09 Dec 2016 Fri 14:31 - Москва Торонто - 09 Dec 2016 Fri 07:31   

Но, как бы то ни было, у ответственного секретаря газеты нет выбора. Он может поставить в номер только один вид зарубежной информации – тот, что лежит перед ним в «лиловом» бюллетене. И эта информация попадет к читателю только на следующий день.

Для начала ответственный секретарь отбирает те зарубежные сообщения, которые пойдут на первую страницу. Их не очень много, и вся эта работа занимает десять минут. Теперь надо заполнить остальную площадь страницы.

На лежащем перед ним макетном листе секретарь отчеркивает место для будущего клише заголовка, созывает к себе заведующих отделами промышленности, сельского хозяйства и информации и начинает «творить».

– Сюда поставим передовичку (так на жаргоне журналистов зовется небольшая передовая статья).

– Мою, пожалуйста! – кричит заведующий отделом промышленности.

– Нет, мою! – восклицает сельскохозяйственный журналист. – Она вторую неделю в секретариате валяется!

– Примем соломоново решение, – мирит их ответственный секретарь. – Дадим передовую отдела школ и вузов. Во-первых, она уже скоро месяц как набрана, а во-вторых, на последнем совещании в ЦК было велено нажимать на науку.

Он вытаскивает из ящика гранку статьи, примеряет на страницу и наклеивает.

– Теперь вот здесь ляпнем крупное фото знатного токаря-пекаря товарища Пупкина, – говорит секретарь.

Окружающие даже не улыбаются, острота эта дежурная. Пупкин – издевательская «общая фамилия» для какого-нибудь «передового рабочего» или «труженика колхозных полей». Точно так же в насмешку придумана профессия – токарь-пекарь. В редакции всегда есть запас таких фотографий и восторженных репортажей о героях труда. Выпустить без них газету невозможно – одно время это пытался делать зять Хрущева Алексей Аджубей, тогда главный редактор «Известий», но даже он немедленно получил выговор за «безыдейность» газеты.

Такими материалами, предназначенными отнюдь не для чтения, а только для идеологического начальства, заполняется весь остаток первой страницы. Склеенный макет отсылают в типографию и делают предварительный оттиск. Пробежав его еще раз, ответственный секретарь отправляет страницу на чтение цензору – у газет цензоры «свои», они сидят в том же здании.

Интересно, что отправка цензору сверстанных страниц – дело противозаконное. Официально цензор может читать материал лишь после того, как под ним есть подпись главного редактора. Но дело происходит примерно в полдень, главного еще и в помине нет, он будет читать и подписывать весь номер часов в пять, в шесть вечера. Если ответственный секретарь не «загрузит» цензора раньше, газета получит разрешение цензуры только ночью. А до получения заветного штампа «разрешается в печать» ни один заведующий отделом не может уйти домой – вдруг по его материалам возникнут у цензора какие-нибудь вопросы?

Поэтому ни в одной газете эта «формальность» не соблюдается. Страницы верстают по очереди и тотчас отсылают цензору на чтение.

В два часа дня появляется главный редактор – считается, что до этого времени он пребывает «у руководства» и согласовывает там какие-то особо важные вопросы. На самом деле он может быть где угодно – ему просто нечего делать в редакции до послеобеденного времени.

Как только он является, к нему в кабинет (а в крупных редакциях – в специальный зал) сходятся все сотрудники, кроме самых младших. Начинается ежедневное собрание по планированию следующих номеров газеты – на журналистском жаргоне оно именуется «планеркой». Встают по очереди заведующие отделами и предлагают дать на завтра или на послезавтра свои материалы. Ответственный секретарь, сидящий где-нибудь в углу, всегда играет роль «адвоката дьявола», он критикует, не стесняясь в выражениях, темы будущих материалов и уже написанные статьи. Затем слово берет главный редактор – ему полагается по чину «давать перспективу» подчиненным, придумывать какие-то новые рубрики, темы, направления. Эти «новаторские» потуги обычно тяжело и неловко слушать – ведь ничего действительно нового в них быть не может, но надо говорить – человек говорит. Некое исключение в этом смысле составлял тот же Аджубей. На «планерках» в «Известиях» он, бывало, говорил по сорок минут и «высыпал» на головы журналистов десятки всевозможных предложений, часто неисполнимых, но зато любопытных и даже остроумных. По уровню самостоятельности такого редактора, как Аджубей, не было ни у одной русской газеты за все полвека советской власти, и в его времена «Известия» отличались, по крайней мере, живостью. Но теперь Аджубей сидит в редакции журнала «Советский Союз», он там не главный редактор, а заведующий незначительным отделом, и самостоятельности у него больше нет.

