09 Dec 2016 Fri 06:49 - Москва Торонто - 08 Dec 2016 Thu 23:49   

Я не стал расстрелы в деталях описывать, а допросы полностью опустил. Но ясно без описаний, на допросах Жар-птица не праздным наблюдателем была и на расстрелах - отнюдь не зрителем. Допрос и расстрел - работа.

На допросах и расстрелах Настя работала. Уверенно и спокойно.

Отдавая себя работе полностью.

Потому что власть Сталина не считала худшим вариантом.

В монастыре свободно Настя могла читать хоть Троцкого, хоть Бухарина, хоть Радека. Не запрещалось. Даже рекомендовалось. И висели фотографии вождей, которые врагами оказались. Настя на Троцкого часто смотрела. В глаза портрету.

А однажды на руки посмотрела. Большая фотография, спокойное лицо, свободное положение тела, руки на животе. А на руках - маникюр. Ногти товарища Троцкого длинны и ухоженны, как ногти стареющей придворной красавицы.

Почему-то эти ногти Насте покоя не давали. Почему-то возненавидела она их.

Предлагал товарищ Троцкий ликвидировать семью и собственность. Предлагал всех организовать в трудовые армии. Только не сказал товарищ Троцкий, кто этими трудовыми армиями будет командовать. И как-то пальцы холеные товарища Троцкого, и полированные длинные ногти под ярким красным лаком не вязались с идеей трудовых армий. Или очень даже с этой идеей вязались. Просто закрыла Настя глаза и представила себе, что есть трудовая армия...

У товарища Сталина тоже есть трудовые армии. Они называются коротко и просто - ГУЛАГ. У товарища Сталина в трудовых армиях совсем мало людей. Никак не больше десяти процентов населения. А товарищ Троцкий предлагал - всех. У товарища Сталина трудовые армии только для перевоспитания. Каждый надежду таит оттуда вернуться. А товарищ Троцкий предлагал всех туда. Навсегда. Без всякой надежды... И ногти товарищ Сталин красным лаком не красит...

Так что, если попадались Насте иногда троцкисты, то она допрашивала их с особым пристрастием и стреляла с особой любовью.

Попадались ей и бухаринцы. Товарищ Бухарин был романтиком революции. Предлагал вывести новую породу людей. Путем расстрелов. Убивать плохих, чтобы остались только хорошие. Великолепная идея. Только кому-то надо будет решения принимать, кого стрелять, кого миловать. И получается сразу класс людей с абсолютной властью... И если романтика товарища Бухарина расстреляли, так ведь в соответствии с его же собственной идеей. Он-то себя считал хорошим, а поди докажи, что ты хороший...

Знала Настя, что будет, если власть возьмет товарищ Зиновьев, который считал только те структуры прочными, "под которыми струится кровь". Так товарищ Зиновьев и выражался публично и печатно.

И пока Сталин воевал против всяких радеков и Каменевых, тихо поднялась над Россией жуткая тень капризного, трусливого, самовлюбленного, изнеженного, извращенного, предельно жестокого барина по имени Тухачевский. И рядом с Тухачевским - безграмотный Якир, заливший землю потоками крови невинных. Якир в каждом занятом коммунистами районе устанавливал процент мирного населения, которое подлежало истреблению.

И много еще их было.

Спасти Россию - не допустить к власти Тухачевского - Сталин мог, только опираясь на Ежова. В борьбе против Тухачевского Сталин вынужден был дать Ежову почти абсолютную власть. И закружилась голова у товарища Ежова. И самого потянуло на власть... Он мог ее взять. И что бы тогда ждало Россию? Понимала Настя, что повезло России. Понимала, что власть Сталина - не худший вариант. Без этой власти миллионы шакалов, выброшенных на гребень революцией, растерзают страну.

Понимала Жар-птица - бывает хуже.

Занимала она скромный незаметный пост и на этом посту, как тысячи других, делала все, что в человеческих силах, и сверх того, чтобы худшего не допустить.

Оптимисты думают, что жизнь - это борьба добра и зла. Ей жизнь не представлялась в столь розовом свете. Она знала, что жизнь - это борьба зла с еще большим злом.

Не пропадает мираж на горизонте. Стоит "Главспецремстрой" явный, как картиночка. И решила: идти до самого миража. И умереть. В движении.

Идет. Пахнет железнодорожный разъезд углем. Пахнут шпалы запахом своим особым.

Их какой-то чертовщиной пропитывают, чтоб не гнили. Издалека Настя запахи железнодорожные чувствует. Хорошо, но от острого запаха голову ломит.

