09 Dec 2016 Fri 06:47 - Москва Торонто - 08 Dec 2016 Thu 23:47   

- Двадцать четвертого августа, с разрешения командующего войсками фронта, захватил плацдарм против города Мырятин. Через неделю, именно второго сентября, еще один плацдарм - южнее, восемь километров ниже по Днепру. Впоследствии эти два плацдарма удалось соединить. Одновременно, силами шести стрелковых полков, двух дивизионов самоходных орудий, при поддержке авиации фронта выдвинулся клиньями севернее и южнее Мырятина, создавая угрозу окружения. Основные же силы армии... - Он замолчал на миг и услышал повисшую тишину, даже различил в ней шелест листвы. - ...можно считать, всю армию повернул правым плечом на юг, в направлении - Предславль.

Никто не перебил его, и он коротко указал теперешнее расположение своих девяти дивизий, объяснил значение вычерченных стрел, обрисовал разведанные силы противника, напоследок назвал населенные пункты, где сейчас завязывались бои.

- Ближе всего к Предславлю, - сказал он, - нахожусь у села Горлица. Это двенадцать километров от черты города. По докладам командиров, некоторые здания - на возвышенных, конечно, местах - просматриваются в бинокль хорошо.

- Горлица! - не выдержал Чарновский. - Это же дачное место уже! Там у нас комсоставские курсы были, лагерный сбор. Знаю Горлицу... Там я, между прочим, с будущей супругой познакомился.

Собрание загудело, заскрипело скамьями.

- Лирические воспоминания потом, - сказал Жуков. - Горлица эта - вся у нас в руках?

- Со вчерашнего вечера вся, товарищ маршал.

Кобрисов едва удержал лицо, чтоб не расплылось глупой, довольной улыбкой. Жуков, цепким, хищным глазоохватом как бы вбирая в себя карту, поигрывал большими пальцами.

- Все у вас, командующий?

- Пока... все.

- Суждения будут? Высказываются командармы. Начиная с младшего.

Командармов ниже генерал-лейтенанта не было, среди них Чарновский был младше по возрасту.

- Что тут судить? - сказал Чарновский, вставая и осаживая книзу гимнастерку, отчего рельефнее выделялись плечи и грудь. - К генералу Кобрисову у меня претензий нету, кроме... Кроме лютой черной зависти! Доведись мне, я бы все сделал не лучше.

- Но и не хуже, наверно? - хриплым своим фальцетом ввернул Терещенко.

Чарновский ответил угрюмо, не повернув к нему головы:

- Считаешь, Денис Трофимыч, просто повезло Кобрисову? Да, повезло несказанно. Но надо еще свое везение - угадать! Надо еще уметь свою удачу за крылья схватить. И не упускать!

"Танковый батько" Рыбко, доселе как будто мирно дремавший, положа руки на толстый портфель, приоткрыл один глаз.

-- Лучше всего - за гузку ее.

Чарновский, махнув рукою, сел.

-- Генерал Галаган, - объявил Жуков. - Ваше мнение?

Воздушный лихач Галаган, смотревший уныло в пролом стены, на краешек неба, высказался не вставая:

- Мое мнение - лихо! Так это Кобрисов провернул, что дай Бог. Рисковый человек, я таких люблю. Я всю операцию наблюдал - и аж сердце подскакивало. Действуй в том же духе, Фотий Иваныч, и мы за тобой, авиаторы, в любой огонь полетим.

И он сделал движение рукою, как будто покачал штурвальную ручку истребителя.

- Откуда ж ты наблюдал, - спросил Терещенко, - что сердце подскакивало? С какой высоты, Иона Аполлинарьич?

Батько Рыбко приоткрыл второй глаз.

- Из стратосфЭры.

Сильнее нельзя было задеть Галагана. Смуглое его лицо сделалось еще темнее.

