07 Dec 2016 Wed 23:12 - Москва Торонто - 07 Dec 2016 Wed 16:12   

– А как же люди?

– В моем доме есть комнаты для гостей, предназначенные для тех, кто приезжает ко мне по делу. А что до людей другого рода, то чем больше миль отделяет их от меня, тем лучше. – Вайет наклонился вперед, чтобы вновь наполнить вином их бокалы. – Хэнк, почему бы тебе не переехать в Колорадо? К черту Нью-Йорк и Восточное побережье. Здесь столица Возрождения. Второго Возрождения – не картин, писанных масляными красками, и соборов, а нефтяных вышек, электростанций и двигателей из металла Реардэна. Был же каменный век, железный век, а это столетие будут называть веком металла Реардэна, потому что твой металл открыл перед человечеством безграничные возможности.

– Я собираюсь купить несколько квадратных миль земли в Пенсильвании, – сказал Реардэн. – Вокруг моих заводов. Конечно, было бы намного дешевле построить филиал здесь, как, собственно, я и хотел, но ты знаешь, почему я не могу этого сделать. Что ж, пусть они катятся ко всем чертям. Так или иначе, я положу их на обе лопатки. Я собираюсь расширить свои заводы, и если Дэгни сможет три раза в неделю перевозить мои грузы в Колорадо, то я потягаюсь с тобой насчет того, где быть столице Возрождения.

– Дайте мне год поработать на линии Джона Галта, – сказала Дэгни, – дайте мне время поставить «Таггарт трансконтинентал» на ноги, и три раза в неделю я буду перевозить твои грузы по линиям из металла Реардэна через весь континент, от океана к океану.

– Кто из великих сказал: «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю»? – спросил Эллис Вайет. – Так вот, уберите с моего пути все препятствия, и я сделаю то же самое.

Дэгни спрашивала себя, что ей так нравилось в смехе Эллиса Вайета. В их голосах, даже в ее собственном, звучали нотки, которых она никогда раньше не слышала. Когда они встали из-за стола, Дэгни с удивлением заметила, что комната освещена лишь свечами, стоявшими на столе, в то время как ей казалось, что столовая залита необыкновенно ярким светом.

Эллис Вайет поднял свой бокал, посмотрел на их лица и сказал:

– За мир, каким он видится нам сейчас.

Он залпом выпил содержимое бокала.

Дэгни увидела, как Вайет широко размахнулся, и услышала звон бокала, с неистовой силой разбитого о стену. Это не был обычный жест, когда в день праздника бокал разбивают на счастье, это был жест мятежного гнева, яростный жест, заменивший крик боли.

– Эллис, – прошептала она, – что с тобой?

Он обернулся и посмотрел на нее. Его взгляд столь же внезапно прояснился, а на лице вновь появилось выражение невозмутимого спокойствия. Но она испугалась, увидев, как он нежно улыбнулся.

– Извините, – сказал он. – Ничего. Будем надеяться, что мир достаточно долго останется таким, каким он видится сейчас.

Земля была залита лунным светом, когда Вайет провел их по наружной лестнице на второй этаж, к открытой террасе, куда выходили двери комнат для гостей. Он пожелал им спокойной ночи, повернулся и начал спускаться вниз. Лунный свет словно поглощал звуки – так же, как он впитал в себя все краски дня. Шаги Вайета удалялись, и, когда они затихли, вокруг воцарилась тишина, походившая на длившееся целую вечность одиночество, словно нигде вокруг не осталось ни души.

Дэгни не прошла мимо дверей своей комнаты. Реардэн стоял не двигаясь. Узкие угловатые перила террасы спускались вниз, отбрасывая тень, похожую на стальной узор нефтяных вышек, – скрещенные черные линии, отчетливо проступавшие на освещенной лунным светом скалистой поверхности. Несколько красных и белых огоньков дрожали в воздухе, словно капельки дождя, упавшие на концы стальных балок. Вдали виднелись три небольшие зеленые капельки, выстроившиеся в ряд вдоль железнодорожного полотна. За ними у самого горизонта висел паутинчатый прямоугольник моста.

