21 Oct 2020 Wed 09:59 - Москва Торонто - 21 Oct 2020 Wed 02:59   

– Ты, Хлюст, меня всегда обманывал. И ты, Шайтан, – тоже. Когда это сообразила, то и сама вас обманывать стала. Как только бобер – с копыт, я у него лопатник открывала, немного себе брала, на место лопатник возвращала, а уж потом вас звала. А тут распахиваю пиджачок, на левом боку – аккуратненький такой пистолетик. Я о таком как раз и мечтала. Хвать его – и в сено. А кобуру спрятать не успела. Тут ты, Хлюст, проявился. Глаза жадностью горят. Ты все в лопатник смотрел. А я тем временем вроде тебе помогала, ремень на его пузе расстегивала. Заодно кобуру сдернула и спрятала.

– Люся! А воровайкам шпалер не положен. Кто шпалер в руку взял, тот ссучился. Брось его. Я никому не скажу, что ты его в руках держала.

– Не пугай меня, Хлюст. Закон не хуже твоего знаю. Шпалер нельзя взять из рук власти. А стырить можно. И от вороваек я решила отойти.

– Завязать?

– Нет. Отколоться. Одна на льдине.

– Давай, Люся, договоримся.

– Давай.

– Вот тебе деньги. Вот золотишко. А мы уйдем.

– Хорошо. Деньги я возьму. И золотишко.

– Вот и договорились.

– Но вы тут останетесь.

Рванулся к ней Шайтан и осел под выстрела грохот. Хлюст руками закрылся: не убивай!

– Я, Аркаша, не убиваю. Я ниточки режу.


4


– Дракон, эта Люська-Иоланта может уйти далеко: в Сибирь, на Алтай, в Крым, на Кавказ, а то и за кордон – в Латвию, в Литву, в Польшу. На границах нарушителей стреляют, собаками травят, но она-то, видать, рысь битая, уйдет. Если через кордон рванет – никогда не найдем. Единственная надежда на ее хитрость. Урки самое важное прячут на самом видном месте. А что если она прячется там, где ее сейчас быть не должно, там, где искать ее не будут, там, где обитала раньше? Места эти я знаю – Китай-город и Хорошевка. Если контакты навести, может, кто подскажет.


5


Проводники курьерского поезда «Москва – Владивосток» – это гвардия всего проводниковского сословия. Это же вам не «Ленинград – Москва» – ночь туда, ночь обратно. Это не «Воронеж – Киев», не «Хабаровск – Хасан» и даже не «Ташкент – Новосибирск» с их смешными расстояниями. «Москва – Владивосток» – одиннадцать суток туда, одиннадцать обратно. В вагоне два проводника. Каждые сутки – 12 часов на брата. Делят те часы на двоих как сами решат. Во Владивостоке – один выходной. В Москве по возвращении – сразу три выходных и отгул за все сверхурочные часы. После того – новый рейс. Над всеми проводниками – начальник поезда. Кроме проводников ему подчиняются директор вагона-ресторана с поварами, буфетчицей и официантками. Начальник поезда – вершина карьеры проводника. Работа – лучше не придумать. За окном ветер деревья валит, дождь проливной хлещет, такой, что вода каскадом по окнам, или метель-пурга звенит-свирепствует, а у тебя маленькое, теплое, уютное жилище. Несет тебя и качает, несет и качает, на стрелочных переходах постукивая. Красотища кругом. Одна только Кругобайкалка чего стоит. Звался раньше этот кусок магистрали золотой пряжкой стального пояса России. Это самый трудный для строительства участок железной дороги на всей нашей планете по имени Земля. И самый прекрасный. Справа – скала отвесная, иногда и по двести метров высотой, слева озеро невероятной красоты, глубины и прозрачности. По карнизу поезд скользит. Тоннель за тоннелем. По дыбистым скалам – кедры столетние и сосны золотые. Сквозь ущелья речки былинной прелести, хрустальной чистоты в Байкал несутся одна за другой, одна за другой. По каменьям журчат. И мосты, мосты, мосты.

