21 Oct 2020 Wed 09:57 - Москва Торонто - 21 Oct 2020 Wed 02:57   

– Тряхнул бы. Если инструмент будет.

– Водки тебе и тем, кто с тобой сидит, дам, сыра, колбасы. Год на убой кормить буду.

– Не надо мне милостей твоих, гражданин Холованов. Сам кушай.

– Побежишь – убью.

– Знаю.

– И внешность твою изменить надо, чтоб не опознали; ты у меня узник секретный.

– Меняй.

– Ты знаешь, где мы?

– Не знаю.

– Мы в Большом театре. Эй, человек! Зайди. И сделай так, чтобы этому джентльмену не стыдно было появиться в Палате лордов.


2


– Не ту вы мне девочку, Змееед, указали.

Сам он знает, что не ту. Да черт с ней, девочкой. Как от тех троих избавиться, что в приемной ждут? Как бы так к стенке отвернуться, чтоб не опознали?

Сердце колотится пойманным зайчиком. Что-то Железный Генрих толкует. Не слышит того Змееед. Только спохватился, вслушался, согласился, растерянность изобразил: ай-яй-яй, да как же не ту? А так похожа. А ладони потные, а уши горят, а сердечко змееедово того гляди из груди выпрыгнет.

Ягода знал, и вы это знаете, что криком делу не поможешь. Только не всегда получается крик сдержать. По себе знаю. А у Ягоды всегда получалось. Понимает Железный Генрих, что ошибся человек. Может, и ошибся. С другой стороны, как мог разведчик-наблюдатель так ошибиться? Как мог он дочку комкора Стрелецкого назвать?

– Так что, Змееед, делать будем? Искать? Снова все фотографии малолетних проходимок вам собрать? Лицо-то еще из памяти не стерлось?

– Да нет, Генрих Григорьевич, я уж постараюсь.

– Я вам еще работы подкину. У меня там товарищи в приемной дожидаются. У них чемодан сперли. Дело невеликое. Тряпки в нем были всякие. Но были там памятные вещицы для музея чекистской славы. С Дальнего Востока ребята привезли, да в Ярославле проворонили. Поможете найти?

– Помогу, как же.

Товарищ Буланов тем временем выскользнул в приемную, тихо дверь притворив, и объяснил неудачливым курьерам, что в их группу включается новый товарищ, который поможет преступление раскрыть.

Улыбнулся тут, в землю глядя, начальник группы курьеров капитан Государственной безопасности Давыдов Михаил Борисович, и тихо сказал товарищу Буланову, что они, курьеры, сознают, что виноваты, что проверку на бдительность они, конечно, не прошли, но в следующий раз будут службу нести с утроенной бдительностью.

Ничего не понял товарищ Буланов.

И тогда старший группы курьеров объяснил, что узнал он сейчас этого молодцеватого стройного чекиста, который по приказу товарищей Ягоды и Буланова в Ярославле чемодан у них тяпнул.

– Кого вы узнали?

– Да того, которого вы в нашу группу назначили, того, который сейчас с товарищем Ягодой беседует. Явно они там, в кабинете сейчас над нами потешаются.


3


Настя обманула Буланова. Она вовсе не была мастерицей вести допросы и определять по выражению глаз, правду говорит человек или врет. Просто у нее была хорошая память. Уже скоро, прямо накануне наступающего 1937 года, в Москве откроется Восьмой Всесоюзный съезд Советов, который примет новую, самую демократическую в мире Сталинскую Конституцию. В Большом Кремлёвском дворце соберутся лучшие люди страны. Их будет 1286. Уже выпущена книжка с фотографиями и краткими биографиями народных избранников, которым суждено оценить и принять Конституцию в качестве основного и нерушимого закона Родины всех трудящихся мира. Совсем недавно эта книжка попала Насте в руки, она ее прочитала. А раз прочитала, значит запомнила. И вот оказалось, что лишних знаний не бывает. Вошедшего очкастого чекиста она сразу узнала: его портрет был на странице 66. Сомнений не осталось: это депутат грядущего Восьмого Всесоюзного съезда Советов товарищ Буланов Павел Петрович. Она вспомнила все, что на той 66-й странице было про него сообщено. Начиналась биография со дня рождения – 12 февраля 1895 года. Если бы он не испугался и не убежал, то она, глядя в его глаза, «установила» бы и место его рождения, и основные вехи биографии, и чекистское звание, и занимаемую должность – секретарь Народного комиссара внутренних дел СССР.