- Ты, Денис Трофимыч, напрасно язвишь. Я в стратосферу не ухожу, я, когда надо, и брюхом по земле ползаю. Во всяком случае, когда Кобрисов на пароме Днепр переплывал, я его черную кожанку видел. И видел, как он от страха бледный стал, когда на него "юнкерс" спикировал, а с палубы все-таки не уходил. Насилу я этого "юнкерса" увел, так ему генерала хотелось подстрелить.

- Хорошего мало, - заметил Терещенко, - жизнью своей, командующего армией, без нужды рисковать.

Галаган, не отвечая, перевел на Кобрисова тоскующий взгляд ярко-синих (особо ценимых в авиации!) глаз, опушенных густыми черными ресницами. В этом взгляде можно было прочесть: "Черта ли ты, Кобрисов, не летаешь? Милое дело - небо! Туда б за тобой никто из них не полез..."

- Я беру слово, - сказал Жуков.

В зале мгновенно стихло. Маршал, прежде чем что-то сказать, несколько раз повел короткой шеей втеснившем его воротнике, откидывая голову к плечу и закрыв глаза. Углы его рта загибались книзу.

- От вас, Галаган, я ждал именно взгляда с высоты. Орлиного взгляда, как говорит Верховный. Не дождался. Сплошные эмоции. - Он посмотрел пристально на Кобрисова - тем взглядом, от которого, говорили, иные чуть не падали замертво. - Командующий, вы стоите слишком близко к карте. Я вам советую рассматривать ее метров с полутора. А то вы уперлись в свой замысел и не видите всей картины. Такого авантюрного варианта, какой вы избрали, еще свет не видывал. Вы наступаете в узком коридоре шириной километров... в восемь, что ли?

- Местами и шесть.

- Еще не легче! Слева - река, противник - справа. Движение - с оголенным правым флангом, с растянутыми коммуникациями. По сути, незамкнутое окружение. В которое вы сами втянулись. Противник вас может прошить насквозь. Прямой наводкой. Из вшивенькой 57-миллиметровой пушчонки. В любой час, когда ему заблагорассудится, он вашу армию разрежет на куски. Как колбасу. Ему и прижимать вас не нужно к берегу, вы и так прижаты. Ему только выбрать, с какого куска лучше начать, какой на потом оставить. Вы ослепли? Или думаете, противник ваш - слепой?

- Да ведь пока, товарищ маршал... - начал было Кобрисов.

- "Пока" - это не гарантия, - перебил Жуков. - Это случится завтра. Сегодня. Через час.

- Разрешите малость мне защитить свой замысел?

- Только и жду.

- Вот вы, товарищ маршал, рискнули ко мне приехать, - начал Кобрисов издалека. - По рокаде ехали - и не думали, что каждый час могут ее перерезать. Почему же было и мне не рискнуть? Тем более, я свой риск подстраховал, считаю, неплохо. Всю тяжелую артиллерию я на плацдарм не тащил, оставил на том берегу. С тем, чтоб она вдоль всего берега вела бы дуэль через наши головы, создавала бы защитный огневой вал. И в этом случае, товарищ маршал, узкий коридор - может быть, преимущество наше? Артиллерия, даже гаубичная, работает не на пределе прицела, имеет маневр огнем. Каждый метр, буквально, у нее пристрелян. Скажу, что да, были попытки прорыва и разрезать нас... как колбасу. Были - и сразу нами пресечены. Учтем тем более господство нашей авиации.

Жуков помолчал и спросил:

- Связь с артиллерией - по радио?

- Проводная, товарищ маршал. У меня первая же лодочная группа и кабель разматывала по дну. Трофейный, емкостью в шесть проводов. Потом и второй мы проложили. Предусмотрена, конечно, кодированная радиосвязь, но пока не пришлось использовать.

- Убедительно, - сказал Жуков. - Убедительно защищаетесь, командующий. А выглядит, прямо скажу, несерьезно.

