советских Социалистических Республик и правительством Его Величества в Соединенном Королевстве Великобритании и Северной Ирландии, действующими от имени всех Объединенных Наций, находящихся в состоянии войны с Финляндией...»

А действуя совместно с «Его Величеством в Соединенном Королевстве», да еще и от имени «всех Объединенных Наций», товарищ Сталин вынужден был «наступить на горло собственной песне», причем во многих местах. Если в марте 1940 г. переговоры в Москве велись под грохот канонады советской артиллерии, то в сентябре 1944 г. пришлось соблюсти элементарные требования международного права, в результате чего огонь был прекращен за два дня до прибытия финской делегации в Москву (7 сентября) и за две недели до подписания Соглашения о перемирии (19 сентября). И условия Соглашения пришлось согласовывать в ходе четырех встреч (6, 9, 11 и 14 сентября) с послом Великобритании Керром [364]. И орган, который «впредь до заключения мира с Финляндией примет на себя регулирование и контроль за исполнением настоящих условий», получил официальное название «Союзная контрольная комиссия».

Фактически Союзная контрольная комиссия стала советской, и возглавил ее не кто иной, как секретарь ЦК ВКП(б) А.А. Жданов, но юридический статус «Союзной комиссии» и необходимость согласовать в будущем условия окончательного мирного договора со все теми же «Объединенными Нациями» мешали товарищу Жданову работать по-большевистски, с огоньком... Более того, измученное алкоголем сердце пламенного большевика разрывалось от мысли о том, что Финляндию можно было и «дожать». М. Джилас в своих воспоминаниях пишет, что в апреле 1945 г., во время официального обеда в честь И.Тито в Кремле, Жданов говорил: «Мы сделали ошибку, что финнов не капитулировали». Сталин (по версии Джиласа) поддержал Жданова: «Да, это была ошибка. Мы слишком оглядывались на американцев, а они бы и пальцем не пошевелили» [369].

Обида была столь велика, что пережила товарища Жданова и через поколения других товарищей дошла до наших дней. В результате в сборнике научных статей, изданном в Санкт-Петербурге в 2006 г., можно прочитать такой пассаж: «Поскольку Финляндия не капитулировала, то задача Союзной контрольной комиссии и ее председателя существенно осложняласъ — нужно было действовать через официальные финские власти» [35]. Спору нет, гораздо легче дышалось и радостнее работалось в «странах народной демократии», где можно было действовать через «органы власти», привезенные в обозе советской армии...

Что же касается условий Соглашения о перемирии (в основном подтвержденных в мирном договоре, заключенном 10 февраля 1947 г. в Париже), то они в целом соответствовали «шести условиям» марта — апреля 1944 г. Существенных изменений было три, и все они были не в пользу Финляндии.

Во-первых, Советский Союз добился предоставления ему «на правах аренды территории и водных пространств для создания советской военно-морской базы в районе Порккала-Удд». Таким образом, вместо ВМБ Ханко на расстоянии 100 км от Хельсинки появилась ВМБ Порккала-Удд в 20 км от Хельсинки.

Во-вторых, в Соглашении был внесен пункт 13, в соответствии с которым Финляндия обязалась «сотрудничать с Союзными Державами в деле задержания лиц, обвиняемых в военных преступлениях, и суда над ними». Этот пункт в дальнейшем был использован отнюдь не для розыска и наказания организаторов так называемых «карельских партизанских отрядов», терроризировавших мирных жителей, а для обоснования требований Советского Союза о предании суду законных руководителей Финляндии.

В-третьих, размер репараций был снижен до 300 млн. долларов, но выплата должна была быть произведена товарами по предвоенным (т.е. значительно более низким) ценам, что привело фактически к еще большему увеличению тяжести репараций. Более того — в дальнейшем Советский Союз предъявил требования о выплате ему задолженности Финляндии перед Германией в размере 6,5 миллиарда финских марок (сумма, равная «арендной плате» за Порккала-Удд на 1300 лет) [25]. Формально-юридически это означало, что Советский Союз объявляет себя правопреемником гитлеровского рейха. Претензия, имеющая некоторые морально-политические основания, но едва ли основанная на законе и праве...