Ей надо было показать: принимайте меня всерьез, старший майор Государственной безопасности. Со мной не надо шутить.

И она показала.

И он понял.

А еще ей показалось, что голос его – это один из голосов, которые она ночью подслушала.

Но в этом уверенности не было.


4


К двенадцати часам проклятый сейф выволокли из кремлевского склада в большой пустой зал, который когда-то служил местом упражнений фехтовальщиков. Николай Иванович Ежов еще до начала поединка мастеров-медвежатников по-деловому распорядился: выставил вокруг всего здания охрану мощную, комиссию государственную организовал для приема ценностей. Не удастся вскрыть – ничего страшного. А если удастся – все к приему готово.

Железный Генрих поздно спохватился: у меня особая рота из отборных молодцов для охраны!

– Ничего, – ответил товарищ Ежов. – Красноармейцы из Первой Московской Пролетарской стрелковой дивизии тоже не лыком шиты.

Представил Генрих Григорьевич Ягода судье товарищу Ежову свою команду – пятерых мастеров НКВД. Команда Холованова – один до самых глаз заросший рыжей бородой иностранец в буржуйской шляпе, в черных перчатках, с белым шелковым шарфом на шее.

Перед представлением капитан команды НКВД взглядом показал Железному Генриху: всю ночь, а до того вчера весь день старались. Слегка даже руками развел: если бы недельку дали, так, может быть, мы бы его…

Вздохнул Железный Генрих, сам себя еще раз обругав: как же год, два, пять лет назад не озаботился этот сейф ковырнуть! А если вскрыть нельзя, так надо было вывезти в топкое болото, да в трясине и утопить. А так ведь черт знает, что там внутри окажется! Товарищ Свердлов мог хранить документы высшей степени секретности, которые никому никогда показывать не стоило бы.

Судья поединка объявил условия: пять минут одной команде, затем пять – другой. Потом по очереди – по десять минут, по двадцать, по тридцать, по часу, по два, по четыре. Далее – по нарастающей. Приз морской – жареный поросенок в яблоках. Очередность по жребию.

Метнул Ежов Николай Иванович монетку, звякнула она по гранитному полу. Хлопнул он по ней ладонью, чтоб не скакала, не прыгала. Поднял ладонь: оказалось – пролетарий с молотком, команде НКВД начинать. Щелкнул Николай Иванович секундомером швейцарским: время пошло!

Иностранец тем временем потребовал себе кресло и шампанское «Pol Roger». «Полрожи» по-нашему. Это любимый напиток Первого лорда Адмиралтейства сэра Чёрчилля, которого у нас по ошибке Черчиллем именуют. Наливает лакей, пенится напиток, шипучим каскадом через край прет. Взял у него из рук бутылку гость иностранный, без слов показал, как наливать надо. Край бутылки должен касаться края фужера. Вот и все. Никогда пена через край не попрет, дубина. А еще в ливрею нарядился.

Отработали чекисты пять минут, уступают место иностранному гостю. Но тот решительным жестом дает понять, что он свой выход пропускает. Ежов объясняет Холованову, что если первая команда сейчас на своем втором подходе вскроет сейф, то соревнования прекратятся, иностранец проиграет. Но басурманин заезжий царственным взмахом изобразил, что все понимает без перевода и решение свое не меняет, ему нечего волноваться – это же Бромлей двухтонный, пусть соперники ковыряются.

Железный Генрих Буланову глазами: не упусти момент, пальчики иностранца снять надо, разберемся потом, кто таков.