Идет. Идет Настя и понимает, что не мираж это вовсе. Это поезд. Это "Главспецремстрой". И ни какой-либо, а именно тот. "Главспецремстрой-12". Его по очертаниям издалека видно. Дураки думают, что однотипные вагоны все одинаковые. Но нет. Если присмотреться, у каждого своя индивидуальность.

Спотыкается Настя. На колени падает. А ведь решила так ноги переставлять, чтоб ботинок за ботинок не цеплялся. Чтоб не цеплялся. А шажки маленькие совсем.

Нет бы пошире шаги. Не получается.

Бредет она и понимает, что мог старший майор государственной безопасности Бочаров у железнодорожного разъезда засаду поставить. Мог. Вот бредет она, уже не прячась, нет сил больше прятаться, вот бредет она из последних сил, спотыкаясь, а они сейчас и выпрыгнут. И захватят ее у самого поезда. Бредет она, не прячется: может из поезда заметят? Не замечают. А бочаровские тигры в засаде ее, конечно, видят и выскочат... В них и стрельнуть ей будет нечем. Был "Люгер" на боку и семь патронов в нем. Но выбросила Настя "Люгер" Нечем ей теперь отстреливаться. А был бы "Люгер", она бы сейчас в воздух шарахнула, в поезде услышали бы и спасли...

Солнце высоко. Полдень. Говорил Холованов: от полночи до полудня. До чего судьба злая: нет бы Насте выйти сюда в прошлую полночь. За двенадцать часов от леса до разъезда добрела бы. А так... Уйду поезд. И вернется через неделю. Не доживет Настя неделю.

Идет она, руками машет. Идет и кричит. "Не уезжайте", - кричит. Кричит и смеется. Кричит и понимает, что не кричится. Смешно: понимает, что губы спеклись и потрескались. Что и не раскрываются губы ее вовсе. Это ей только кажется, что кричит, а в горле пересохшем крик не рождается. Не видит ее никто. Идет Настя, как кавказский пленник. Тот по полю к своим бежал и кричал: "Братцы! Братцы!" Но те не слышали, а из лесу на скакунах выскочили краснобородые... Так и Настя к своим идет. Правда, пока не выскочили из леса на скакунах, но поезд в любую минуту уйти может. В любую. Идет и плачет.

Жалко. Если бы на час опоздала, то не так жалко. Жалко, когда в минуты не уложилась.

Вконец Жар-птица отощала. Как былиночка. Может, и смотрел кто в ее сторону, но сквозь нее только поле ковыльное увидел. И часовой у поезда. И часовой не видит ее. Это ночью часовой бдительным бывает. А тут встал у вагона, развернулся спиной на осеннее солнышко, да и пригрелся. Кто со стороны поля подойти может? Никто не может.

Идет Настя, ступни ног горят огнем. Так горят, вроде по угольям идет.

Протянула руку и взяла ручку вагона. Теплая ручка, на солнышке разогрелась.

Правое колено на ступеньку. И всем телом вперед. Теперь левую ногу подтянуть и на ступеньку коленями. Теперь правой ногой надо встать на ступеньку. Теперь левой Круги оранжевые в глазах. Подниматься надо не ногами, а руками за ручки хвататься и тянуться. Правую ногу на вторую ступеньку. Теперь всем телом вперед. Теперь левую ногу поднять на вторую ступень. Не поднимается. Обидно.

Дрожь по поезду. Дернет сейчас - и свалится она в полынь придорожную, и не увидит ее никто. И уйдет поезд без нее, и не скажет никто товарищу Сталину, что она почти дошла. Что не дошла она всего одной ступеньки. Не расскажет никто товарищу Сталину, что папку с документами "она под расстрельным шкафом спрятала. Не расскажет ему никто, что "Контрольблок" в Волге лежит, стропой привязан к килю разбитой деревянной баржи. Ладно Ногу вверх. Так. Встала нога на ступень и прожгло ступню. Теперь правую ногу на третью ступень. И дверь пред нею распахнута.

Только тут ее часовой заметил: - Кудыть, холера! Тудыть твою! Слязай! Стрялить буду! И затвором - клац! Но Настя и левой ногой уже в тамбуре Руками обеими за стенки. Шаг вперед. Еще шаг. Коридор. Шатается коридор. Плывет. В том конце - Холованов. И Сей Сеич.

Улыбнулась им Жар-птица, прижалась спиной к стене.