Купе начальника поезда наполовину аппаратурой заставлено. Только рядом с Ангарой прошли, только сверкнула впереди синева священного, самого глубокого и самого чистого озера мира, как начальник объявляет всему поезду, что приближаемся, и пластинку заводит про дикие степи Забайкалья, про бродягу, с каторги бежавшего, а потом – про ветер-баргузин и омулевую бочку.

После Байкала на 7031-м километре магистрали у станции Амазар притормаживает поезд, гудит локомотив из всех своих паровозных сил, начальник поезда торжественно провозглашает: «Граждане пассажиры, наш поезд приближается к бюсту товарища Сталина, вырубленному в скале. Лучше всего бюст виден из окон левой стороны по ходу поезда. Теперь перейдите на правую сторону».

Медленно-медленно поезд мимо бюста плывет, ревет во всю мощь, приветствуя самого любимого человека.

Бюст заключенный враг вырубил. Лагерей тут видимо-невидимо. Уговорил начальника лагпункта: разреши попытаться. Разрешил. В неприступных горах, прямо над магистралью свечкой глыбища стометровая вознеслась. Вот ее вершину он и превратил в исполинский бюст. Три года скалу грыз. В прошлом, 1935 году завершил свой труд и получил прощение грехам. Сын-вражонок ему помогал. Сын прощения не получил, потому как с той скалы сорвался уже перед самым завершением работы. Да. Много их, врагов. Вдоль магистрали лагеря то справа, то слева, то справа, то слева. Как бусинки на ниточке. Потом Амур. Жуткий мостище у Хабаровска. Над ним аэростаты заграждения. И, надо полагать, – пушки зенитные по берегам под маскировочными сетями. Далеко внизу под опорами моста ужасающие серые водовороты. А начальник поезда на всю мощь «Амурские волны» врубает.

5 октября 1916 года первый поезд прогремел-прогромыхал по амурскому мосту, и это стало окончанием строительства магистрали. 9259 километров и 216 метров. 25 лет и 7 месяцев сквозь Сибирь пробивались. Завершили, тут империя и рухнула… И возродилась под водительство товарища Сталина. Почти в былых границах. От Питера до Великого океана. Жаль, оторвались Польша, Литва, Эстония, Латвия да Бессарабия. Но это временно. Дойдет и до них. Товарищ Сталин вернет! Дай срок!

«Москва – Владивосток» чуть не к самым океанским волнам подкатывает. И, отдохнув, возвращается, прогромыхав через Яблонов хребет, плавно проплыв под бюстом величайшего из людей, преодолев тысячи подъемов и крутых спусков, сотни мостов и тоннелей, перекрыв невиданные просторы. И вот: «Граждане пассажиры, наш поезд прибывает в столицу нашей великой Родины и всего мирового пролетариата – город Москву!» И на всю мощь – «Интернационал» из всех динамиков.

А какие люди в курьерском поезде «Москва – Владивосток»! И моряки-тихоокеанцы, и пограничники, геологи, ученые, артисты цирка, изыскатели, летчики, ну и, понятно, лагерные вертухаи. Особая публика – вольные золотоискатели с полными карманами. А раз так, то и шулера-каталы тут промышляют. И девушки разные. Их гонять приходится. Потому как не положено. Тут и торговцы всем, что может пожелать душа. Так по вагонам и шныряют. Ну и воры-щипачи. И нищие с гармошками. Тех тоже взашей из поезда гнать приходится. А однажды мальчик в вагоне родился. Ему начальник поезда, как лицо должностное, документ выписал: рожден между станциями Заиграево и Хохотуй.

Иногда в самый хвост поезда цепляют красный салон-вагон с руководителем самого что ни есть высшего ранга. Ему начальник поезда представиться обязан: товарищ Маршал Советского Союза, начальник поезда Корнилов. Поезд к движению готов, разрешите отправлять?

Но чаще тюремные вагончики цепляют. За них начальник поезда ответа не несет. Там есть кому отвечать.