Дэгни ощутила беззвучный ритм, напряжение, словно она все еще мчалась в поезде по линии Джона Галта. Медленно, отвечая на немой зов и сопротивляясь ему, она развернулась и посмотрела на Реардэна.

Увидев его лицо, она поняла, что знала уже давно: конец их путешествия будет именно таким. Он смотрел на нее совсем не так, как обычно смотрят на желанную женщину, – слегка приоткрыв рот, с безумным голодом в глазах. Напряжение придавало его лицу особую чистоту и четкость форм, отчего он казался очень молодым. Плотно сжатые губы подчеркивали линию рта. Лишь глаза словно затянуло поволокой, и их затуманенный пристальный взгляд напоминал о ненависти и боли.

Дэгни стояла, словно оцепенев. Она чувствовала, как что-то сдавило ей горло и живот, и не осознавала ничего, кроме этой конвульсии, лишившей ее способности дышать. Но она чувствовала: да, Хэнк, да, сейчас – это продолжение того же сражения, я не могу этого объяснить, но это именно так… это будет подтверждением того, что мы против них… доказательством нашей великой способности, за которую они нас так мучают, способности быть счастливыми… Сейчас, вот так, не говоря ни слова и ни о чем не спрашивая… потому что мы этого хотим.

Это было похоже на взрыв ненависти, на обжигающий удар плетью, опоясавшей ее тело: он обнял ее, привлек к себе, прижался к ней так, что она, откинув голову, отклонилась назад и почувствовала, как их губы слились в поцелуе.

Ее руки скользнули с плеч Реардэна на талию, к его ногам, высвобождая желание, которое она испытывала при каждой встрече с ним и в котором отказывалась признаться самой себе. Когда Дэгни оторвала от него губы, она беззвучно торжествующе смеялась, словно говоря: Хэнк Реардэн, суровый, неприступный Хэнк Реардэн из кабинета, похожего на монашескую келью; деловые встречи, резкие споры – помнишь ли ты их сейчас? Я думаю о них, потому что мне приятно осознавать: к этому мгновению привела тебя я. Реардэн не улыбался, его лицо оставалось жестким и напряженным. Это было лицо врага. Он запрокинул Дэгни голову и вновь прильнул к ее губам, словно хотел ранить ее, причинить ей боль.

Дэгни чувствовала, что он дрожит всем телом, и подумала, что это именно тот крик, который она хотела вырвать из него – поражение после длительного, мучительного сопротивления. И в то же время она понимала, что это его триумф, что ее смех был данью уважения к нему, что ее вызывающее поведение было ничем иным, как повиновением, что целью ее яростного сопротивления было сделать его победу еще величественнее. Реардэн крепко прижимал ее к себе, словно давая ей понять, что сейчас она для него лишь предмет удовлетворения желания, страсти, и Дэгни очень хотелось, чтобы он одержал эту победу. Кем бы я ни была, думала Дэгни, каким бы чувством собственного достоинства ни обладала, как бы ни гордилась своим мужеством, своей работой, разумом и свободой, – все это я предлагаю тебе в обмен на то неописуемое наслаждение, которое дарит мне твое тело; я хочу, чтобы ты пользовался всем этим, и то, что ты хочешь им пользоваться, является для меня самым большим вознаграждением.

В комнатах за их спиной горел свет. Реардэн взял ее за руку и втолкнул в свою комнату, давая понять, что не нуждается ни в согласии, ни в сопротивлении. Глядя ей прямо в глаза, он закрыл за собой дверь. Выпрямившись и не сводя с него глаз, Дэгни протянула руку к лампе, стоявшей на столе, и выключила ее. Реардэн подошел к ней и одним презрительным движением руки вновь зажег свет. Она заметила, как впервые за все время на его лице медленно проступила насмешливая сладострастная улыбка, подчеркивавшая цель его действий.