Он снова вглядывался в карту. Углы его рта при этом выпрямились. Может быть, вспомнил он, как сам же сказал, узнав о захвате плацдарма на голых мырятинских кручах: "Что ж, на войне многие большие дела начинаются несерьезно".

Может быть, со своим звериным "чувством противника", он понимал, что защитники "Восточного вала" не так уж горят желанием воевать, если русская армия проходит мимо, не причиняя им особенного вреда, направляясь к Предславлю, за который, в конце концов, не они отвечают.

-- Если честно, - спросил он, - противник здесь оказался пассивнее, чем вы ожидали?

Кобрисов, помявшись, ответил:

- Я, товарищ маршал, на эту пассивность его и рассчитывал.

И немедленно, только того и дождавшись, попросил слова Терещенко.

- Фотий Иваныч, - заговорил он, не вставая, опершись обеими руками на палку, с обидой в голосе. От обиды на голове у него вздуло хохолок. - Мне странно слышать, как ты говоришь: "Рассчитывал". Все только себе в плюс. А почему рассчитывал - не говоришь. Что ж такая неблагодарность к соседям своим, командармам? А может, тебе потому и легко, что другим трудно? Потому что они на себя главную тяжесть приняли на Сибеже? Ты по ровному идешь, а кто-то в оврагах, в болотах лесных барахтается, глину месит, костьми ложится, чтоб тебе в руки Предславль положить...

- Согласен, - сказал Кобрисов, чувствуя, как вскипает в нем раздражение, как затмевает ему голову, и боясь этого, и не в силах будучи удержаться. - Но неужели ж не видно было, что этот ваш Сибежский плацдарм хорошей жизни не обещает? Устроили себе тритатуси, теперь вот мудохаетесь там...

- Попрошу командующего, - сказал Жуков бесстрастно, - придерживаться военной терминологии.

- Виноват, товарищ маршал. Но хотел бы спросить соседей-командармов: черт их там вырыл, эти овраги, пока вы переправлялись?!

Он задал тот вопрос, на который и двадцать, и тридцать лет спустя будут искать ответа и не находить его: что же, заранее не было ясно, что южный плацдарм у села Сибеж - ошибка, западня? Что овраги, леса и болота не преимущества этого выбора, но тяжкое его осложнение? Отчего так невнятны, уклончивы объяснения историков: "К сожалению, Сибежский плацдарм оказался сильно пересеченной местностью, изобилующей..." Когда "оказался"? До или после переправы?

- Что же ты считаешь, - спросил Терещенко, голос был тонкий, ломкий, еле не плачущий, - наши усилия, наши потери общие, жертвы наши - все зря? Почему ж раньше молчал? А сам тихой сапой, понимаешь...

- Он не молчал, - сказал Жуков, нахмурясь.

Да, цепкая его память удержала то совещание в Ольховатке, где и Кобрисов, и Чарновский высказывались против варианта с Сибежским плацдармом, которому сам-то он был защитник.

Терещенко примолк, съежился, только смотрел исподлобья на Кобрисова - с обидой, укоризной, побелевшими от злости глазами.

Жуков, прикусив нижнюю губу, сдвинув брови, мрачно уставился в карту. О чем теперь задумался маршал? Не о том ли, что сам поддался эмоциям, позволил себя втянуть в аферу, доверился очевидному, которое вовсе не было очевидным? Закрыл себе глаза на все иные возможности, которые вот же углядел этот увалень, преподавший всем урок гениальности? Да, принимая тогда свое "несерьезное" решение, он был хоть на минуту гением. Взгляд посредственности цепляется за овраги, излучины, петляет в лесных зарослях, а взгляд гения упирается в пустынный берег и в голых кручах находит решение загадки.

А отгадка так проста была - танки! Нужно было их любить, как этот Кобрисов, чтоб знать, что любят они - ровную, слегка всхолмленную местность, где можно укрыться как раз по башню, а то вдруг вылететь на бугор, отстреляться, вновь затеряться в низинах, в реденьких перелесках и рощицах, искажающих рев и лязг, главное - не теряя темпа...