Всего поездов «Москва – Владивосток» – 24. Одновременно целый десяток в одном направлении прет – первый уже во Владивосток вкатывается, а десятый только от Москвы отошел. Навстречу им – другой десяток. Остальные – в техобслуживании, в ремонте, в подготовке к новому броску к океану.

Начальником одного из этих поездов состоит Корнилов Алексей Алексеевич. Налил ему Дракон еще раз, себе плеснул, чокнулись.

Алексею Алексеевичу в новый рейс пора, к океану. Но случилось непредвиденное. Один проводник шестого вагона попал под электричку. В Пушкино на платформе стоял уж слишком близко от края, зазевался. Второй проводник того же вагона в реке утонул. Август. Жарко в Москве. А вода-то холодная. До беды совсем близко. Судорогой тело сведет, и готов. У моста, который в Серебряный бор ведет, его еще тепленьким выловили. А сам поезд в ремонт загнали, хотя вроде бы не время еще.

– Вам, Алексей Алексеевич, я не зря встречу с такой конспирацией назначил. Мне бы с проводниками шестого вагона потолковать. Но кто-то опередил. Если кто о нашей встрече узнает, то и вам прямой путь под трамвай. Но если никто и не узнает, все равно ваша жизнь на паутинке качается.

– Я, уважаемый, закон не преступал, злодейств и преступлениев не творил, никому зла не чинил. Ничего не боюсь. Стращать не надо. Не таких видывали.

– С вами, Алексей Алексеевич, я уже час говорю. Мне надо было выяснить некоторые моменты. Я совершенно четко определил, что вы действительно ничего не знаете по интересующим меня вопросам. Однако есть люди, которые могут думать иначе. Они могут вас считать опасным свидетелем.

– Пусть считают.

– Семьи у вас, как понимаю, нет.

– Да уж какая семья при такой работе.

– Я могу вас уберечь от опасностей. Многое о вас знаю. По всем параметрам проверил. Предлагаю новую интересную работу по вашему профилю.

– Что может быть лучше «Москвы – Владивостока»? Не предлагайте. Не приму.

– Хорошо, Алексей Алексеевич. Вот номер моего телефона. Звоните, если передумаете. Спросите Холованова.


6


Одна Люська на белом свете. Одна. Кто знает, что она Шайтана с Хлюстом успокоила с концами? Никто не знает. Без свидетелей. А кто знает, что она в тот проклятый день на Северном вокзале промышляла? Теперь уже тоже никто этого не знает. Хотя там, на каждой платформе, должны вертлявые отираться. Если так, если они там были, если ее засекли, то ищут. А если ищут, надо прятаться. Как?

Знала она, что обязательно такой день настанет, когда запоют над нею жареные птицы. Просто не думала, что он так быстро подоспеет.

Про день этот неизбежный она ночами думала, себя к нему готовила. И давно решила, что благоразумной лисоньке надлежит быть позади охотника.


7


В прошлом 1935 году лучшими представителями народов великой страны был принят генеральный план реконструкции Москвы, разработанный по инициативе и под руководством товарища Сталина. План – на 25 лет. В соответствии с планом центр города сохранит радиально-кольцевую систему улиц, а новые районы будут расти пятью лучами от старого центра. Это будет город-звезда! Между лучами звезды лесопарки гигантскими клиньями врежутся в городские районы. Измайловский имени товарища Сталина и Сокольнический имени товарища Бубнова парки превратятся в генераторы чистого воздуха. Центром звезды станет Дворец Советов – самое высокое здание мира со стометровой статуей Ленина на вершине. Одна из веток московского имени товарища Кагановича метрополитена проляжет прямо под этим зданием. Станция метро так и будет называться – Дворец Советов. Делегатам грядущих съездов – прямой путь из-под земли в величественные залы, в которых им суждено принимать все новые республики в состав Советского Союза. Вместе со столицей расцветет и вся страна. От края до края пересекут ее грандиозные судоходные каналы, и Москва станет портом пяти морей: Белого, Черного, Азовского, Балтийского, Каспийского. Грандиозный речной вокзал уже возводится в Химках! Будут расширены старые и пробиты новые магистрали. От Охотного ряда не останется ничего, даже названия. Преобразятся площади у Саратовского и Белорусско-Балтийского вокзалов.