Дэгни полулежала на кровати, а он, целуя ее, срывал с нее одежду. Она целовала его губы, шею, плечи. Она понимала, что каждое проявление ее страстного желания принадлежать ему было для него ударом по больному месту, что внутри он весь дрожал от неудержимого гнева, но знала и то, что никакие свидетельства ее страсти не насытят его алчного желания видеть их снова и снова.

Реардэн стоял, глядя на ее обнаженное тело. Он склонился над ней, и она услышала его голос – это больше походило на утверждение, произнесенное с презрительным триумфом, чем на вопрос:

– Ты хочешь этого?

Дэгни лежала, закрыв глаза и приоткрыв губы.

– Да, – задыхаясь, выдавила она из себя.

Она чувствовала ткань его рубашки под своими ладонями, его губы на своих губах, но их плоть слилась воедино, как душа и тело. Все прожитые годы они шаг за шагом неуклонно следовали по избранному пути; их любовь к жизни выросла из осознания того, что ничто в ней не дается даром, что человек должен сам понять, в чем заключается его желание, и обязан сам добиваться его исполнения. Они шли по жизни, движимые мыслью, что человек переделывает окружающий мир себе на радость, что дух человека придает значение и смысл неодушевленной материи, заставляя ее служить достижению намеченной цели. Этот путь привел их к мгновению, когда дух берет положенное ему от плоти, растворяясь в таком глубочайшем ощущении радости, что во всех других мотивах существования отпадает необходимость. В то мгновение, когда Реардэн услышал стон, вырвавшийся из ее груди, Дэгни почувствовала, как по его телу пробежала дрожь.

Глава 9. Святое и оскверненное

Дэгни смотрела на сияющие полоски, браслетами охватившие ее руку от запястья до самого плеча. Это полоски солнечного света падали сквозь жалюзи на окне незнакомой ей комнаты. Ее рука лежала поверх одеяла, и чуть повыше локтя она заметила синяк. Она чувствовала свои ноги и бедра, но остальное ее тело было невесомо, словно она застыла в висящей в воздухе клетке из солнечных лучей.

Поворачиваясь, чтобы взглянуть на Реардэна, Дэгни подумала: и это Хэнк Реардэн, с его отчужденностью, непробиваемой ледяной официальностью, его гордостью, основанной на том, что ничто не в силах возбудить в нем какие-либо чувства, лежит рядом с ней в постели после часов неописуемой, неистовой страсти, страсти, которая читалась в их глазах, когда они смотрели друг на друга, страсти, которую они хотели подчеркнуть и бросить друг другу в лицо.

Реардэн увидел лицо молодой девушки, смотревшей на него с едва уловимой улыбкой, словно ее естественным состоянием было лучезарное великолепие. На плечо Дэгни спадала прядь волос; она смотрела на Реардэна так, словно готова согласиться со всем, что он скажет, – как с готовностью приняла все, что он с ней сделал.

Он протянул руку и осторожно поднял волосы с ее щеки, словно они были очень хрупкими. Он держал эту прядь в пальцах и смотрел в лицо Дэгни. Затем его пальцы внезапно сжались, он поднес ее волосы к губам и поцеловал. В том, как он коснулся их губами, чувствовалась нежность, но его сжатые пальцы выдавали отчаяние.

Реардэн откинулся на подушку и замер, закрыв глаза. Когда он отдыхал, его лицо казалось очень молодым. Увидев его лицо лишенным неизменного напряжения, Дэгни вдруг поняла, насколько он был несчастен и как тяжело было гнетущее бремя, которое он носил в себе. Но теперь это все в прошлом, думала она, теперь этому пришел конец.

Не глядя на нее, Реардэн встал с кровати. Его лицо вновь стало непроницаемым. Он подобрал валявшуюся на полу одежду и, стоя посреди комнаты вполоборота к ней, начал одеваться. Он вел себя не так, словно ее не было в комнате, а так, словно ее присутствие не имело значения. Он застегивал пуговицы рубашки и затягивал ремень брюк быстрыми и точными движениями человека, выполняющего привычный ритуал.