С «планерки» ответственный секретарь отправляется доделывать номер, и скоро последняя, четвертая страница газеты уходит на верстку в типографию (все центральные ежедневные газеты в СССР выходят на четырех страницах, только «Правда» и «Известия» выходят на шести). Главный редактор принимается за чтение номера, а в кабинете ответственного секретаря уже звонит телефон. Это цензор сообщает, по каким материалам у него «возникли вопросы».

Хороший ответственный секретарь никогда не спорит с цензором, даже не входит в суть дела. Некогда. Он любезно и по-дружески отвечает цензору, что сомнительный материал будет немедленно заменен другим, той же длины. Через пять минут курьер уже несет цензору новую гранку, извлеченную секретарем из стола, а уж потом как-нибудь, при случае, секретарь скажет заведующему соответствующим отделом: – Слушай, там цензура срубила твою корреспонденцию. Иди, согласуй, что там неладно. Я пока сбросил кусок с номера, получишь разрешение – поставлю завтра.

Наконец, номер украшается подписью главного редактора, а потом и штампом цензора: «Разрешается в печать». Сотрудники расходятся по домам, в редакции остаются только дежурный помощник ответственного секретаря и дежурный цензор. Поздно вечером, когда типография даст полный оттиск номера, цензор поставит на нем второй штамп: «Разрешается к выпуску в свет». Тогда номер возьмут в печатный цех, а редакция опустеет окончательно.

В еженедельниках темп жизни и распорядок дня, конечно, иной, в ежемесячных журналах – тем более. Но есть нечто, совершенно неизбежное в любом органе советской печати, будь то редакция газеты, журнала или книжное издательство. Это «нечто» – цензура.

IV

– Вот эту цифру придется снять, – сказала мне женщина-цензор в июне 1966 года.

Она обвела красным карандашом число, показывающее диаметр земного шара.

– Как, Галина Леонтьевна, разве и это секрет?

– Есть прямое указание не публиковать точных размеров планеты.

– Но, простите, тут, наверно, что-то не так. Автор статьи взял размер Земли из американского геофизического журнала. От кого же секрет?

Галина Леонтьевна Кирова досадливо поморщилась.

– Честное слово, Леонид Владимирович, мы зря теряем время. Я же сказала: есть прямое указание, что же тут обсуждать?

Слова «есть указание» обладают в России волшебной силой. Например, 15 октября 1964 года было «спущено» указание не публиковать имя некоего Хрущева. И с тех пор – будьте уверены – это имя ни разу не появилось в русской печати. Ни разу! Если нужно сослаться на период его правления, то для этого разработаны соответствующие эвфемизмы: «недавний период волюнтаризма в руководстве», например. А самого Хрущева, пользуясь словами Оруэлла, просто не было, его распылили.

Работая с цензорами, исправляя или заменяя статьи по их «вопросам», я часто думал, что цензура – это самое высшее достижение советской власти. В самом деле, среди всеобщего беспорядка и неразберихи она одна действует с железной и нерушимой четкостью. Ни одно печатное издание в Советском Союзе – книга или почтовая марка, газета или этикетка для бутылки, журнал или конфетная обертка – не выходит в свет до того, как цензура даст свое разрешение. Ни одна радиопередача не проходит в эфир, ни одна выставка не открывается для обозрения, пока тихий и незаметный человек не поставит свою подпись и штамп с личным номером. Это грандиозно, это, если хотите, даже заслуживает уважения.