И уснула.

Старший майор государственной безопасности Бочаров опустил голову на руки. Сон караулил за углом. И как только его голова коснулась теплой руки, сон вырвался из-за угла столичным экспрессом и раздавил, и разорвал, и разметал по свету клочки того, что мгновение назад называлось старшим майором государственной безопасности.

За семь суток старший майор государственной безопасности спал в общей сложности одиннадцать часов и тридцать четыре минуты.

Пропала девка. Пропала. Весь левый берег Волги обыскали от Ярославля до Астрахани. Все мосты под контролем, все пристани, все лодки. Не могла она на правый берег уйти. Не могла.

Значит, утонула. Значит, погибла.

Игра продолжается. Но старшему майору государственной безопасности теперь надо спать. Ему надо два часа сна. Сейчас. Опустил Бочаров голову на руки и уснул тем сном, который вырывает нас на время из жизни, который бьет обухом в загривок, вышибая все воспоминания и размышления, от которого дуреешь, как от настоя гриба-самопляса, тем сном, из которого нужно вырваться, как из зубастой крокодильей пасти, очнувшись от которого, спрашиваешь: кто я? Скользит Настя спиною по стенке.

Но этого уже не сознает, не помнит.

Бежит к ней Холованов. Бежит к ней Сей Сеич. Слышит она их шаги, и сны видит.

Обрушились на нее сны, которые не досмотрела в пути, на хлебной барже, на расстрельном пункте - НКВД, в монастыре, в парашютном клубе, в железном шкафу, в огромной квартире. Навалились сны тысячетонным обвалом, и она видела их все разом. Она видела сны, бесконечные и мимолетные, радостные и горестные, страшные и веселые. Ей снились цветы и волны, ей снился товарищ Сталин и товарищ Ежов. Ей снился майор Терентий Пересыпкин, который в Наркомате связи сцепился в жестокой словесной перепалке с всемогущим Наркомом связи бывшим главой ГУЛАГа и замом Наркома НКВД комиссаром государственной безопасности первого ранга Матвеем Берманом. Ей снился первый урок в первом классе и первый расстрел, ей снились рыцари и замки, мечи, сабли и револьверы. Ей снится раненый ротмистр Лейб-гвардии Кирасирского полка и прекрасный пистолет "Лахти", который стал легок и руке удобен. Ей снилась божественная мелодия "Амурских волн", снились прекрасные дамы в белых платьях с красавцами офицерами Кавалергардского полка.

Холованов только десять метров коридором пробежал, а ей уже и поля рисовые привиделись, и люди в полях, и леса кедровые, и пустынный остров, и глубокие воды стеклянно-зеленые. И в водах она тонула.

Сей Сеич ворот ее распахнул да быстро обшарил: нет ли чего с собою важного. Но нет с нею ничего. Вообще ничего. Комбинезон изорванный, ботинки сбитые на изорванных шнурках. На широком запыленном ремне - кобура и пистолет "Люгер" с семью патронами.

Подхватил ее Холованов на руки. Открыла она глаза. И закрыла. Вот теперь все сны отошли разом и остался один глубокий и ясный сон: она тонет. Она - в глубине, в прозрачной воде. Она уже утонула. Ее больше нет. А тело ее скользит сквозь толщу воды в бездонную глубину. И зеленая вода превратилась в синюю, синяя - в черную. А она медленно уходит вниз, вниз, вниз.

Глубже.

Глубже.

Глубже.

ГЛАВА 19

- Все ясно, - говорит Холованов. - Давайте, Сей Сеич, меры принимать. Снимайте ботинки с нее. - Сам телефон сорвал и машинисту: "Гони! Куда гнать? В Москву гнать, на станцию "Кремлевскую".

Дернуло поезд ремонтный и повлекло.

И повлекло.

До чего быстро скорость набирает. Холованов правительственную по маршруту: графики движения ломать, поезду "Главспецремстрой-12" - "синюю волну".

Пошли столбы телеграфные за окном мелькать. Да все чаще. Сей Сеич Жар-птицу на руках - в купе свободное. Уснула она сном каким-то подозрительным. Исчерпала Жар-птица силы до самого дна. Душевные и физические. Исчерпала, и нет больше воли жить. Уснула, ничего не сказав, но казалось, что засыпает, прощаясь.

Выражение на лице: ничего мне больше не надо. Дошла до вас и все. И конец. И отстаньте. Сон ее - угасающий. Так котенок умирает - кажется, просто засыпает, но засыпает не просто, а навсегда. Того и гляди, и Жар-птица не проснется.