Дэгни, откинув голову на подушку, с удовольствием наблюдала за ним. Ей нравились его серые брюки и рубашка. Опытный машинист с линии Джона Галта, думала Дэгни, весь в полосках солнечного света и тени – как заключенный за решеткой. Но эти полоски не были тюремной решеткой, это были трещины на стене его неуязвимости, разрушенной ею, напоминание о том, что их ожидает за окнами этого дома. Она подумала об обратном пути по новой дороге, на первом поезде, вышедшем с узловой станции Вайет, о возвращении в свой кабинет в здании «Таггарт трансконтинентал» и обо всем, что ждало ее впереди. Но она была вправе повременить, ей не хотелось сейчас думать об этом. Дэгни думала о его первом поцелуе – ничто не мешало ей остановить то мгновение, когда все остальное не представляло для нее никакого интереса. Она с вызовом улыбнулась, глядя сквозь жалюзи на полоски неба.

Реардэн стоял у кровати, уже одетый, и смотрел на нее.

– Я должен тебе кое-что сказать. Я хочу, чтобы ты знала это.

Он произнес эти слова отчетливо, ровным голосом. Дэгни послушно подняла на него глаза.

– Я презираю тебя. Но это ничто по сравнению с презрением, которое я испытываю к себе. Я не люблю тебя. Я никогда никого не любил. Но я хотел тебя с нашей первой встречи. Хотел, как хотят проститутку, по той же причине и с той же целью. Два года я проклинал себя, считая, что ты выше подобного желания. Но ты такое же животное, как я. То, что я открыл это для себя, должно вызывать у меня отвращение. Но я его не чувствую. Еще вчера я убил бы любого, кто сказал бы мне, что ты примешь то, что сделал с тобой я. Сегодня я отдал бы жизнь, лишь бы ты не стала другой, лишь бы оставалась той самкой, какая ты на самом деле. Все величие, которое я вижу в тебе, – я не променял бы его на твой бесстыдный талант к животному наслаждению. Ты и я – мы были великими людьми, мы гордились своей силой и мужеством, не так ли? Вот все, что осталось от нас, и я не хочу никакого лицемерия и самообмана.

Реардэн говорил медленно, словно стегал себя словами. В его начисто лишенном эмоций голосе звучало лишь безжизненное усилие. Он произносил слова не как человек, который хочет говорить, а как человек, который обязан сказать из чувства долга, хотя это причиняет ему мучительные страдания.

– Я всегда гордился тем, что мне никто не нужен. Теперь мне нужна ты. Я гордился тем, что всегда поступал в соответствии со своими убеждениями. Я поддался желанию, которое презираю. Это желание унижает мой разум, мою волю, мою силу, все мое естество и ставит их в унизительную зависимость от тебя – даже не от Дэгни Таггарт, которой я восхищался, а от твоего тела, твоих рук, твоих губ и нескольких секунд твоих содроганий. Я никогда не нарушал своего слова. Вчера я нарушил клятву всей своей жизни. Я ни разу в жизни не совершил ничего, что следовало бы скрывать. Теперь мне придется лгать, изворачиваться, притворяться. Чего бы я ни захотел раньше, я мог громко заявить об этом и на глазах у всего мира добиваться своего. Сейчас моим единственным желанием стало то, о чем даже я сам не могу думать без отвращения. Но это единственное, чего я хочу. Ты будешь принадлежать мне, ради этого я готов бросить все, что у меня есть, – мои заводы, мой металл, достижения всей моей жизни. Я хочу владеть тобой, отдав за это нечто большее, чем жизнь, – отдав мое самоуважение, и я хочу, чтобы ты знала это. Я хочу называть вещи своими именами. Я не хочу никакого притворства насчет любви, верности или уважения, не хочу ни крупицы чести и благородства, которой мы могли бы оправдаться. Я никогда не просил пощады. Я сам выбрал этот путь, и я возьму на себя все его последствия, включая полное осознание своего выбора. Это падение – я признаю и воспринимаю все как есть, но нет таких вершин добродетели, которыми бы я не пожертвовал ради этого. Теперь, если хочешь, можешь влепить мне пощечину. Мне бы очень хотелось, чтобы ты поступила именно так.