- Вы генерал с танковым качеством, - сказал Жуков. - Я это ценю. Как же вы их на кручи-то волокли?

- По-всякому. Бывало, и слегами подпирали под гусеницы. Одного вытащим - другого он тащит тросами.

-- Небось и сами плечо подставляли?

Кобрисов только повел могучим плечом, и зал заскрипел скамьями, дробно рассмеялся.

- Фотий Иванычу нашему, - сказал Терещенко, - такому лбу, хоть на спину взвали...

-- Сколько было машин? - спросил Жуков.

Вместо Кобрисова, встрепенувшись от дремы, ответил Рыбко:

- Шестьдесят четыре. Минус две.

"Батько" всегда знал, разбуди его среди ночи, сколько у кого танков.

- Две еще на том берегу потеряли, - уточнил Кобрисов, неожиданно для себя тоном оправдания. - Теперь-то мы с них пылинки сдуваем...

Снова повисло молчание. Жуков, поворотясь к залу, смотрел на всех недобрым взглядом. Под этим взглядом все казались - или хотели казаться - на голову ниже, опускали глаза. Хрущев ерзал по скамье, точно она была утыкана шильями. Ватутин смотрел прямо, но какими-то отсутствующими глазами.

- Так, полководцы... - начал Жуков зловеще. Но не продолжал. И показалось Кобрисову, что не только он над ними имеет власть, но какую-то и они над ним. Может быть, не меньшую.

Терещенко быстро переглянулся с левым своим соседом по фронту, Омельченко, тот согласно моргнул и поднял руку для слова. Тучный, круглоголовый, луноликий Омельченко, с пробором в рыжеватых волосах, уложенных плойками, настроил себя на тон проникновенный, был сама скорбь и душевная боль.

- Мы тут услышали грубые слова от товарища нашего, Кобрисова...

- Не для нежных ушей? - сказал Жуков.

- Не в том печаль, товарищ маршал, что грубые, мы в своем коллективе по-солдатски привыкли, а - обидные. Упирается человек в свое лишь корыто, а того не видит, что, может, все по плану делается. Что командование фронтом свою задумку имело. Одним такая доля выпала, чтоб, значит, фон Штайнера этого на себя отвлекать, нервировать его, а другим - знамя над горсоветом водрузить. Необязательно всех было посвящать, но теперь-то можно же догадаться, что был заранее спланированный маневр. И как у поэта сказано, у Маяковского, не грех напомнить: "Сочтемся, понимаешь, славою, ведь мы ж свои же люди..."

Вот как все было, оказывается! Вот как было, когда он, Кобрисов, смотрел в стереотрубу на черного ангела с тяжелым крестом на плече, высоко вознесшегося над кущами парка, на ослепительный купол собора, с пробоиной от снаряда, чудом не разорвавшегося внутри, на дымящиеся руины проспекта, наклонно и косо сходящего к Днепру, и думал о том, какая обидная доля выпала ему: стоять против великого города и только страховать Терещенко - на тот невероятный случай, если б фон Штайнеру вздумалось переправиться на левый берег и запереть Сибежский плацдарм с востока. Вот как было, когда трясущимися руками, подстелив плащ-палатку, он разворачивал карту и колесиком курвиметра вел по извивам водной преграды "р. Днепр", когда раздвигом циркуля отмерял расстояние от Предславля до Сибежа и то же расстояние отложил к северу, и грифельная лапка уткнулась в сердцевину кружка, и прочиталось: "Мырятин". И было, оказывается, предвидено, спланировано заранее, как он, по колено в воде, ища свою подстреленную утку, раздвинет камыши в плавнях, и посмотрит на тот берег, и поразится его зловещему безмолвию, и услышит толчки сердца в висках...

