05 Dec 2016 Mon 19:34 - Москва Торонто - 05 Dec 2016 Mon 12:34   

- А вот эти двое, дружки... Притаились... Думают их не заметят... А мы все видим...

- По пять суток ареста каждому,- прошипела старуха...- А вы, Федор... А вы, Федор...- Лицо ее задышало бешенством. Не договорив, она запахнула шубу и быстро пошла к чудесному городку.

Лицо ефрейтора искривилось, он повернулся к нашему конвойному, который, видимо, не понял, что нечаянно насолил всемогущему Федору.

- Уводи свою сволочь! Я тебе, гад, припомню!

Конвойный недоуменно уставился на ефрейтора: я ж как лучше старался! - Иди, иди, я с тобой посчитаюсь!

Мы нестройно застучали подковами мимо чудесного городка, который с наступлением темноты стал еще прелестнее.

Какие-то дети резвились в бассейне, отделенные от мороза зеленоватой прозрачной стенкой. Высокая женщина в строгом синем платье и белом переднике наблюдала за ними.

Нашего возвращения из коммунизма дожидался заместитель начальника Киевской гарнизонной гауптвахты, младший лейтенант Киричек, предупрежденный, видимо, о полученных ДП.

Младший лейтенант раскрыл толстую конторскую книгу.

- Так, значит, по пять суток каждому... Так и запишем. Пять... Суток.., Ареста... От командующего округом... за... на... ру... ше... ни... е... воинской дисциплины.

- Ах, черт,- спохватился он.- Командующий-то в Москву улетел на съезд партии. Как же это я! - Он покрутил книгу, затем, вдруг сообразив, перед словом "командующий" пыхтя приписал "зам.".- Ну вот, все в порядке. А у тебя, Суворов, первые пять суток от зам. командующего и вторые пять суток тоже от зам. командующего. А третьи от кого будут? - И весело заржал собственной шутке.

- Выводной!

- Я, товарищ младший лейтенант!

- Этих вот двоих голубчиков в 26-ю. Пусть часок-другой посидят, чтоб знали наперед, что ДП -это не просто новый срок отсидеть - это кое-что посерьезнее!

26-я камера на Киевской губе именуется "Революционной", потому что из нее когда-то, еще до революции, сбежал знаменитый уголовник Григорий Котовский, который в этой камере дожидался суда за изнасилование. Позже, в 18-м году, Котовский со своей бандой примкнул к большевикам и за неоценимые услуги в уголовном плане по личному указанию Ленина был переименован в торжественной обстановке из уркаша в революционеры. С него-то и начались неудавшиеся ленинские эксперименты по приручению российского уголовного мира.

Опыт знаменитого революционера был всесторонне учтен, и после революции из камеры уж больше никто не убегал.

В камере ни нар, ни скамеек - только плевательница в углу. И стоит она там неспроста. До краев она наполнена хлоркой! Вроде как дезинфекция. Окно, через которое сбежал герой революции, давно замуровали, а камера настолько мала, а хлорки так много, что просидеть там пять минут кажется невозможным. Из глаз слезы катятся градом, перехватывает дыхание, слюна переполняет весь рот, грудь невыносимо колет.

Только нас втолкнули в камеру, опытный артиллерист, захлебываясь кашлем, оттолкнул меня от двери. Я-то хотел сапогом стучать. Положившись на его опыт, я отказался от этой попытки. Много позже я узнал, что артиллерист оказался прав и в этом случае: прямо напротив нашей 26-й камеры находилась 25-я камера, специально для. тех, кому не сиделось в 26-й. После 25-й все успокаивались и возвращались в 26-ю спокойными и терпеливыми.

Между тем к нам втолкнули третьего постояльца. Мне было решительно наплевать на то, кто он таков, я и не старался рассмотреть его сквозь слезы, но опытный артиллерист, казалось, ждал его появления. Он толкнул меня (говорить было совершенно невозможно) и указал рукой на третьего. Протерев глаза кулаком, я узнал перед собой нашего конвойного.