Никогда. Этого Сей Сеич не допустит. Девку до Сталина живую довезти надо и сдать лично в руки. Легко Холованову говорить: ботинки снимай. Как снимать? Шнурки все изорваны, все узелочками завязаны. Не поймешь, где концы. Достал Сей Сеич ножичек заморский. Пузастенький такой, красные бока с белым крестиком. Называется: швейцарский офицерский. Лучший в мире. Один шпион знакомый в подарок привез. Там в Швейцарии ничего не делают, кроме часов и ножичков. Да еще деньги считают. Но уж если считают, то так, чтоб себе всегда доход был. Сверхприбыль. Если уж делают часы, так чтоб вовек не останавливались. Если ножичек мастерят, так чтоб уж лезвия не ломались. В ножичке том пятьдесят восемь инструментов: и штопор, и вилочка, и шильце, и напильничек, и ножнички, и еще множество всяких удивительных штучек, которым, не прочитав инструкцию, применения не придумать.

Открыл Сей Сеич самое тоненькое, самое острое лезвие да им шнурки и срезал.

Потянул ботинок на себя, она стоном ответила. Осторожнее надо. Ботинки к ногам вроде как прикипели, приварились. Стянул правый ботинок. Теперь носки. Только носков на ней нет. От носков тряпочки изорванные остались. Ноги в кровь истерты, избиты, припеклись тряпочки к ногам. Размачивать надо, иначе не отлепишь, не отскребешь.

- Горячая, как печка мартеновская в металлургическом городе Магнитогорске.

- Полотенце вымочить да протереть лицо.

Мечется Жар-птица в бреду, стонет. Товарища Сталина требует. Коснулся Сей Сеич губ ее полотенцем мокрым, она и припала к холодному. Ах, головы свиные: не сообразили напоить.

- Ну-ка, товарищ Холованов, воду несите, да со льдом.

Жадно пьет Жар-птица, проливая воду и захлебываясь.

- Ну-ка, товарищ Холованов, давай девку раздевать и телеграфируйте в Москву, пущай научного профессора к поезду выставят: Проблема Холованову: что Сталину сообщать? Выполнила Жар-птица задачу или нет? "Контроль-блок" она с собой не принесла, что из этого следует? Она его уничтожила или не нашла? Если "Контроль-блок" остался в руках Ежова и его ребят, то надо бросать карты: игра проиграна. Если она его уничтожила, то наступило равновесие: Ежов не может взять под контроль системы связи и Сталин не может. В этой ситуации можно проиграть, а можно и выиграть. Может быть и лучшая ситуация: она добыла "Контроль-блок", но боялась его нести с собой и где-то спрятала. Вот это почти победа: привести ее в чувство и спросить, где блок спрятала... Не выполнив задания, хотя бы частично, не пришла бы Жар-птица к поезду. На многое надеяться нельзя, но, видимо, минимум она сделала.

Прет "Главспецремстрой", разгоняет все поезда с пути своего. Прет - только синим огнем светофоры перед ним горят. Только курьерские из Хабаровска и Владивостока на запасных путях жмутся, дорогу уступая.

Прет "Главспецремстрой", а впереди него слух и позади слух до самого Владивостока: троцкисты путь заминировали и взорвали правительственный поезд, правда, пустой, без товарища Сталина. К месту катастрофы со всего Союза ремпоезда стягивают. Курьерской скоростью. Ломая графики движения. Зря не стали бы.

Ночь над Москвой.

Один Сталин.

Пришла правительственная. Зашифрована личным сталинским шифром в три каскада.

Секретарь товарищ Поскребышев расшифровал два первых каскада, подал Сталину листок и исчез. Снова Сталин один. Достал из сейфа шифровальный блокнот, разобрал текст. Получилось: "БЛОК НЕЙТРАЛИЗОВАН ТЧК ДРАКОН ТЧК" Оторвал Сталин использованный лист шифровального блокнота, поднес спичку.

Бумага в шифровальных блокнотах тем хороша, что по составу своему к целлюлозным взрывчатым веществам близка: возгорается легким хлопком, сгорает мгновенно, почти взрывается, и пепла не оставляет. Сгорает бумага шифровальных блокнотов так быстро, что пальцев не обжигает: пых и нет бумажки.

Правильно Холованов делает, что посылает короткие сообщения. Длинное расшифровывать час. Да и каналы связи непонятно кем сейчас контролируются.