«Чужое добро впрок не идет». В истинности этой мудрой русской поговорки может убедиться сегодня каждый турист, проезжающий из современного российского Выборга в современную финскую Лаппеенранту. Из окна автомобиля может показаться, что не Финляндия Советскому Союзу, а, наоборот, СССР Финляндии каждый год платил несметные миллионы...


ЭПИЛОГ

Слово «история» имеет в русском языке несколько разных значений. Соответственно, разным должно быть и отношение к расхожему выражению «история не знает сослагательного наклонения». Если понимать под историей совокупность состоявшихся в прошлом событий, то события эти, естественно, изменить уже невозможно. Но вот для «истории», как одной из общественных наук, ставяших своей задачей понять смысл и направление развития государства и народа, рассмотрение нереализованных альтернатив имеет огромное значение, ибо часто позволяет точнее и глубже понять суть того, что произошло в действительности. Правда, для того, чтобы не скатиться к другой крайности и не подменять науку спекулятивным мифотворчеством, очень важно определить «граничные условия» построения альтернатив. В частности, определить их разумно допустимую хронологическую глубину.

Другими словами — с какого момента мы начинаем «конструировать иную историю»? С лета 1939 года, когда Сталин принял решение помочь Гитлеру в деле развязывания общеевропейской войны? Или с 3 апреля 1917 года, когда на Финляндский (забавная ирония судьбы!) вокзал Петрограда прибыл известный «пломбированный вагон» с небольшой группой крупных международных авантюристов? Или с 1 марта 1881 года, когда влюбленные в народ террористы убили Александра Освободителя? Или уж с самого легендарного «призвания варягов»?

Завершая книгу, посвященную трагической истории советско-финских войн, имеет смысл рассмотреть возможные альтернативные решения и действия руководства СССР, начиная со вполне определенного временного рубежа — с весны 1941 г. Выбор именно этой «временной отметки» отнюдь не случаен. Весна 1941 года — это тот (едва ли не единственный) момент в истории сталинской империи, когда интересы многонационального советского народа и интересы «коллективного Сталина» (понимая под этим выражением самого Хозяина и его ближайшее окружение) в главном и основном совпали. До этого момента существовало вполне очевидное несовпадение интересов. Советский народ хотел мира и спокойствия. Ему, советскому народу, и без того жилось не слишком весело и совсем не легко.

Кровопролитная война и все бесчисленные бедствия, которые падают на плечи простых людей до, во время и после войны, народу были абсолютно не нужны. Сталинская же верхушка стремилась к развязыванию широкомасштабной войны в Европе, поскольку видела в войне кратчайший (если не сказать — единственный) путь к расширению сферы своей власти за пределы границ СССР. Более того, победоносная война (и ожидаемая богатая военная добыча) была необходима Сталину и для укрепления внутриполитической стабильности, изрядно подточенной большой резней 1937— 1938 годов.

При таком разительном несовпадении интересов народа и власти обсуждение альтернатив становится попросту невозможным — отсутствует единый критерий оценки. С точки зрения интересов народа вторжение в Финляндию, начавшееся 30 ноября 1939 г. и повлекшее за собой колоссальные жертвы, явилось бедой, несчастьем, преступной ошибкой. С точки зрения интересов Сталина ошибкой было лишь недостаточное количество войск, привлеченных к участию в операции, что в конечном итоге и не позволило разгромить Финляндию в приемлемые по внешнеполитическим обстоятельствам сроки. С точки зрения интересов советского народа следовало уже осенью 1939 г. оказать противникам Германии — Франции и Великобритании — всю возможную экономическую помощь; как говорится, «снять последнюю рубаху», но укрепить Западный фронт бензином, продовольствием, боеприпасами, танками и самолетами (благо в СССР танки и самолеты были накоплены в астрономических количествах). И пусть они, англичане и французы, воюют против нашего общего врага! Любой трудящийся человек согласится с тем, что лучше проливать пот, нежели кровь. Сталин же помогал Гитлеру, но это вовсе не было «ошибкой» — это была неотъемлемая составная часть плана по разжиганию общеевропейской войны; без помоши Сталина Гитлер мог бы и не решиться начать эту войну. Ошибкой Сталина оказалась лишь неверная оценка боеспособности французской армии — и не более того.