Обычно арест никогда не начинается с 21, 25 или 26-й камеры. Только тот, кто получает дополнительный паек - ДП, проходит через одну из них, а иногда и через две.

Наш квиртанутый первогодок начал спою эпопею именно с 26-й камеры: то ли всемогущий ефрейтор напел младшему адъютанту или порученцу командующего, то ли наш конвоир рыпнулся когда, сдав автомат и патроны, вдруг узнал, что его взвод возвращается в родные стены, а он почему-то на 10 суток остается на губе. А может быть, младший лейтенант для потехи решил подсадить его к нам, наперед зная нашу реакцию.

Попав в белесый туман хлорных испарений, новый арестант захлебнулся в первом приступе кашля. Его глаза переполнились слезами. Он беспомощно шарил рукой в пустоте, пытаясь найти стенку.

Мы не были благородными рыцарями, и прощать у нас не было ни малейшей охоты. Можно сказать, что бить беспомощного, ослепшего на время человека нехорошо, да еще в момент, когда он не ждет нападения. Может быть, это и вправду нехорошо для тех, кто там не сидел. Мы же расценили появление конвойного как подарок судьбы. Да и бить мы его могли только тогда, когда он был беззащитен. В любой другой обстановке он раскидал бы нас, как котов, слишком уж был мордаст. Я пишу, как было, благородства во мне не было ни на грош, и приписывать себе высокие душевные порывы я не собираюсь. Кто был там, тот поймет меня, а кто там не был, тот мне не судья.

Артиллерист указал мне рукой, и когда высокий электроник выпрямился между двумя приступами кашля, я с размаху саданул сапогом ему между ног. Он взвыл нечеловеческим голосом и согнулся, приседая, в этот момент артиллерист со всего маху хрястнул сапогом прямо по его левой коленной чашечке. И когда тот забился в судорогах на полу, артиллерист, уловив момент выдоха, пару раз двинул ему ногой в живот.

От резких движений все мы наглотались хлора. Меня вырвало. Артиллерист захлебывался. Конвойный лежал пластом на полу. Нам не было абсолютно никакого дела до него.

Меня вновь вырвало, и я совершенно отчетливо почувствовал, что мне быть в этом мире осталось немного. Мне ничего не хотелось, даже свежего воздуха. Стены камеры дрогнули и пошли вокруг меня. Издали приплыл лязг открываемого замка, но мне было решительно все равно.

Откачали меня, наверное, очень быстро. Мимо меня по коридору потащили конвойного, не очухался еще. И мне вдруг стало невыносимо жаль, что, очнувшись на нарах, он так и не поймет того, что с ним случилось в 26-й. Я тут же решил исправить ситуацию и добить его, пока не поздно. Я рванулся всем телом, пытаясь вскочить с цементного пола, но из этого получилась лишь жалкая попытка шевельнуть головой.

- Ожил,- сказал кто-то прямо над моей головой.- Пусть еще малость подышит.

Артиллерист был уже на ногах, его рвало. Кто-то совсем рядом произнес:

- Приказ министра обороны, он уже офицер!

- Приказ министра пришел сегодня, а подписан-то еще вчера,- возразил другой голос.- Значит, амнистия распространяется только на срок, что он отбывал вчера. А. сегодня, уже став офицером, он получил новый срок от заместителя Командующего округом. И амнистия министра на новый срок не распространяется.

- Ах, черт. А если по такому случаю к заместителю командующего обратиться. Случай-то необычный!

- Да зам его в глаза не видел, вашего новоиспеченного лейтенанта. Это супруга самого распорядилась. А сам - он на съезд партии уехал. Не пойдете же вы к ней просить?

- Это уж точно! - согласился второй голос.

- А отпустить его под амнистию министра мы не можем, ежели она завтра с проверкой нагрянет, всем головы открутит!