Сообщение означает: ни Ежов, ни Фриновский, ни Бочаров, ни Берман взять под контроль всю связь страны не могут. Но и он, Сталин, тоже не может. Равновесие сил.

Усмехнулся Сталин веселым дьяволом.

Прет "Главспецремстрой", а спецпроводник Сей Сеич Жар-птицу кормить пытается.

- Ну-ка, товарищ Холованов, голову ее держите. Сдохнет девка до Москвы. Скелет один от ходьбы остался. Ни виду, ни жирности. Страшнее балерины. Товарищу Сталину показать стыдно. Но мы ее - бульончиком куриным. Не хочет. Морду воротит. Никакой в ней сознательности, а морду все равно воротит, знать, нутро принимать отказывается. А мы ей икорочки. Пользительна икорочка. И питательна.

Опять морду воротит. А вы, товарищ Холованов, покрепче держите. Покрепче. Чтоб не воротила. Вот так. Мы ей икорочки. Во. Понравилось. И еще. Так. Кусается.

Глядите, кусается. Как котенок прозаический.

Длинный черный "Линкольн" с круглыми боками и зеленоватыми стеклами трехдюймовой толщины зашуршал шинами перед величественным гранитным подъездом.

Вышел человек в сапогах, в серой распахнутой солдатской шинели, в зеленом картузе, взбежал по ступеням и, навалившись, отворил многотонную дверь, которая бесшумно и плавно ему подчинилась.

Дверь должны открывать сержанты государственной безопасности, но в четыре часа холодной октябрьской ночи первый сержант понадеялся на второго, второй - на первого. И оба решили: пусть уж товарищ сам дверь открывает. Ночь беспросветная, в такое время важные персоны здание покидают, а не приходят в него. Ясно, посетитель не из важных. Так пусть уж сам. Да и шинелька на товарище не того... Важные персоны в таких не ходят.

В общем вышло так, что ночному посетителю самому дверь открывать пришлось.

Холод ночи ворвался в теплый мраморный вестибюль. Два сержанта-часовых скрестили штыки перед вошедшим, и появившийся неизвестно откуда розовый лейтенант государственной безопасности (со знаками различия капитана) требовательно протянул руку: "Вы от кого, товарищ? Ваш пропуск!" Медленно повернул вошедший голову влево и посмотрел в глаза сержанту. Дрогнула у того винтовка. Незаметно дрогнула. У винтовки длинный тонкий штык. Кончик штыка вроде худой чувствительной стрелки точного пробора. Вот этот-то кончик и дрогнул. Заметить это мог только тот, кто рядом стоял и внимательно за кончиком штыка следил. Но кто четыре ночи мог стоять рядом с сержантом государственной безопасности и рассматривать кончик его штыка? Так что у историков на этот счет разные мнения: одни доказывают, что дрогнул кончик штыка, другие - не дрогнул. Я лично склоняюсь к тому, что все ж таки дрогнул.

Но чуть заметно.

Как бы там ни было, дрогнул он или нет, но отошел штык, открывая вошедшему дорогу. Повернул человек в шинели голову вправо и посмотрел в глаза другому сержанту. И второй штык дрогнул.

Незаметно совсем. И тоже отошел.

Тогда человек в солдатской шинели посмотрел в глаза лейтенанту. Смутился лейтенант. Потупился. Отвел взгляд на большие стенные часы и постарался запомнить время. Стрелки показывали 3 часа 56 минут. Не знал лейтенант, зачем надо запоминать время. А была это просто защитная реакция мозга. Лейтенант существом своим понял, что это - ОН. Но сознанию надо время, чтобы смириться с новостью такой сокрушающей силы. Психология наша устроена так, что в ситуациях, отличающихся крайней остротой и драматизмом, возникает тормозящая реакция мозга, которая не позволяет Совершенно необычной новости мгновенно распространиться страшным ударом по всему телу. Мозг не желает принимать такую новость быстро и сразу и смягчает ее тысячей протестов: такого быть не может! Никогда! Это просто невероятно. Почему ночью? Почему без предупреждения? Почему без охраны? Почему машина сразу ушла, не дожидаясь? Что ж он так, один и остался? Почему была только одна машина? Почему без сопровождения? Он никогда не ходит один. Тем более - ночью. Это не он! Не похож. На портретах он другой совсем. А если просто двойник? Загримировали двойника и проверяют бдительность...