Но иностранец перчаток не снимает. После десяти минут он жест повторил, как и после первых пяти минут: работайте, мастера, я на вас полюбуюсь.

Отработала команда НКВД пять минут, дополнительных десять и еще двадцать. Кто бы знал, что они до того двадцать восемь часов с ним бились без сна и отдыха, меняя друг друга…

Поработали, ребята? Отдыхайте. Теперь наше время! Иностранец сбросил с плеч черную накидку – в таких французские ажаны по Парижу порядок блюдут, – небрежно двинул в сторону хрустальную фужерину, словно скатерть-самобранку расстелил прямоугольный кусок бордовой кожи, разложил на ней сверкающий инструмент и приступил. Он действовал скорее не как фокусник, но как врач, через деревянную трубочку вслушиваясь во внутренние шорохи железной двери, словно в биение человеческого сердца.

Не скажу, что иностранец вскрыл его сразу. Это был долгий утомительный труд. Отработав двадцать минут, уступил место соперникам. Он больше не пил шампанского. Он что-то вычислял в школьной тетрадке, кусая кончик карандаша. И когда ему дали новый тридцатиминутный подход, он на двадцать четвертой минуте что-то нащупал. Отошел от сейфа. Осмотрел его со стороны. Потом решительно вернулся к нему, зачем-то его обнял, лбом к нему прижался, похлопал так, как мы хлопаем по плечу старого товарища, и вдруг повернул штуку, которая служила ему ключом. Щелкнуло в сейфе, поворотил он ручку, чуть приоткрыл дверь чудовищной толщины и столь же чудовищного веса и, не заглядывая внутрь, отошел к своему креслу.

Мастерство, удаль и силу русский человек уважал всегда. Даже если это сила и мастерство противника-басурманина. Подошел капитан команды НКВД к незнакомцу, пожал руку в черной перчатке, голову склонил: признаю тебя, мастер.


5


Попал Железный Генрих в полосу невезения.

Но сегодня пронесло. Не оказалось в сейфе Свердлова никаких документов, которые пролили бы свет на героическое прошлое Генриха. Тут только золото, деньги и паспорта на случай бегства товарища Свердлова и его ближайшего окружения из столицы нашей великой Родины и всего мирового пролетариата. Очень боялся Генрих, что и на его имя паспорт окажется. Но пронесло еще раз.

Много в сейфе золота, много денег. Одних только золотых и платиновых колец, сережек, перстней, цепочек, брошек, браслетов, кулонов, ожерелий, портсигаров, орденов, часов, икон, ларцов, табакерок с крупными бриллиантами, рубинами, сапфирами, изумрудами семьсот штук. Точнее, семьсот пять. Работа изумительная. Казалось бы – сто-двести граммов золота или платины да два десятка крупных бриллиантов, ну что той вещице за цена? А тут не бриллианты, не рубины и не золото ценятся, но работа мастеров. На каждой сверкающей безделушке клеймо то Осипова, то Хлебникова, то братьев Грачевых, то Фаберже, то Овчинникова. Продай одну такую штуковину в Париже – и покупай виллу на Лазурном берегу.

А еще тут деньги новенькие в пачках хрустящих. Пятисотрублевки с Петром Великим, сторублевки с Екатериной Великой, пятидесятирублевки с Николаем Палкиным, четвертные с Александром Третьим. Всего 749 тысяч рублей. Империя рухнула, но ее бумажные деньги были настолько ценными, что иностранные банки принимали их по номинальной цене и даже меняли на золото до начала двадцатых годов. И на родине мирового пролетариата они цены не теряли и были в обороте до 1922 года. 749 тысяч – это очень много. Правда, сейчас они уже ничего не стоят.