Весной 1941 г. война между Германией и СССР стала неизбежна. Не вдаваясь сейчас в рассмотрение причин этого (некоторые из них обсуждались выше в части 2), отметим главное: с этого момента и у народа, и у Сталина появился общий интерес, общая задача. В войне, которую нес с собой Гитлер, нельзя было проигрывать. В такой войне нужна была только победа. Исходя из этой задачи, постараемся выявить возможные альтернативы в действиях руководства СССР на «финляндском направлении».

И зимой, и весной, и летом 1941 года главной военной силой на территории Финляндии была финская армия. Германия могла влиять (и влияла) на решения, принимаемые финским руководством, но решения эти принимались не в Берлине, а в Хельсинки. Такая ситуация открывала возможности для мирного, т.е. самого простого и «дешевого» из всех возможных, решения вопроса обеспечения безопасности северных границ СССР. А именно:

— денонсация Московского договора;

— возвращение всех (или большей части) аннексированных территорий;

— заключение (лучше всего — при посредничестве и с гарантиями Великобритании и США) нового мирного договора с Финляндией.

Эта альтернатива с вероятностью, близкой к 100%, могла быть реализована, так как она полностью отвечала интересам всех сторон. Никакой «платонической любви» к Гитлеру и его режиму в Финляндии никто не питал — ни народ, ни парламент, ни лидеры государства. Для демократической Финляндии союз с фашистской Германией был противое10/10/2010 12:17:01 PMстественным, вынужденным шагом, на который пришлось пойти в той трагической ситуации, в которую Финляндию загнал именно Сталин. Накануне войны с Советским Союзом у Гитлера не было ни времени, ни ресурсов для войны против Финляндии. У этих двух стран нет обшей границы. Переброска каждой дивизии в Скандинавию представляла собой сложную и дорогостоящую морскую операиию; дальнейшее снабжение этой дивизии в огромной степени зависело от доброй воли Финляндии, от ее готовности предоставить свои транспортные магистрали для транзита военных грузов. В этой ситуации заставить Финляндию отказаться от нормализации отношений с Москвой Гитлер никак не мог.

Цена такой нормализации весной 1941 г. могла бы быть минимальной. До тех пор пока Красная Армия не потерпела сокрушительное поражение от вермахта, Сталин мог еще вести переговоры с позиции сильного, но великодушного партнера. Возможно, удалось бы достигнугь мирного соглашения и без полного возврата всех аннексированных территорий. Строго говоря, стратегически важным был ровно один вопрос: сохранение транспортного коридора вокруг северной оконечности Ладожского озера, т.е. железной дороги от Ленинграда через Кексгольм и Сортавала в Петрозаводск и далее везде. Решение этого вопроса делало блокаду Ленинграда в принципе невозможной. Все остальное (Выборг, Койвисто, Энсо, леса и озера Приладожской Карелии) было всего лишь вопросом престижа и экономической выгоды. В любом случае — покупать целлюлозу в Финляндии было бы на порядок дешевле, чем воевать против финской армии.

Вопрос о транспортном коридоре был вполне решаемым: договоренность о транзите, предоставление железной дороги в исключительное пользование СССР на период военных действий, создание экстерриториальной «особой зоны» и т.п. При наличии желания и политической воли найти соответствующие юридические формулировки было бы несложно. При наличии желания можно было бы найти и те 100— 150 тыс. тонн зерна, при помощи которых Германия держала Финляндию в экономической «удавке». Разумеется, во время войны лишнего хлеба не бывает, но с другой стороны — откуда взялось «лишнее зерно» в Германии? Не из советских ли поставок? Зерновая проблема существовала, но ее не стоит излишне драматизировать. В реальной истории летом 1944 г. Швеция взяла на себя и успешно выполнила обязательства по поставке зерна в Финляндию в течение шести месяцев после разрыва отношений между Финляндией и Германией. Советский Союз, вне всякого сомнения, обладал несравненно большими, нежели Швеция, посевными площадями и резервами продовольствия.