- Это точно.

Случилось так, что, пока наш артиллерист чистил канализацию, министр обороны подписал приказ, по которому он и еще двести счастливцев из курсантов превратились в лейтенантов. Приказ министра в этом случае является отпущением всех грехов. Но пока приказ шел из Москвы, наш артиллерист успел получить новый срок, якобы от заместителя Командующего Киевским военным округом. И никто ничего сделать не мог.

Но он теперь офицер, и место его - в офицерском отделении, которое отделено от общего высокой стеной. Мы обнялись как братья, как очень близкие люди, которые расстаются навеки. Он грустно улыбнулся мне и, как есть, перепачканный испражнениями супруги будущего Главнокомандующего объединенными вооруженными силами стран участниц Варшавского Договора Маршала Советского Союза И. И. Якубовского, уже теперь без конвоя пошел к железным воротам офицерского отделения.

В тот день в столице нашей родины, городе-герое Москве под грохот оваций тысяч делегатов и наших многочисленных братьев, съехавшихся со всех концов земли, в Кремлевском Дворце съездов начал свою работу XXIII съезд Коммунистической партии Советского Союза, съезд очередной и исторический.

С того дня партия больше ничего торжественно не обещала нынешнему поколению советских людей.

РИСК

 Киевская гарнизонная гауптвахта. 31 марта 1966 года

Кажется, что политзанятия на губе - самое лучшее время. Сиди себе два часа на табуретке, посапывай и ни хрена не делай. Лучшего расслабления, лучшего отдыха ведь и не придумаешь. Но это только кажется. Такие мысли могут прийти только тому, кто на губе не сиживал, кто не предупрежден заранее о том, как себя на этих самых занятиях держать. Вся та кажущаяся простота для губаря малоопытного выливается кучей неприятностей. Попав на политзанятия впервые, губарь рад тому безмерно, но стоит ему отвлечься на мгновение, стоит лишь на секунду забыть, где ты, отчего и зачем находишься - вот беда и подкралась.

Измотанный бессонницей, жутким холодом, сыростью, голодом, непосильным трудом, постоянными унижениями и оскорблениями, а главное, ожиданием чего-то более страшного, организм, лишь успокоившись и согревшись немного, расслабляется мгновенно.

И чуть отпустишь немного ту стальную пружину, что скручиваешь в себе с первого мгновения губы, как она с чудовищной силой вырывается из рук, раскручиваясь со свистом... И не властен ты больше над собой...

Вот рядом понесло куда-то солдатика, сразу видать, не сиживал ранее, помутились его ясные очи, веки слипаются, засыпает... сейчас уткнется буйной головушкой своей в грязную сутулую спину тщедушного матросика. А матросик, видать, в Киев в отпуск прикатил, не иначе на вокзале патрули сгребли. Видать, и матросик сейчас клевать начнет. И жалко солдатика того, и матросика, и себя жалко... а ноги согреваться начали... а в голове хмель разливается... колокольчики зазвенели... да так сладко... голова на грудь валится... а шея ватная, она такого веса нипочем не выдержит... поломается... шею расслабить надо...

Вот ты, голубь, и спекся, и вместо теплых нар ждет тебя ночью вонючий сортир, и кухня ждет, это ведь еще хуже, а как отсидишь свое, еще и ДП получишь суток трое, чтоб не про кус черняжки мечтал, не про сухие портянки, а про политику нашей родной партии, которая всем нам новые горизонты открывает. Так-то.

Сидел я не впервые. Правда, не на Киевской губе, на Харьковской. Впрочем, так-то сразу и не скажешь, где лучше. В Харькове "коммунизм", конечно, не тот, поскромнее. А вот танковый завод, не в пример Киевскому, куда больше, и каждый день туда полгубы загребают, не возрадуешься. А штучки эти про политзанятия я давно усвоил. Меня тут не проведешь.