Но есть здесь и то, что ценности не теряет, – монеты золотые: пять рублей, десять, пятнадцать… Николай Иванович Ежов удивляется: что за монета дурацкая – 7 рублей 50 копеек. Железный Генрих с понятием объясняет: у Александра Третьего были золотые монеты достоинством в пять рублей и в десять. Первая весила 6,45 грамм, вторая – 12,9. А Николай Второй в полтора раза сбавил содержание золота в рубле. На монетах весом в 12,9 грамм стали писать не «десять рублей», а «пятнадцать». Соответственно, монета весом 6,45 грамма стала не пятирублевой, а в полтора раза больше – 7 рублей 50 копеек. Кроме того, Николай Второй печатал свои пятирублевки весом 4,31 грамм и червонцы весом 8,62 грамм.

Холованов про себя удивляется да матерится: ювелир хренов, аптекарь, твою мать! А сам на своего иностранца глазом косит: не сорвался бы, воспользовавшись всеобщим вниманием к содержанию сейфа. А оно чарует.

Ювелирные изделия потом описывать и оценивать будут, сейчас только посчитали и определили общий вес – 102 килограмма 808,3 грамма.

А золотые монеты сортировать, считать и взвешивать решили прямо тут и сейчас.

Червонцев Александра Третьего оказалось 413, пятирублевок – 993. Общая сумма 9095 рублей. Общий вес – 11 килограмм 732,55 грамм.

Пятирублевок Николая Второго насчитали 6473, монет по 7 рублей 50 копеек – 1612, червонцев – 4683, пятнадцатирублевых – 543. Всего 13 311 николаевских монет на общую сумму 99 430 рублей, общим весом 85 килограмм 668,19 грамм.

Смеется Холованов: не зря пролетарский вождь на своих родственников паспорта заграничные заготовил, да еще и несколько пустых незаполненных бланков припас. А то ведь в чемоданы все это упакуй – сам не поднимешь.

Николай Иванович Ежов тоже весел: жаль, никто чемодан на колесиках не придумал! Как бы товарищу Свердлову удобнее было бы до самой границы не на горбу тащить, а катить за собой на веревочке. И руки Генриху Железному и Холованову жмет: спасибо, товарищи, правильное дело задумали, сокровища на нужды индустриализации обратим.


6


Плюхнулся Генрих в кресло: как же все-таки пронесло! В этом проклятом сейфе могли очутиться весьма неприятные бумаги, но их не оказалось. С другой стороны, отщипывает Несгибаемый Генрих малые кусочки от колымских золотых уловов, рискует, людей через всю страну гоняет, вынужденно посвящая в свои тайны, а настоящее сокровище чуть ли не два десятка лет под носом в пыльном складу дожидалось! Можно ли одну безделушку от Фаберже или братьев Грачевых сравнить с чемоданами золотого песка? Как же он не додумался этот сейф ковырнуть? Как забыл про него? Не получилось бы вскрыть? Пригласил бы зарубежного гастролера! Чертов Холован!

Павел Петрович Буланов, не спрашивая, налил шефу в стакан. Тот кивнул: мол, и сам за стол садись, и себе налей.

Сел Буланов. Налил. Выпили.

– Что делать со Змееедом?

– Там, на Коммунарке, выпытать все и, в отличие от остальных, похоронить в гробу. Живым.

– Что с ней делать будем? Дочь комкора из Генерального штаба. Выпускать никак нельзя. Скандал на всю Москву. Убрать?

– Не спеши. С этим успеем. Что-то придумать надо.

– Но выпускать нельзя.

– Ни в коем случае. Пусть сидит, разберемся с Гуталином – решим. Как думаешь, кто под нас роет? Холован? Шутка у него нехорошая про тяжелый чемодан.

– Это совпадение.

– А зачем он про сейф вспомнил? И откуда у него тут же иностранец взялся, способный любые сейфы курочить?

– Думаю, все же, что роет Колька Ежов. У него тоже шутка про чемодан на колесиках была. У, хитрый гад!

– Вот бы кого придушить, в дела НКВД так и лезет.

– Придушим.


7


Павел Петрович рано вернулся в Коммунарку. Тут кроме всего прочего – санаторий и гостиница для руководящего состава ГУГБ НКВД. Тут у Буланова еще одна квартира. Железный Генрих проводит много времени в Коммунарке, и секретарь должен быть рядом.