Все это будет, а пока идет расчистка под здания Дворца Советов, Всесоюзной государственной библиотеки имени Ленина, Совета Народных Комиссаров, Военной академии имени Фрунзе, гостиницы «Москва», Центрального театра Красной Армии. Пыль над городом. Трещит и рушится старая Москва. От Китай-города и Замоскворечья до Сокольников и Лужников караванами неутомимых муравьев выносят мощные грузовики тысячи тонн битого кирпича и щебня.

Когда-то, через 25 лет, в далеком 1960-м году все будет хорошо и даже прекрасно, все проблемы будут решены. А пока в невероятном переплетении старых улочек и переулков, в брошенных, но еще не разрушенных строениях, в подвалах и погребах, подземных ходах и галереях раздолье крысам и бездомным собакам. И блатной братии. Порхают птицы сквозь битые окна прижатых друг к другу домишек и магазинчиков, шныряют кошки через проломанные ворота и сорванные двери опустевших складов, заводиков, церквушек, мастерских. Все эти сейчас уже ничейные территории московской милицией контролируются слабо, а по большей части не контролируются вовсе.

Змееед блатным заделался. На правом ухе кепочка-шестиклинка с пуговкой на макушке. Из-под кепочки – чубчик кучерявый. На ногах сапожки хромовые в гармошку. Пиджачок серенький. Цигарка на губе.

– И кого тут дядя потерял? – чумазый парниша из беспризорных интересуется. – Любопытным могём и когти вырвать, могём и кровя пустить. Я вам просю оставить нашу хазу.

– Шмару свою ищу.

– А дядя не мусорок случаем?

Рванул Змееед тельнягу на груди – любуйся картинками. Но парнишу не убедил:

– Много вас таких. Раньше – честный урка в синих картинках, теперь – урка в синих петлицах.

– Не шути, корешок. Пасть порву.

– Так кого ищем?

– Люську-Иоланту.

– Сыроежку?

– Ее.

– И зачем?

– Корефанка моя давняя.

– Уж и не помню, когда ее видел. Дай денежку, может и вспомню.

Сунул Змееед – оживился шпаненок:

– Следуй за мной! Заходи – не бойся, выходи – не плачь.

Туда повернули, сюда. Стекло битое под ногами хрустит. В подвал спустились. Не то кочегарка, не то пекарня, не то прачечная. Все тут разгромлено, развалено, разрушено.

Заглянул Змееед в одну дверь, в другую, удостоверился, что никого рядом нет. Только отвернулся, а за его спиной затвор пистолетный лязгнул.

И грохнул выстрел.

Пуля рядом с правым ухом в кирпичную стенку врезалась, пылью с мелкими кирпичными осколочками в лицо хлестнув. Рванул Змееед голову влево, но тут же и слева вторая пуля в стенку врезалась. Змееед – носом в стенку, а повернуться не моги, предупрежден: резкое движение будет последним.

– Так ты, мусорок, толкуешь, что Люська-Иоланта корефанка твоя, а я тебя такого красивого один только раз видела на Северном вокзале, да и то на горизонте.

Тут только и дошло до Змеееда, что попался. Он ее искал, а она шла по его следу. Она поймала его именно там, где он надеялся ее найти. Как же не сообразил, что лучшая для нее маскировка – пацанчиком заделаться? Как же не узнал ее? Стриженая голова, чумазая рожа, одета босяком, но ведь мордочка все та же.

– Сейчас, мусорок, я тебя убивать буду. Держись.

– Я не в мусорах больше.

– Это на том свете доложишь.

– Постой. Не спеши. Позволь к тебе лицом развернуться.

– Зачем?

– Стрелять в затылок – подлость. Ты же не исполнитель приговоров из Лефортова.

– А сам ты людей в затылок убивал?