Про сон я сразу не думал - слишком уж жрать хотелось, но и про жратву я старался тоже не думать - слишком в животе начинало болеть от таких мыслей, одно мне не давало покоя с самого начала политзанятий: портянки бы сменить. Мои-то шесть дней уж мокрые, и как их ни мотай - все одно. А на дворе - то мороз, то вновь все раскиснет. Холодно ногам, мокро... Портянки бы сменить... Стоп! Мысль опасная! Нельзя про сухие портянки думать! Мысль эта - провокация!!! Ее от себя гнать нужно. Так и до беды недалеко. Вот уж чудится, что сухие они совсем... я ж их ночью на батарею дожил... (хотя и нет на губе батарей)... они за ночь и высохли, так просушились, что не гнутся... Вот теперь и ногам тепло... СТОЙ!!! Да я ж не спал!! Два здоровенных ефрейтора, разгребая табуретки и распихивая губарей, движутся прямо на меня. Мать твою перемать! Да не спал я!!! Братцы! Я ж тоже человек! Советский! Такой, как и вы! Братцы! Да не спал же я!.. Ефрейтор со злостью отталкивает меня в сторону и, я быстро поворачиваю голову вслед ему и тут же, сообразив, насколько это опасно, поворачиваюсь обратно. Но одного мгновения совершенно достаточно, чтобы разглядеть все до одного лица сзади сидящих. Все они, все без единого исключения, лица задавленных страхом людей. Животный ужас и мольба в доброй полусотне пар глаз. Одна мысль на всех лицах "только не меня!" Наверное, такое лицо было и у меня мгновение назад, когда казалось, что ефрейторы идут ко мне. Боже, как же легко всех нас запугать! Насколько же жалок запуганный человек! На какую мерзость он только не способен ради спасения своей шкуры!

А ефрейторы тем временем подхватили под белы рученьки курсанта-летчика, что примостился в самом углу. Будущий ас, словно тяжелая деревянная кукла с веревочками вместо суставов. Да он и не спит, он полностью отключился, вырубился то есть, он, видать, не в этом мире. Волокут ефрейторы защитника отечества по проходу, а голова его, как брелочек на цепочке, болтается. Зря ты так, ас, контроль над собой теряешь! Нельзя так, соколик. Вот ты расслабился, а тебя сейчас в 26-ю революционную камеру с хлорочкой, живо очухаешься, а потом в 25-ю, а уж потом пять суток тебе добавят, это как два пальца намочить.

Черт! Сколько же еще младший лейтенант про родную партию будет долдонить? Ни часов, ни хрена. Кажется, уже часов пять сидим, а он все никак не кончит. Если бы портянки сменить, тогда еще можно посидеть, а так - невмоготу. Эх, не вынесу. Голова тяжелеет, вроде в нее две здоровенные чугунные гантели вложили. Только вот ногам холодно. Ежели б портянки... Или почаще бы ефрейторы отключившихся из зала вытаскивали... Как-никак - все разнообразие, авось и дотянул бы до конца. Или бы на морозец сейчас, на нефтебазу или на танковый завод... Только бы вот портянки...

- Вопросов... НЕТ???!

Мощный ответ "Никак нет!" вырывается из сотни глоток. Это спасение! Это конец политзанятий! Кончилось... И без ДП... для меня.