- Должен я отвечать на упрек, товарищ маршал? - спросил Кобрисов.

- Необязательно, - сказал Жуков. Он снизу послал многозначительный взгляд, которого Кобрисов, однако, не видел, смотрел в глаза Ватутину.

- Николай Федорович, предвидели вы, что я сам попрошу разрешения?

- Почему ж не предвидел? - раздражаясь, спросил Ватутин. - Когда позвонил ты мне в Ольховатку, я же не удивился, тут же согласие дал. А если б не попросил - тебе бы рано или поздно приказали...

- И когда я свои танки быстренько на правый фланг уводил, сам от себя прятал, чтоб другие не увели...

- Ну, всего не предусмотришь. И танки я от тебя не требовал кому-то передать.

Два человека кричали в Кобрисове, и один твердил упрямо: " Не было этого, не было!", а другой: "Остановись же! Вот здесь остановись!" Но, понимая отчетливо, что каждым словом обрубает ниточку, которую протянули ему, он все же не мог не бросить им свой горький, злой упрек:

- Пускай бы вы просто на берегу стояли против Сибежа - и то бы фон Штайнера отвлекали. Нервировали, по крайней мере. А так - слишком дорогая получается мясорубка. - Он увидел грустный предостерегающий взгляд Галагана и все же продолжал: - Он ждал вас на юге - и дождался. А если б сразу начали, где я, да всем гуртом навалились, он бы рокироваться не успел.

- Не доказано, - сказал Жуков. - Не кормите нас гипотезами. Кое-что справедливо говорите, но - не все. С кем согласовывали наступление на Предславль?

Кобрисов отвечал уклончиво:

- Товарищ маршал, а для чего ж тогда плацдармы берутся?.. И что ж меня судить, когда мои части в двенадцати километрах?..

Он удержал на языке, не прибавил того, что кричало в нем: "Да что происходит здесь? Что происходит? Вы там, на Сибеже, навалили горы битого мяса, и все топчетесь, топчетесь который месяц, а я, с потерями вдесятеро меньшими, уже вплотную к Предславлю подошел, но не я сужу вас, а вы приехали меня судить, и никому из вас это не удивительно!.. Ехали сюда - не удивлялись, зачем едете?"

- Никто вас не судит, - сказал Жуков.

- Победитель ты, Фотий Иваныч, - начал было Галаган, но Жуков его остановил, выставив ладонь:

- Не судим, а разобраться хотим. Как дальше быть.

- Вот я тоже разобраться, - поднял руку Хрущев. - Почему это так, что и судить нельзя? У нас таких нет, чтоб судить нельзя было. Я не в смысле, значит, трибунала, а в смысле суждений, значит. Партия такое право всегда имеет, и нам тоже предоставлено. И победителей тоже, значит, иногда, если они...

- Никита Сергеич, много у тебя? - спросил Жуков.

- Ну... Я по оперативному скажу вопросу. Вот вы наступаете, Кобрисов, да? Наступаете пока, можно сказать, успешно. А поглядите вы через плечо. Через правое. И что у вас за спиной делается? А там, понимаешь, целый город у вас в тылу остается. Мырятин этот, значит. Намерены вы с ним что-то делать или как?

- А на кой он ему? - спросил Галаган.

- Как "на кой"? - удивился Хрущев. - Хорошее дело - "на кой"! Город советский. Занятый, понимаешь, врагом.

На этот вопрос, которого более всего опасался Кобрисов, и должен был ответить Чарновский: "Отрежьте мне этот кусок плацдарма, вместе с Мырятином. У меня перед фронтом более или менее крупных городов нет, я бы и этому рад был". Так должен был сказать Чарновский, но почему-то молчал. Отсев подальше от Кобрисова, смотрел сосредоточенно в пол.

- Командующий, - спросил Жуков, - как у вас складываются отношения с противником в районе Мырятина?


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 ]

предыдущая                     целиком                     следующая