Дэгни слушала, сидя на кровати и прикрываясь одеялом, которое прижимала к горлу. Сначала он заметил, как ее глаза затуманились от изумления. Затем ему показалось, что она слушает с большим вниманием, но видит не только его лицо, хотя и смотрит ему прямо в глаза. Она словно пристально изучала что-то ставшее для нее откровением, что-то, с чем она никогда раньше не сталкивалась. У него было такое ощущение, словно от его лица тянется луч света, потому что он видел его отражение в ее глазах, смотревших на него. Реардэн заметил, как потрясение, а потом и удивление исчезли с ее лица, уступив место какому-то необыкновенному спокойствию. Когда он замолчал, Дэгни рассмеялась.

Его поразило, что в ее смехе не слышалось гнева. Она смеялась легко и непринужденно, с радостью и облегчением – не как человек, нашедший решение проблемы, а как человек, который вдруг обнаружил, что проблемы и не существовало.

Дэгни намеренно размашистым движением сбросила с себя одеяло и встала с кровати. Она увидела свою одежду, лежавшую на полу, и ногой отбросила ее в сторону. Она, обнаженная, стояла перед ним и смотрела ему в лицо.

– И я хочу тебя, Хэнк. Я еще больше животное, чем ты думаешь. Я хотела тебя с той самой минуты, как впервые увидела, и стыжусь только того, что не знала этого. Я не знала, почему целых два года самыми яркими минутами в моей жизни были те, когда я сидела у тебя в кабинете, где могла поднять голову и посмотреть на тебя. Я не знала природы того, что чувствовала в твоем присутствии, не понимала причины этого чувства. Теперь я это знаю. Это все, чего я хочу, Хэнк. Я хочу, чтобы ты был в моей постели, – все остальное время ты от меня свободен. Тебе не придется притворяться, не думай обо мне, ничего ко мне не чувствуй – мне не нужен твой разум, твоя воля, твоя душа, лишь бы ты приходил ко мне, чтобы удовлетворить самое низменное из всех своих желаний. Я – животное, жаждущее того самого животного наслаждения, которое ты так презираешь, и я хочу получать его от тебя. Ты говоришь, что пожертвовал бы высочайшей добродетелью ради этой низменной страсти, мне же… мне нечем жертвовать. Я настолько низка, что променяла бы всю красоту мира на то, чтобы увидеть тебя стоящим в кабине локомотива. И глядя на тебя, я не могу оставаться равнодушной. Ты не должен бояться, что попадешь в зависимость от меня. Это я теперь буду зависеть от малейшего твоего каприза. Я буду твоей всегда, когда ты захочешь, в любое время, в любом месте, на любых условиях. Ты назвал это бесстыдным талантом животного наслаждения? Благодаря ему ты владеешь мной безраздельнее, чем любой другой собственностью, которая тебе принадлежит. Ты можешь в любой момент отказаться от меня. Я не боюсь признаться в этом, потому что мне нечего защищать от тебя и нечего таить. Ты видишь в случившемся угрозу всему, чего достиг, я о себе этого сказать не могу. Я буду сидеть за столом, работать, а когда все вокруг станет невыносимым, буду думать о том, что в награду проведу ночь с тобой. Ты называешь это развратом? Я намного развратней тебя: для тебя это грех, для меня гордость. Я горжусь этим больше, чем тем, что когда-либо сделала в своей жизни, даже больше, чем строительством линии. Если у меня спросят, чем я больше всего горжусь, я скажу: «Я спала с Хэнком Реардэном. Я это заслужила».

Он опрокинул ее на кровать, и их тела слились, словно два звука, встретившихся в пространстве комнаты, – его сдавленный стон и ее смех.

* * *

Дождь невидимой пеленой висел в уличной мгле, но в свете фонаря на перекрестке он спадал на землю сверкающей бахромой абажура. Порывшись в карманах, Джеймс Таггарт обнаружил, что потерял носовой платок. Он шел, злобно ругаясь вполголоса, словно потерянный платок, дождь и его простуда были частью заговора против него.