Посмотрим, каким же образом удалось наладить столь всеобъемлющий контроль над произнесенным или напечатанным словом.

В центре Москвы, на Китайском проезде (это название старое, дореволюционное, но сейчас оно звучит забавно), на шестом этаже здания министерства электроэнергетики находится странное учреждение с двойным названием. Внизу, на улице, вывеска гласит, что это «Главное управление по охране государственных тайн в печати Государственного Комитета по печати при Совете Министров СССР». А наверху, на тихой площадке шестого этажа, где посетитель видит лишь глухую дверь во внутренние покои, окно для приема документов да телефонную будку, красуется другая, более лаконичная вывеска: «Главлит СССР». Слова «главлит» в русском языке нет, это какое-то сложное сокращение времен двадцатых годов, приблизительно означающее «главное управление литературой».

Ни то, ни другое название не соответствует действительности, потому что Главлит контролирует не только печать, не только литературу, но и радио, телевидение, выставки и так далее. Однако дело ведь не в названии; дело в том, что на Китайском проезде находится главный штаб советской цензуры.

Я много раз бывал в этом малосимпатичном учреждении – наш журнал считался важным и контролировался группой старших цензоров на Китайском проезде. Всякий раз для посещения нужен был отдельный пропуск, который мне заказывали заранее, по телефонному звонку. Открыв дверь на площадке шестого этажа, я встречал вооруженного милиционера и предъявлял мой паспорт. Милиционер находил мой пропуск на маленьком столике у двери, спрашивал «к кому идете?», я называл фамилию цензора и получал ответ «комната 28, прямо и налево». Это было и указанием дороги и напоминанием, что заходить с моим пропуском в другие комнаты, мягко говоря, не рекомендуется.

В широких коридорах Главлита стоит деловая тишина. На дверях – дощечки с фамилиями сотрудников, без указания должностей. За одной такой дверью работает начальник Главного управления Павел Романов. Если верить вывеске внизу, то он подчиняется Председателю Государственного Комитета по печати при Совете Министров СССР (эту должность сейчас занимает Александр Михайлов). Но на самом деле Романов не подчиняется ни Комитету по печати, ни самому Совету Министров – то есть ни Михайлову, ни Косыгину. Хозяин Романова – секретарь ЦК КПСС по идеологическим вопросам Петр Демичев.

В кабинетах на Китайском проезде сидит не так уж много народу – не больше ста человек. Это сам Романов с секретарями и референтами, три его заместителя, неизбежный отдел кадров и несколько десятков старших цензоров. А общее число цензоров в стране невообразимо огромно и даже трудно поддается приблизительной оценке.

В самом деле, во всех центральных газетах, во всех республиканских и областных работают цензорские группы – как минимум по два человека на газету, но в среднем больше. Такие же группы действуют во всех книжных издательствах страны. Далее, «собственных» цензоров имеют мало-мальски значительные типографии, радио- и телестудии, агентства ТАСС и «Новости». Однако, кроме всего этого, Главлит управляет самой многочисленной «местной сетью». В каждом маленьком городке, в любом районном центре есть свой уполномоченный Главлита, контролирующий районную газету и всю продукцию местных типографий.

Такое местное «представительство» Главлита есть и в Москве. Представьте себе, что ваш институт должен напечатать экзаменационные программы или ваш театр выпускает новую афишу. Перед тем, как отнести заказ в типографию, вы аккуратно печатаете текст на машинке в двух экземплярах, готовите (в красках!) весь изобразительный материал и несете это в московское отделение Главлита – оно с давних времен зовется труднопроизносимым и туманным словом «Мособлгорлит». Получив штамп «разрешается в печать», можете нести один экземпляр в типографию – второй, абсолютно такой же, остается в архиве Главлита для последующего контроля. А когда типография даст сигнальный экземпляр издания, вы едете с этим экземпляром в тот же Мособлгорлит, там проверяют, соответствует ли напечатанное тому, что было разрешено к печати, и ставят еще один штамп: «Разрешается к выпуску в свет». После этого типография имеет право выдать вам тираж, оставив у себя сигнальный экземпляр с заветным штампом.