Тяжелый взгляд прошил лейтенанта государственной безопасности насквозь, вспорол его внутренности, как крестьянская рогатина вспарывала брюхо бонапартову солдату. Такой взгляд лейтенант ощущал на себе только однажды: в зоопарке на Красной Пресне так на него смотрел двенадцатиметровый бразильский удав из дебрей Амазонки. Но тогда между лейтенантом и удавом было толстое стекло.

Сейчас стекла не было.

Лейтенант качнулся, но сохранил вертикальное положение потому, что взгляд одновременно толкал, отбрасывал и опрокидывал его тело и в то же время притягивал. Силы уравновешивались, и лейтенант не падал ни вперед, ни назад.

От этого взгляда ноги лейтенанта стали легкими, живот - невесомым, грудь - воздушной, зазвенели в мозгу колокольчики, ударили в тело сто миллионов иголочек, зашумело вокруг. Вот тут и нарушилось равновесие сверхмощных сил, которые одновременно лейтенанта притягивали и отбрасывали. Магнитная сила взгляда превзошла силу отбрасывающую, и лейтенанта потянуло навстречу желтым глазам. Потолок скользнул назад, а пол ударил лейтенанта в лицо. Ему повезло: пол ударил его не сверкающим мрамором, но толстым мягким ковром. Именно в этот момент его сомнения рассеялись. Понял лейтенант государственной безопасности: это не двойник.

Двое со штыками вытянулись струнами и больше не дышали, и не моргали. В голове левого сержанта змеиным хвостом скользнула мысль помочь упавшему лейтенанту, но только облизнул сержант пересохшие губы, и тут же мысль эту забыл, как и все остальные мысли.

Вошедший с интересом и непониманием посмотрел на тело у своих ног и осторожно переступил его: - Какие нежные лейтенанты в государственной безопасности.

Прет "Главспецремстрой", грохочут под ним мосты, стучат колеса на стыках, Холованов водку пьет. Натура широкая. Много в ту натуру водки вмещается. И не пьянеет. В седьмом купе Жар-птица в бреду смеется. И Сталина зовет. Над кем смеется? Что ей Сталину докладывать? Унесла ли она документы на Холованова? Ясно, унесла. Иначе не смеялась бы. Теперь все документы Сталину достанутся.

Все, что чекисты за двадцать лет на Холованова собрали... А было, что собирать... Узнать бы у нее, куда она дела на Холованова попрятала. Потом придушить. А если и не удастся узнать, все одно - придушить. Ей сейчас много не нужно, ладошкой рот прижать - ни один доктор потом не дознается... И Сталин не в обиде. Доложить Сталину: так и так, перед смертью говорила, что, мол, папку на Сталина нашла и сожгла... А "Контроль-блок" в речку выбросила.

И решил Холованов...

По белой мраморной лестнице, по широкому красному ковру человек в солдатской шинели поднялся к бюсту Дзержинского, где вторая пара часовых грохнула прикладами, с особой четкостью выполнив ружейный прием "На караул, по-ефрейторски": винтовки со штыками резко вперед, так же резко назад и вправо. Замерли. Осмотрел их человек придирчиво, кивнул одобрительно: хоть какой-то в этом доме порядок; и повернул по широкой лестнице вправо. Рванули оба часовых винтовки влево к плечам, отбросили резко вперед и тут же - назад, снова грохнув прикладами об пол. И застыли.

Обернулся человек в шинели, посмотрел на тех, что у двери. А те замерли изваяниями мраморными. А лейтенант, раскинув руки, лежит. И пока не шевелится.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 ]

предыдущая                     целиком                     следующая

Библиотека интересного

Виктор Суворов    Последняя республика     Последняя республика 2     Последняя республика 3     Тень победы     Беру свои слова обратно     Ледокол     Очищение     Аквариум     День М     Освободитель     Самоубийство     Контроль     Выбор     Спецназ     Змееед     Против всех. Первая книга трилогии «Хроника Великого десятилетия»     Облом. Вторая книга трилогии «Хроника Великого десятилетия»     Кузькина мать. Третья книга трилогии «Хроника Великого десятилетия» Варлам Шаламов Евгения Гинзбург Василий Аксенов Юрий Орлов Лев Разгон Владимир Буковский Михаил Шрейдер Олег Алкаев Анна Политковская Иван Солоневич Георгий Владимов Леонид Владимиров Леонид Кербер Марк Солонин Владимир Суравикин Александр Никонов Алекс Гольдфарб Ли Куан Ю Айн Рэнд Леонид Самутин Александр Подрабинек Юрий Фельштинский Эшли Вэнс

Библиотека эзотерики