Мостовые были покрыты жидкой кашицей грязи. Она чавкала под подошвами, а от холодного ветерка, то и дело задувавшего за воротник, по телу пробегала дрожь. Таггарт бесцельно брел по городу, сам не зная куда.

Выйдя из своего кабинета после заседания совета директоров, Таггарт вдруг понял, что на сегодня все дела закончены и его ожидает длинный вечер, который ему предстоит провести в одиночестве. Газеты вовсю кричали о триумфе линии Джона Галта, как вчера об этом всю ночь кричали по радио. Имя «Таггарт трансконтинентал», как и железнодорожные линии этой компании, протянулось в заголовках газет через всю страну, и он улыбался в ответ на поздравления. Он улыбался, сидя во главе длинного стола на заседании совета, когда директора говорили о стремительном взлете курса акций «Таггарт трансконтинентал» на фондовой бирже, когда они осторожно просили его показать им – так, на всякий случай – соглашение, которое он подписал с Дэгни, и, комментируя его, говорили, что все в порядке, что Дэгни несомненно придется возвратить новую линию «Таггарт трансконтинентал», рассуждали об ожидающем их блестящем будущем и о глубочайшей признательности, которую компания обязана выразить Джеймсу Таггарту.

Сидя на совете, он хотел, чтобы совещание поскорее закончилось и можно было уйти. Выйдя на улицу, он вдруг понял, что у него не хватает духу отправиться сейчас домой. Он не хотел быть один, во всяком случае последующие несколько часов, но зайти было не к кому. Он никого не хотел видеть. Он все еще видел глаза директоров, говоривших о его заслугах: мутновато-хитрые, коварные взгляды, в которых сквозило презрение к нему и, что еще ужаснее, к самим себе.

Он шел, опустив голову, капли дождя изредка падали ему на шею. Всякий раз, проходя мимо газетных киосков, он отворачивался. Газеты словно выкрикивали имя Джон Галт, и еще одно, которое он не хотел слышать: Рагнар Даннешильд. Прошлой ночью он захватил корабль со станками, направлявшимися в дар бедствующей Народной Республике Норвегия. Происшествие как-то очень по личному взволновало и встревожило его. Это чувство было сродни тому, что он испытывал по отношению к линии Джона Галта.

Это все из-за того, что я простудился, думал Таггарт; если бы не простуда, я бы не чувствовал себя так паскудно; когда человек болен, не стоит надеяться, что он будет в наилучшей форме; что я мог поделать; чего они ожидали от меня сегодня? Что я буду петь и плясать? Таггарт сердито швырял эти вопросы в воображаемых судей своего дурного настроения. Он опять порылся в карманах в поисках носового платка, выругался и решил зайти куда-нибудь и купить пачку разовых бумажных платков.

Через площадь некогда оживленного квартала он увидел свет в окнах маленького магазинчика, в это позднее время все еще открытого в надежде на покупателей. Еще один скоро вылетит в трубу, подумал он, переходя площадь; эта мысль доставила ему удовольствие.

В магазине горел яркий свет, несколько усталых продавщиц стояли за пустынными прилавками, в углу надрывался проигрыватель, на котором проверяли пластинку для одинокого равнодушного покупателя. Звуки музыки заглушили резкие нотки, прорвавшиеся в голосе Таггарта: он попросил бумажные носовые платки таким тоном, словно продавщица была виновата, что он простудился. Девушка повернулась к полкам, оглянулась и бросила на Таггарта быстрый взгляд. Она взяла пачку платков и в нерешительности остановилась, пристально, с необычным любопытством глядя на него.

– Вы случайно не Джеймс Таггарт? – спросила она.

– Да, – резко ответил Таггарт, – а что? – Ой!

Девушка, раскрыв рот, смотрела на него с восхищением, как ребенок на вспышку праздничного фейерверка. Таггарт подумал, что таких восторженных взглядов удостаиваются лишь кинозвезды.