Как говорится, «простенько, но мило».

Однако советским журналистам было бы поистине легко жить, если бы структура органов цензуры исчерпывалась тем, что я описал. Если вы выпускаете не пригласительный билет и не театральную афишу, а газету или журнал, то цензура, которую вам придется проходить, будет многоступенчатой, словно космическая ракета.

Аналогия с многоступенчатой ракетой пришла мне в голову не случайно. Дело в том, что журнал «Знание – сила», где я работал последние шесть лет, много писал о космических полетах (как сотни других газет и журналов, впрочем). И каждый раз, когда нужно было напечатать хоть пятистрочную заметку на космические темы, включалась «вторая ступень» цензуры – особая цензурная комиссия по космическим делам.

Это учреждение родилось вместе с началом «космической эры», в 1957 году. Раньше оно не имело определенного названия, состояло всего из двух человек и помещалось почему-то в Советском комитете по проведению Международного геофизического года, на Молодежной улице. Посетители узнавали комнату по вывеске «посторонним вход воспрещен» – традиционная дощечка на цензорских дверях. Потом учреждение разрослось и переехало на улицу Вавилова, в здание одного из крупных институтов Академии наук. Появилось и солидное название – «Комиссия по исследованию и использованию космического пространства при Президиуме Академии наук СССР». В действительности комиссия эта «исследует» только рукописи статей на космические темы и разрешает либо не разрешает их печатать.

Чтобы получить разрешение в этой комиссии, нужна довольно сложная процедура. К двум экземплярам полного текста с иллюстрациями прикладывается письмо с указанием, кто автор статьи (если он под псевдонимом, то даете настоящую фамилию), где работает и какие источники использовал при написании материала. Если все благополучно, то вам через два-три дня – иногда и через неделю – вернут один экземпляр с разрешительной резолюцией. После этого вы обязаны предъявить статью цензору Главлита и получить обычный штамп.

С самого основания космической цензуры ее возглавляет кандидат технических наук Михаил Крошкин. Журналисты шутливо прозвали этого рослого симпатичного человека «зав. Луной». Много лет подряд мы с Крошкиным были в самых дружеских отношениях, помогали друг другу запасными частями к автомобилям (у него и у меня были машины одной марки – «Москвич»), иногда приятно проводили время в Доме журналиста, который Крошкин очень любил посещать. Но за все годы приятельских отношений я так и не узнал, откуда попал Михаил на эту работу и кому же он на самом деле подчиняется. Версия о подчинении Академии наук никем всерьез не принимается, ибо после каждого полета советских космонавтов Крошкин сидит вместе с ними и Президентом Академии наук на пресс-конференции и подсказывает ответы на вопросы не только космонавтам, но и Президенту. В это время он явно осуществляет «контроль сверху». Откуда именно – остается только гадать, а задавать вопросы лучше не надо.

В мае 1966 года Михаил Крошкин запретил нашему журналу печатать репортаж о подготовке советской лунной станции к полету. По моему мнению, репортаж был совершенно невинный, не содержал никаких секретов и ни малейших сравнений с американскими программами (это строжайше запрещено в СССР с тех пор, как отставание в «лунной гонке» стало очевидным). Я разозлился и попытался выяснить, есть ли возможность получить разрешение на публикацию репортажа в более высоких космических инстанциях. Для этого я обратился к моему знакомому на Китайском проезде – цензору очень высокого ранга. После некоторых колебаний тот ответил, что теоретически такая возможность есть: надо обратиться по внутренней кремлевской телефонной сети к одному из руководителей космических программ – весьма секретному ученому, некоему Мажорину. Было сказано, что подпись Мажорина – закон для цензуры, и виза Крошкина тогда не нужна.

Я поехал в редакцию «Правды», где есть особый кремлевский телефон – так называемая «вертушка». Трубку немедленно поднял сам Мажорин, он попросил прислать ему материал на прочтение по адресу «Москва, почтовый ящик номер такой-то», без указания его фамилии на конверте. Я сделал все как он велел и через четыре дня получил репортаж обратно с резолюцией «не публиковать» и неразборчивой подписью.