Сейчас последует команда "построение на развод, через... полторы минуты!" Это значит, что надо рвануться всей силой своей души и тела, всем своим желанием жить прямо к выходу, прямо в дверь, забитую вонючими телами грязных, как и я, губарей, и, разбрасывая их, вырваться в коридор. Важно не споткнуться - затопчут, жить-то всем хочется. Прыгая через семь ступенек, надо влететь на второй этаж и схватить свои шинель и шапку. Тут важно быстро найти свою шинель, а то если потом какому-нибудь балбесу достанется твоя небольшая, и он в нее влезть не сможет, тебя быстро найдут, и схватишь пяток дополнительный за воровство, а того длинного балбеса посадят в твою же камеру за нерасторопность, вот и сводите счеты, кто прав, кто виноват, и у кого кулаки тяжелее. Схватив свою шинель и шапку и разбивая грудью встречный поток арестантов, рвущихся наверх к шинелям, несись вниз. А у дверей выходных уж пробка, и уж ефрейторы ловят последнего... Прыгай в толпу. Как ледокол, разбивай - дроби... А уж полторы-то минуты на исходе, а ты-то еще не в строю, еще не одет, еще не заправлен, еще и красная звездочка твоя не против носа и шапка не на два пальца от бровей... Нехорошо...

Итак, сейчас будет команда "построение на развод через..." Все замерли в нечеловеческом напряжений, готовые сорваться со своих мест и, сокрушив других, выполнить приказ... Но младший лейтенант нарочно медлит... испытывая наше стремление через полторы минуты стоять в строю... А все ли прониклись важностью момента?.. Все ли сжались в комок... Все ли напряглись и готовы зубами грызть своего соседа... Но взгляд младшего лейтенанта упирается куда-то в угол, и никто не смеет повернуть голову и глянуть на то, что в такой момент могло привлечь внимание заместителя начальника Киевской гарнизонной гауптвахты. А заинтересовала его рука, грязная, недели две чистившая сортиры и ни разу после того не мытая.

В момент, когда младший лейтенант задал традиционный вопрос: "Вопросов нет?", на который что есть мочи положено орать: "Никак нет!!!", эта рука поднялась в дальнем углу. На губе никто и никогда вопросов не задавал: ясно все с первого момента. И вот на тебе! Желает вопрос задать!

Младший лейтенант знал ответы решительно на все вопросы, которые могла бы поставить жизнь, кроме того, он был так велик и могуч, что мог бы сокрушить любого, кто таким дерзким способом осмелился нарушить его покой. Ведь даже после доклада какого-нибудь первого секретаря обкома никто не осмеливается задавать никаких вопросов. Здесь же речь шла не о каком-нибудь первом секретаре, власть которого хоть и слегка, но ограничена, тут некое низшее существо пыталось побеспокоить самого заместителя начальника Киевской гарнизонной гауптвахты!!!

Это явление очень заинтересовало младшего лейтенанта, тем более, что он видел, что губарь явно не первый день на губе и должен во всей глубине осознавать степень риска, которому он подвергает себя и всех, кто вместе с ним находится под арестом.

Младший лейтенант был психологом и безошибочно определил, почему полуживой с ввалившимися глазами курсант-электроник берет на себя этот риск: ему явно осталось сидеть день-два, но если его пошлют на танковый завод, он не выполнит норму и получит еще пять суток, которые смогут превратить его на всю жизнь в забитого, униженного, запуганного полуидиота. Может быть, даже служба его и карьера после такого необратимого процесса станут более успешными, но курсант не желает этого и готов идти на риск, чтобы этого не допустить. Он явно решил задать вопрос, с тем чтобы польстить младшему лейтенанту и тем самым заработать своевременное освобождение. Но не так легко польстить Всемогущему!!! И если лесть будет признана грубой... Лесть в форме вопроса должна сочетать в себе нечто оригинальное на грани дозволенного.

И все мы это совершенно четко понимали.

- Что вы желаете? - подчеркивая свое уважение к проявленной храбрости, вежливо спросил младший лейтенант.

- Курсант Антонов, арестован на 15 суток, отбыл 13 суток наказания,- четко представился он.- Товарищ младший лейтенант, у меня вопрос!

Жуткая тишина воцарилась в зале. Все мы ждали именно этого, но необычайная дерзость замысла сразила нас. И муха, отогревшаяся за печкой, с гнетущим ревом, как стратегический бомбардировщик, проплыла под потолком. Все мы согнулись и спрятали головы в плечи, как бы стараясь смягчить удар, а гнев мог обрушиться на любую голову.