– Убивал.

– И тебе можно?

– У меня душа пропащая. А ты свою береги.

– У меня тоже пропащая.

– Нет! Еще нет. Когда убиваешь много, то хочется убивать еще и еще. Сколько ты в жизни убила?

– Ты третьим будешь.

– Вот и не спеши, а то желание неутолимое пробудится, без новых убийств прожить не сможешь.

– А у тебя?

– У меня пробудилось. И душит оно меня. Я без этого не могу. Когда к убийству дело клонится, трясусь весь, белею, предвкушая…

– У меня после двух не пробудилось. Один еще – не велика разница.

– Хорошо. Убивай. Только разреши повернуться. Позволь смерти своей в глаза заглянуть.

– Хорошо. Поворачивайся, только медленно. Я тебе в лоб стрелять буду. Скоро подгонят сюда американский паровой экскаватор, тебя, мусор, ковшом загребут, вывезут и выбросят на мусорную кучу.

Медленно поворачивается Змееед, понимает, что в правой руке у нее пистолет, потому по правой руке ничего не определишь. А вот по положению левой руки можно что-то установить. Не хотел бы он увидеть сжатый кулак, когда большой палец как бы замком запирает остальные. Но именно это он и увидел. Рука в локте не согнута, кисть крепко сжата. Это верный знак решимости. Такая влепит кусок горячего свинца в лоб, не дрогнет. Змееед из той же породы решительных, потому не сомневается.

Увернуться от смерти не выгорит. Хватило бы силы не обмочиться жаркой струей. По профессии своей знает, что слаб человек. Как только сообразит, что попал в камеру исполнения, что надежды больше нет, так у него сами собой отключаются все сдерживающие центры, не властен он больше над ними. Понимает Змееед, что нет ему выхода, но центры пока еще не отключились. У него другая проблема. В преддверии неминуемой смерти в человеке просыпается дикий бешеный сексуальный порыв. Это нормальная реакция жизни на приближение смерти. Организму надо продолжить себя, оставить после себя что-то живое в этом живом мире. Заодно требует природа насытиться вот именно сейчас всеми усладами, отпущенными на всю грядущую жизнь.

На долгую жизнь определена каждому своя мера удовольствий. Змеееду было отмеряно сверх всяких мер. Но жизни больше не будет. Не удастся разверстать страсти по десятилетиям. Потому они вдруг вскипели все разом. Прижался спиной к стене, глаза зажмурил с силой, зубами заскрипел, боли не чувствуя, и стон издал такой, что она испугалась: что с тобой, мусор? Вроде не от трусости это.

Открыл он глаза медленно-медленно. Стоит она перед ним. Разорвал бы ее, измял бы всю как черемухи цвет, зацеловал бы, поцелуями удушил бы. За такой момент не пожалел бы жизни. Пусть бы потом убила.

– Красивая ты, Людмила Павловна. Даже в этом наряде. Ох, не зря тебя завлекалкой ставили…


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 ]

предыдущая                     целиком                     следующая

Библиотека интересного

Виктор Суворов    Последняя республика     Последняя республика 2     Последняя республика 3     Тень победы     Беру свои слова обратно     Ледокол     Очищение     Аквариум     День М     Освободитель     Самоубийство     Контроль     Выбор     Спецназ     Змееед     Против всех. Первая книга трилогии «Хроника Великого десятилетия»     Облом. Вторая книга трилогии «Хроника Великого десятилетия»     Кузькина мать. Третья книга трилогии «Хроника Великого десятилетия» Варлам Шаламов Евгения Гинзбург Василий Аксенов Юрий Орлов Лев Разгон Владимир Буковский Михаил Шрейдер Олег Алкаев Анна Политковская Иван Солоневич Георгий Владимов Леонид Владимиров Леонид Кербер Марк Солонин Владимир Суравикин Александр Никонов Алекс Гольдфарб Ли Куан Ю Айн Рэнд Леонид Самутин Александр Подрабинек Юрий Фельштинский Эшли Вэнс

Библиотека эзотерики