К сожалению, комиссией Крошкина дело не исчерпывается. Если в статье хоть в малейшей степени затрагиваются военные вопросы, то необходим еще штамп Военной Цензуры (ВЦ) – единственного цензурного учреждения в СССР, которое честно называет себя цензурой. Статьи и сопроводительные письма для ВЦ надо сдавать в экспедицию Первого дома Министерства обороны на улице Фрунзе, а получать экземпляр с разрешением (или запретом) в другом месте – на улице Кропоткина, в здании без всякой вывески, но с солдатом-часовым за дверьми подъезда. В положительных случаях ВЦ ставит на первую страницу статьи большой штамп с таким текстом: «По вопросам военного характера возражений против публикации данного материала не имеется. Наши замечания см. на страницах таких-то. По остальным вопросам решение о публикации должно быть принято органами Главлита. Военный цензор (подпись)».

Будем, однако, справедливы: нам, журналистам, иметь дело с ВЦ было легче всего. Во-первых, ВЦ работает с армейской четкостью: на третий день ответ, независимо от длины статьи. Во-вторых, как ни странно это звучит, Военная Цензура – самая либеральная. Видимо, там работают квалифицированные специалисты, хорошо знающие, что можно, а чего нельзя, и в меньшей степени подверженные влиянию знаменитого лозунга русских бюрократов: «Спокойнее запретить, чем разрешить».

Увы, список цензур не оканчивается и на этом. Есть, как минимум, еще две.

Первая из них, в противоположность ВЦ, имеет самую худую славу. Это атомная цензура во главе с Валерием Калининым (его предшественник на этом посту некто Кандарицкий года четыре назад покончил самоубийством по неизвестной мне причине). Официально она существует как часть Государственного Комитета по использованию атомной энергии при Совете министров СССР и помещается в здании Комитета на Старомонетном переулке. Это создает дополнительную трудность – получить пропуск в атомный комитет чрезвычайно тяжело. Я постоянно имел дело с ведомством Калинина (еще со времен более приятного Кандарицкого), но был принят лично всего дважды.

Однако главная беда цензуры Калинина – ее невероятная бюрократичность. Были случаи, когда статьи и даже научно-фантастические рассказы (они тоже сдаются туда, если содержат атомные темы) разрешались или запрещались после пятимесячной волокиты. Даже статьи, подготовленные редакцией «Правды», Калинин держит неделями. На него много жалуются в ЦК, но это мало помогает. А обойти эту цензуру невозможно: ваш цензор Главлита ни за что не поставит штампа, если в статье есть слова «атомный реактор» и нет визы Калинина.

И, наконец, еще одна цензура, принадлежащая Комитету государственной безопасности. По счастью, «пользоваться» ею журналистам приходится не очень часто – главным образом, в тех случаях, когда материал написан о разведчиках или в нем есть намек на действия органов безопасности. Хорошо также то, что обращаться в эту цензуру вам не надо – материалы в нужных случаях отправляют туда сами цензоры Главлита. Правда, читают в Комитете госбезопасности, по-видимому, очень внимательно – я сужу по тому, как много времени это у них отнимает. Свое мнение цензоры КГБ сообщают чаще всего прямо в Главлит, но иногда и в соответствующие редакции.

Вот, примерно, какая машина действует для того, чтобы к русскому читателю, слушателю, зрителю не проникло слово «ереси». Замечательно то, что весь этот разветвленный организм, стоющий гражданам России огромных денег, работает в тени и, в общем, хорошо спрятан от общественного мнения. За все годы советской власти ни в одном печатном издании не промелькнуло даже намека, что цензура в СССР существует; о ней не говорится ни с одной трибуны; шифр цензора, который есть на любой книге, газете, журнале и т.д., читателю непонятен – его вполне можно принять за номер типографского заказа или другие служебные пометки. В принципе средний советский гражданин представляет себе, что какая-то цензура есть, но где она, как работает – об этом ведомо только людям, непосредственно с нею связанным.