- Задавайте ваш вопрос...- и, подумав, младший лейтенант добавил,- пожалуйста.

- Товарищ младший лейтенант, скажите, пожалуйста... будет ли гауптвахта при коммунизме?

Плечи мои сжались, а голова опустилась еще ниже, как и у всех остальных, впрочем, не я один ждал удара обухом по своему загривку. Один лишь задавший вопрос стоял гордо и прямо, развернув впалую грудь и глядя умными серыми глазами прямо в глаза Всемогущему.

Тот на мгновение задумался, затем толстые его губы расползлись в почти детской улыбке. Вопрос явно пришелся ему по вкусу. Озорные огоньки загорелись в его глазах, и он с полной убежденностью и верой произнес:

- Губа будет всегда! - и радостно засмеялся. Всемогущий еще раз оглядел внимательно электроника и от души похвалил:

- Молодец! А теперь.. А теперь дуй в сортир, и чтобы к вечеру он сиял, как у кота принадлежность! Сотня голов завистливо охнула.

- Ecть!!! - радостно рявкнул тот. А что можно придумать лучше?! Правда, после утренней сверхскоростной оправки он загажен изрядно, но за два-три часа его так вылизать можно - залюбуешься! А потом, а потом целый день только вид демонстрируй, вроде ты улучшаешь уже сделанное. Это ведь не бездонные вонючие ямы коммунизма! Эх, сортир! Это ночью его не очень приятно чистить, потому как вместо сна, а днем в тепле, в уюте...

- Построение на развод через полторы минуты!

Всем телом я рванулся вперед, разгребая локтями столь же упорных своих товарищей.

То был чудесный день...

В тот день повезло и мне: в маленькой группе губарей я попал в окружной военный госпиталь, таскать тюки с грязным бельем. А конвойным нам попался артиллерист четвертого курса, явно не раз сидевший. И когда поздно вечером он объявил десятиминутный перерыв и мы расселись на обледеневших бревнах, прислонившись спинами к теплой стенке кочегарки, сердобольная разбитная сестричка из кожно-венерического отделения принесла нам целый ящик огрызков чудесного белого хлеба. Мы с наслаждением жевали его, не в силах делиться впечатлениями того незабываемого дня. Но каждый, я в том уверен, думал в тот момент о храбром курсанте, о риске, на который он себя обрекал, о точности его психологического расчета, о безграничных возможностях человеческого разума: "... будет ли гауптвахта при коммунизме? Губа будет всегда!"

ВСЕГДА ГОТОВЫ!

 Последние дни перед выпуском из Харьковского гвардейского танкового командного училища. Апрель 1967 года

Сапоги сияли так, что их смело можно было использовать во время бритья вместо зеркала, а брюки были так наглажены, что если бы вдруг муха налетела на стрелку, она непременно раскололась бы надвое. Все мы заступали в городской патруль, и наш внешний вид проверял лично полковник Еремеев, военный комендант города Харькова. А уж он-то шуток не любил! Малейшее нарушение в форме -10 суток ареста. Это давно всем известная норма. Сейчас полковник завершает инструктаж:

- И в заключение нормы выработки: вокзал - 150 нарушителей, городской парк - 120, аэропорт - 80, остальным по 60.

Полковник не говорит главного, но в этом и нет необходимости, все знают, что за невыполнение нормы провинившихся не сменяют в 24.00, как положено, а отправляют на "большой круг", на всю ночь, и если к утру патруль не наловит еще 30 нарушителей, то за этим следует губа, при этом вчерашний патруль сажают в камеры, где сидят жертвы именно этого патруля. Это всем давно известно и в напоминаниях не нуждается.

- Нормы научно обоснованы и проверены многолетней практикой. Что ж, наши цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!