Возможные военно-стратегические последствия мирного разрешения конфликта с Финляндией настолько очевидны, что не нуждаются в подробном разъяснении. В Прибалтику можно было бы перебросить (причем перебросить заблаговременно, отнюдь не дожидаясь разгрома Северо-Западного фронта) огромные силы: два мехкорпуса, пятнадцать стрелковых дивизий, многочисленные авиационные и артиллерийские части Ленинградского военного округа. В целом группировка советских войск в Прибалтике могла быть при этом увеличена почти в два раза! В дальнейшем, в июле — августе 1941 г., на немецкий фронт (а не на фронт никому не нужной финской войны) могли бы быть отправлены те резервы, которые в реальной истории пришлось передать в 7-ю и 23-ю армии. Это еще порядка 9 дивизий.

Не факт, что и в этой ситуации немцы смогли бы дойти до пригородов Ленинграда. Но при любом развитии оборонительной операции на юго-западных подступах к Ленинграду, даже при столь катастрофическом, которое имело место в действительности, блокада Ленинграда (по указанным выше транспортным и географическим причинам) была бы абсолютно невозможна. А это означало бы не только спасение от голодной смерти огромного (по сей день не известного точно) числа мирных жителей Ленинграда. Стоит вспомнить и о том, во что обошлись Красной Армии многократные бесплодные попытки прорыва кольца окружения, сколько солдат, сколько вооружения и техники погибло в синявинских болотах, на злополучном «невском пятачке», в окружении под Любанью. Наконец, остались бы в строю те 190 тыс. бойцов и командиров, которые были убиты, попали в плен, получили ранения в ходе 2-й советско-финской войны.

Отказ от мирного, политического разрешения советско-финляндского конфликта был, несомненно, большой ошибкой. Но и она была всего лишь частью крупнейшей, стратегической ошибки, выразившейся в том, что накануне Большой Войны Сталин высокомерно отверг любые шаги по сближению со своими будущими союзниками по антигитлеровской коалиции. Если же отбросить всякое лукавство, то надо прямо признать, что это была не «ошибка», а вполне осознанное нежелание обременять себя какими-либо обязательствами и вступать в такой непривычный и дискомфортный для тоталитарной деспотии союз с демократическими странами. Сталин — как показали дальнейшие события — был согласен переложить на англо-американских союзников лишь оплату «убытков» от его собственной безрассудной политики. Делиться же близкой и, как казалось в мае 41-го, верной «добычей» в Москве не захотели.

Тем более — не захотели отказываться от прежней «добычи», отставшей уже привычной и «своей» аннексированной территории Финляндии.

В русле всех этих «ошибок» лежит и решение о нанесении авиационного удара по Финляндии 25 июня 1941 г.

Кавычки при слове «ошибка» вполне оправданны. Даже если полностью отбросить версию о провокации германских спецслужб, приходится констатировать, что решение это возникло из вопиющей некомпетентности, из удивительной смеси трусливой подозрительности и ничем не оправданной недооценки противника. Казалось бы, после кровавого опыта «зимней войны» следовало уже прийти к пониманию того, что новой войны с Финляндией следует избегать всеми возможными путями. Увы, ворошиловский бред отом, что «всякие там Прибалтики мы в любое время при всех обстоятельствах сотрем в порошок», все еще звучал в ушах кремлевских властителей, и они даже не задумались о последствиях, к которым может привести их агрессивная глупость.

После 25 июня, после катастрофического разгрома армий западных приграничных округов, после начала успешного финского наступления в Карелии «цена вопроса» многократно выросла. В этой, качественно новой ситуации «замирить Финляндию» было бы уже значительно труднее. Возврат к границе 1939 г. стал бы минимальным условием начала переговоров (в то время как еще несколько месяцев назад это был максимум, о котором финская сторона могла только мечтать). В любом случае, сталинские предложения, выраженные в известном письме Рузвельту, говорят скорее об упрямом нежелании посмотреть фактам в глаза, нежели о твердой решимости исправить старые ошибки. Вот текст этого письма:

«4 августа 1941 года.

И.В. СТАЛИН - Ф. РУЗВЕЛЬТУ


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 ]

предыдущая                     целиком                     следующая