Кстати говоря, возможности общения с цензорами регулируются строгими правилами. Согласно этим правилам, выслушивать указания цензора имеют право только главный редактор издания, его заместитель и ответственный секретарь. К сожалению для цензуры, соблюсти подобное ограничение просто невозможно, и Главлит молчаливо терпит тот факт, что заведующие отделами тоже проникают к цензорам.

Но в одном отношении цензура абсолютно непреклонна: ни при каких обстоятельствах она не вступает в контакт с авторами произведений. Правила игры таковы, что автор даже не должен знать, что его статья, очерк или роман проходят цензурную проверку. Указания об изменениях и сокращениях по требованиям цензуры должны передаваться автору как бы от имени печатного органа или издательства. У меня в жизни был в связи с этим незабываемый случай.

Однажды я написал статью в научно-популярный журнал, но не в свой, а в параллельный, тоже московский. У цензуры возникли вопросы, и редактор отдела того журнала, парень молодой и неопытный, долго не мог их разрешить. Он без конца звонил мне по телефону, спрашивал: «а откуда вы взяли это», «где источник такой-то информации». Я терпеливо объяснял, но дело все тянулось.

Внезапно меня осенило: я вспомнил, что у нас и у них цензор один и тот же. Отношения с этим цензором были у меня самые дружеские (быть в дружбе с цензором – первая заповедь каждого редактора). Я тотчас позвонил ему, попросил позволения приехать, явился и был встречен очень тепло, как обычно. Но как только этот неглупый и, в общем, приятный человек узнал, что я приехал к нему не как редактор моего журнала, а как автор соседнего, его словно подменили. Краснея и пряча глаза, он объявил, что разговаривать о статье со мною не может, это грубое нарушение инструкции. Никакие уговоры не помогали, только злили его. Я уехал ни с чем, совершенно потрясенный случившимся.

Должен, однако, заметить, что в дальнейшем этот цензор проявил хорошие человеческие качества: он, в конце концов, разрешил статью, а со мною при следующей встрече разговаривал в прежнем дружеском тоне, будто ничего не случилось.

Это вообще характерно для нынешнего времени: цензоры, подавляющие свободу по долгу службы, разговаривают не только мирно и спокойно, но даже дружественно и порой либерально. С ними вполне можно пошутить, обменяться рискованными анекдотами, поиграть в шахматы (один из цензоров долгое время был моим любимым шахматным партнером). Большинство теперешних цензоров, даже высокопоставленных, сравнительно молоды– я не знаю в Главлите никого старше пятидесяти лет. Но, как говорится, дружба дружбой, а служба службой: на компромиссы они не идут. Это легко объяснимо – ведь структура Главлита иерархична, и над каждым цензором есть «последующий контроль», проверяющий то, что разрешает данный цензор. Так что люди в цензуре имеют весьма малые права, но большую ответственность.

Мои молодые коллеги часто жаловались мне на «драконов» из цензуры. Им казалось, что наш цензор «плохой», что он «перестраховщик», с ним, дескать, невозможно ни о чем договориться и так далее. Я старался убедить их, что это не так, что споры с цензором ни к чему привести не могут: независимо от личных качеств он просто не имеет права разрешить хоть на словечко больше, чем дозволено свыше в данный момент. Сам я никогда не раздражал цензоров спорами; если мне казалось, что запрет необоснован, я дружески предлагал: «Давайте попробуем обратиться к вашему начальству. Мы напишем письмо на имя Романова, пусть там наверху почитают». Такой путь легален, цензору это повредить не может, напротив, докажет начальству его «бдительность», и потому мои цензоры всегда охотно соглашались. Иное дело, что такие жалобы практически не помогают – начальство всегда стремится поддержать решение цензора. А жаловаться «через голову» Романова, прямо в отдел пропаганды ЦК, решаются очень немногие редакторы, да и в таких случаях успех очень сомнителен.

Теперь главный вопрос: на чем же основывает цензор свое мнение? Как достигается почти полное единство цензурных решений на всех 22 миллионах квадратных километров земли Российской?