Сегодня Буланов страшно устал. Он не спал всю прошлую ночь. Потому постановил для себя: сейчас, прямо с семи вечера, спать, проснуться где-то в районе полуночи и идти отдыхать.

Он проснулся свежим и отдохнувшим, вымылся, надел гимнастерку без знаков различия, спустился вниз. Тут стараниями Генриха процветает отменный ресторан с украинским именем «Глэчик».

Для тех, кто не знает: глэчик – это такой кувшинчик.

Открыт ресторан почти круглые сутки, цены умеренные, кухня превосходная, и не только украинская, но и польская, русская, грузинская. Тут необыкновенный выбор блюд и напитков, тут еще и бар, комната отдыха, кинозал, бассейн, русская баня, спортивный городок, танцевальный зал, а дальше – лес, озеро, лодки. Сюда приезжают отдохнуть жены чекистов, мужья которых находятся в командировках. Тут всегда весело. Но Буланов тут не задерживается. Он выходит во двор, на задний двор. Ночами тут темно. Тут нет лампочек на столбах. Ночь в сентябре холодная, звездная.

В углу двора под вековыми липами – трансформаторная станция. Между ее задней стеной и глухим в два метра забором совсем неприметный проход. Если протиснуться туда, то можно нащупать широкую доску, которая прибита только сверху и только одним гвоздем. Потому доска сдвигается, открывая достаточно широкую щель. Пролезем в нее – и окажемся в соседнем, совершенно запущенном, заросшим старыми деревьями и колючей непролазной ежевикой саду. В глубине – заброшенный дом. От дырки в заборе к дому протоптана тропинка.

Дом одноэтажный, кирпичный, затянут плющом. Света в окнах нет. Когда-то дом этот выходил на тихую лесную то ли улочку, то ли дорожку. Но потом там построили гараж, и дом этот оказался со всех сторон отрезан от дорог и улиц. Сад огорожен высокими заборами с забитыми наглухо тесовыми воротами. Сад с годами одичал и зарос так, что остались только тропинки среди непролазных колючих кустов.

У этого дома замечательная история. В марте 1921 года X съезд Коммунистической партии принял решение, в соответствии с которым в стране вводился НЭП – Новая экономической политика.

Ничего нового в той политике не было. Это был старый добрый капитализм: хочешь лепить кирпичи, их обжигать и продавать? Лепи, обжигай, продавай. Хочешь хлеб растить? Расти хлеб. Хочешь картошку? Пожалуйста. Хочешь бубликами торговать? Торгуй. Желаешь ресторан открыть? Открывай.

А чтобы все это крутилось, был пущен в оборот золотой червонец точно такой же 900-й пробы, как и у Николая Второго. И вес был такой же – 8,6 грамм, точнее – 8,6026. Печатали ленинские червонцы на тех же царских станках. И серебряные рубли, и полтинники пустили в народ, по весу и форме такие же, как у Николая, но с другим рисунком.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 ]

предыдущая                     целиком                     следующая

Библиотека интересного

Виктор Суворов    Последняя республика     Последняя республика 2     Последняя республика 3     Тень победы     Беру свои слова обратно     Ледокол     Очищение     Аквариум     День М     Освободитель     Самоубийство     Контроль     Выбор     Спецназ     Змееед     Против всех. Первая книга трилогии «Хроника Великого десятилетия»     Облом. Вторая книга трилогии «Хроника Великого десятилетия»     Кузькина мать. Третья книга трилогии «Хроника Великого десятилетия» Варлам Шаламов Евгения Гинзбург Василий Аксенов Юрий Орлов Лев Разгон Владимир Буковский Михаил Шрейдер Олег Алкаев Анна Политковская Иван Солоневич Георгий Владимов Леонид Владимиров Леонид Кербер Марк Солонин Владимир Суравикин Александр Никонов Алекс Гольдфарб Ли Куан Ю Айн Рэнд Леонид Самутин Александр Подрабинек Юрий Фельштинский Эшли Вэнс

Библиотека эзотерики