Наш патруль три человека: капитан Задиров и нас двое курсантов-выпускников. Наша служба 480 минут. Смена в 24.00. План 60 нарушителей. Это - одно задержание каждые 8 минут. Другими словами, любой военный, встретившийся нам, должен быть остановлен и возведен в ранг нарушителя. Если за восемь часов нам встретится только 59 солдат, матросов, сержантов, старшин и офицеров, то "большой круг" обеспечен, а ночью где ж ты 30 человек еще наловишь?

Успех службы в патруле во многом зависит от характера начальника патруля. Если он в меру свиреп и сообразителен, то план выполнить можно.

- Товарищ сержант, вы нарушаете форму одежды!

- Никак нет, товарищ капитан.- На сержанте все блестит, придраться явно не к чему.

- Во-первых, вы пререкаетесь с начальником патруля, а во-вторых, верхняя пуговица мундира у вас не в сторону Советской власти. Документы!!!

Точно, блестящая пуговица, с серпом и молотом внутри пятиконечной звезды, пришита чуть-чуть неровно, а может быть, пуговица не очень плотно пришита, разболталась и оттого молоточек повернут не вверх, как ему подобает, а немного вбок. На этом можно поймать любого, вплоть до министра обороны, пойди уследи, чтобы все пуговицы постоянно были повернуты молоточками точно вверх.

На увольнительной записке сержанта капитан размашисто пишет: "Увольнение прервано в 16.04 за грубое нарушение формы одежды и пререкание с патрулем". Я записываю фамилию и номер части сержанта, и нарушитель, козырнув капитану, отправляется в свою часть. Сейчас сержант совсем беззащитен, его увольнительная записка больше недействительна, и если по дороге в часть его задержит другой патруль, то ему уже могут пришить самовольную отлучку.

Итак, первого мы взяли на четвертой минуте, еще 476 минут и 59 нарушителей.

- Товарищ рядовой, вы нарушаете форму одежды!

- Никак нет, товарищ капитан, не нарушаю.

- Товарищ рядовой, вы пререкаетесь с начальником патруля!

- Никак нет, товарищ капитан, я не пререкаюсь, я только хотел сказать, что я форму не нарушаю.

- Гвардии курсант Суворов!

- Я!

- Вызывайте дежурную машину - злостный нарушитель!

- Есть, дежурную машину!

Пока мой напарник записывает фамилию злостного, а капитан ловит еще одного, я бегу к ближайшей телефонной будке.

Да. Сержант-то был поопытнее, на второй фразе язык прикусил. А солдатик зеленоват. Оттого тебя, родной, сейчас с почестями повезут. Я бегом возвращаюсь от телефона, а рядом со злостным уже стоит курсант летчик: нечеткое отдание чести. 16 минут службы - три нарушителя, так бы и дальше!

- Товарищ старшина, у вас козырек не на два пальца от бровей!

- Никак нет, товарищ капитан, точно на два пальца.

Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 ]

предыдущая                     целиком                     следующая

Библиотека интересного

Виктор Суворов    Последняя республика     Последняя республика 2     Последняя республика 3     Тень победы     Беру свои слова обратно     Ледокол     Очищение     Аквариум     День М     Освободитель     Самоубийство     Контроль     Выбор     Спецназ     Змееед     Против всех. Первая книга трилогии «Хроника Великого десятилетия»     Облом. Вторая книга трилогии «Хроника Великого десятилетия»     Кузькина мать. Третья книга трилогии «Хроника Великого десятилетия» Варлам Шаламов Евгения Гинзбург Василий Аксенов Юрий Орлов Лев Разгон Владимир Буковский Михаил Шрейдер Олег Алкаев Анна Политковская Иван Солоневич Георгий Владимов Леонид Владимиров Леонид Кербер Марк Солонин Владимир Суравикин Александр Никонов Алекс Гольдфарб Ли Куан Ю Айн Рэнд Леонид Самутин Александр Подрабинек Юрий Фельштинский Эшли Вэнс

Библиотека эзотерики