V

Это толстая книга в зеленом коленкоровом переплете. Сверху золотом оттиснуто: «Секретно. Экземпляр №...». Сам номер поставлен несмываемой краской. Пониже, опять золотом, заголовок: «Перечень сведений, не подлежащих опубликованию в открытой печати».

Перечень издается Главлитом СССР каждый год, а в течение года много раз пополняется. Время от времени в редакции центральных газет и журналов доставляются секретной почтой тоненькие брошюрки без обложек – циркуляры Главлита. Каждый начинается словами: «В дополнение в разделу такому-то Перечня сведений, не подлежащих опубликованию в открытой печати, запрещается упоминать нижеследующее». Мне не приходилось видеть, чтобы какой-нибудь запрет был снят циркуляром, хотя на практике цензоры иной раз вдруг начинают разрешать ту или иную информацию, прежде недозволенную. Видимо, снятие запретов Главлит не находит нужным доводить до сведения редакций.

Что же под обложкой этой многостраничной книги, которую цензоры в разговорах между собою зовут не иначе, как талмудом («Володя, передай мне, пожалуйста, талмуд»)?

Во-первых, там список военных и государственных тайн – вроде номеров и дислокации воинских частей, марок оружия, чертежей действующей военной техники и так далее. Это, в общем, запрещается публиковать в любой стране, хотя масштабы запрещения в СССР самые широкие. Затем идут разделы: промышленность, транспорт, сельское хозяйство, строительство, административный аппарат, финансы, даже религия.

В разделе «промышленность», например, сперва идут общие сведения (нельзя публиковать численность рабочих ни на каком предприятии, нельзя давать абсолютных цифр выпуска продукции, себестоимости изделий и многого другого). Потом приведен список заводов, которые нельзя упоминать, и другой список заводов – тех, что можно только упоминать, без малейшей дополнительной информации. Каждый список занимает много страниц.

Есть и всякие особые запрещения (те самые «прямые указания», на которые ссылалась моя женщина-цензор, вычеркивая диаметр земного шара). Почему-то нельзя, например, писать о биологической очистке воды, о бездоменном процессе выработки стали; вполне понятно почему запрещено указывать уровень радиации где-либо на территории СССР.

В таком же духе составлены и другие главы «талмуда». Вот только некоторые запреты, на мой взгляд, любопытные или неожиданные: – нельзя давать сведений о пожарах, ураганах, лавинах, землетрясениях и других стихийных бедствиях на территории СССР (в каждом случае надо получать особое разрешение на публикацию в ЦК); – запрещается писать об авиационных, морских и подземных катастрофах, о крушениях поездов (о таких же событиях за границей – можно); – нельзя приводить цифры заработной платы номенклатурных работников; – нельзя сообщать уровень урожайности сельскохозяйственных культур на какой-либо конкретной территории (области, крае); – нельзя без специального разрешения председателя КГБ давать фамилии каких-либо сотрудников органов госбезопасности; – запрещается публиковать фамилии сотрудников Комитета по культурным связям с зарубежными странами – можно упоминать только председателя Комитета; – запрещается сопоставлять бюджет советских граждан с ценами на товары; – нельзя упоминать о повышении цен – только о снижении; – запрещается публиковать снимки советских городов, сделанные с самолета, нельзя давать точные географические координаты городов; – нельзя публиковать какие-либо средние статистические цифры по СССР, если они не взяты из сборников Центрального Статистического Управления; – запрещается писать о повышении жизненного уровня рабочих или крестьян в зарубежных странах (кроме стран Восточной Европы, Северной Кореи, Северного Вьетнама и некоторых развивающихся стран по особому списку); – нельзя объявлять о закрытии или открытии церквей, писать об абсолютной численности прихожан либо сравнивать численность верующих с предыдущими периодами; – нельзя писать о недостатке продовольствия – только о перебоях в доставке отдельных его видов.

Получив рукопись или гранки для чтения, цензор сверяет текст с «талмудом» и ставит против определенных строк вопросы. Это еще не запрещение – это лишь требование к редакции предъявить источник информации. Лишь изредка строки просто вычеркиваются – когда нарушены «прямые указания».