– Мистер Таггарт, я видела вашу фотографию в утренних газетах, – быстро сказала девушка, слегка покраснев. – В них говорилось, что это выдающееся достижение и что оно принадлежит именно вам, только вы не хотели, чтобы об этом стало известно.

– Неужели? – улыбнулся Таггарт.

– Вы выглядите точно так же, как на фотографии, – с огромным удивлением сказала девушка и добавила: – Просто не верится – вы… вдруг входите в этот магазин!

– А что, не надо было?

– Я хочу сказать, все о вас говорят, вся страна, вы, человек, который все это сделал, – вдруг входите сюда! Я никогда раньше не видела такого человека. Я никогда в жизни не находилась так близко к чему-нибудь важному, я имею в виду то, о чем пишут все газеты!

Таггарт никогда еще не испытывал ощущения, что своим присутствием он украсил место, куда зашел: девушка выглядела так, словно позабыла о своей усталости, словно дешевый магазинчик превратился в сцену, на которой разворачиваются удивительные, драматические события.

– Мистер Таггарт, это правда – то, что пишут о вас в газетах?

– А что в них пишут?

– О вашей тайне.

– Какой тайне?

– В газетах говорится, что, когда все препирались из-за вашего моста, устоит он или нет, вы не вступали в спор, вы шли вперед, потому что знали – мост выдержит, а все остальные были в этом далеко не уверены; линия Джона Галта – ваш проект, вы были его вдохновителем, его путеводной звездой, но действовали втайне, потому что вам было безразлично, воздадут вам по заслугам или нет.

Таггарт вспомнил размноженные материалы, заготовленные в отделе по связям с прессой.

– Да, – сказал он, – это правда.

Девушка смотрела на него так, что у него возникло ощущение, будто это действительно правда.

– Это так благородно с вашей стороны!

– Ты всегда так хорошо помнишь то, о чем читаешь в газетах?

Да, мне кажется, всегда – все, что интересно. Значительные события. Мне нравится о них читать. Со мной никогда не происходит ничего значительного.

Она сказала это весело, без тени жалости к себе. В ее движениях и голосе чувствовались присущие молодости решительность и быстрота. У нее были кудрявые рыжевато-каштановые волосы, широко расставленные глаза и немного веснушчатый курносый нос. Таггарт подумал, что ее можно было бы назвать привлекательной, если бы кто-нибудь обратил на нее внимание, на что не было никакой особой причины. У нее было заурядное личико, если не считать выражения настороженности и живого интереса, словно она думала, что в этом мире за каждым углом сокрыта какая-то захватывающая тайна.

– Мистер Таггарт, каково быть великим человеком?

– А каково быть незаметной маленькой девочкой?

– Просто прекрасно, – рассмеявшись, ответила она.

– В таком случае ты в лучшем положении, чем я.

– О, как вы можете так…

– Может быть, это твое счастье, что ты не имеешь ничего общего с теми значительными событиями, о которых пишут в газетах. Значительными… Что вообще, по-твоему, является значительным?

– Как?.. То, что важно.

– А что важно?

– А это мне может объяснить такой человек, как вы, мистер Таггарт.

– В мире нет ничего важного. Девушка недоверчиво посмотрела на него:

– И это говорите мне вы, Джеймс Таггарт, да еще в такой день?!

– Я чувствую себя прескверно, если это тебе интересно. Мне еще никогда в жизни не было так плохо.

Он с удивлением заметил, что девушка пристально вглядывается в его лицо – с таким беспокойством и заботой, какой никто не проявлял к нему раньше.

– Вы страшно устали, мистер Таггарт. Пошлите-ка их всех к черту, – сказала она серьезным тоном.

– Кого?

– Всех, кто изводит и мучает вас. Это несправедливо.

– Что?

– То, что вам сейчас так плохо. Вам пришлось очень трудно, но вы всем утерли нос и сейчас должны радоваться и веселиться. Вы заслужили это.

– И как же, по-твоему, я должен веселиться?


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 ]

предыдущая                     целиком                     следующая