Однако работа с «Перечнем сведений» – только часть дела. Вторая, куда более важная часть, – политическая оценка материала. Я никогда не видел на эту тему каких-либо печатных руководств для цензоров Главлита. Сомневаюсь, что руководства вообще существуют, ведь политическая линия настолько извилиста, что за ее поворотами не угнаться, и любое руководство, даже выпущенное на месяц, устарело бы во время печатания.

Что я любил делать – так это задавать наивные вопросы моим цензорам. Самым лояльным тоном, заглядывая им в глаза, я спрашивал, почему им не нравится то или иное место в тексте. Большей частью я, разумеется, понимал их мотивы, но всегда было велико искушение послушать, что они скажут.

Увы, ответы были всегда туманны. Например, «ну что вы, Леонид Владимирович, сами не понимаете?» Или «мне кажется, это просто нехорошо». Или «вдумайтесь в смысл этой фразы – вам самому станет ясно». В таком роде.

Один высокопоставленный цензор, мой приятель, сказал так: «Политическое чутье надо иметь, дорогой. Нюх, понимаешь?» Должно быть, это своеобразное шестое чувство – политический нюх, соответствующий моменту, – развивают на специальных семинарах, которые у цензоров бывают чуть ли не ежедневно.

Разумеется, самые большие сложности возникают у цензоров при оценке литературных произведений, где особенно трудно применять и четкие параграфы «талмуда» и этот самый нюх. Некоторые редакторы, недовольные запретами, обращаются в ЦК, даже к самому Демичеву, и изредка получают разрешения – высокое начальство любит иной раз показать свой либерализм.

Бывало, некоторые главные редакторы говорили или писали Романову, что не согласны с его запрещением и настаивают на публикации рассказа или романа. В подобных ситуациях Романов всегда отвечал одно и то же: – Главлит не имеет права запретить публикацию, если она не содержит сведений, объявленных в «Перечне». Хотите публиковать на свою ответственность – публикуйте, я дам указание цензору поставить штамп для типографии. Но помните: мы не рекомендуем вам публиковать материал. О нашем мнении мы немедленно доведем до сведения ЦК.

Я знаю только один случай, когда главный редактор газеты воспользовался таким двусмысленным «разрешением» и дал в номер стихи вопреки мнению Главлита. Очень скоро он был снят с работы.

Закончить этот краткий рассказ о цензуре хочется одним штрихом, смешным и в то же время печальным.

В Советском Союзе есть единственный журнал, не проходящий цензуру Главлита. Самый настоящий журнал, выпускающийся шесть раз в год тиражом в 25 000 и распространяющийся не только в стране, но и за рубежом. Этот уникум называется «Советиш Геймланд» – «Советская Родина» – и издается на языке идиш.

Когда на рубеже пятидесятых и шестидесятых годов было решено восстановить в порядке контр-пропаганды хоть один еврейский орган печати, сотрудников и авторов подобрали очень быстро. Но перед Романовым встала во весь рост необыкновенная проблема: а как быть с цензурой?

Дело в том, что все материалы для журнала готовятся на идиш. Переводить их специально для цензуры на русский, во-первых, большая работа, во-вторых, это недостаточно надежно, при переводе может измениться какой-нибудь важный нюанс. Обучать кого-нибудь из цензоров языку идиш – на это нужны годы. Взять на работу в Главлит цензора-еврея, владеющего языком, – ну, это было совершенно исключено, такая возможность, я уверен, даже не обсуждалась.

И решение было принято поистине мудрое. Главного редактора будущего журнала Арона Вергелиса вызвали в тогдашний Идеологический отдел ЦК и сказали примерно так: – Мы всецело доверяем вам, товарищ Вергелис, и просим вас быть не только редактором, но и цензором журнала. Вот «Перечень», вот ваш цензурный штамп с личным номером. Надеемся, вы понимаете, сколь высокую ответственность партия на вас возлагает.

И теперь Арон Вергелис регулярно читает свой журнал дважды. В первый раз он его подписывает как редактор. Потом открывает «талмуд» (по иронии судьбы жаргонное название книги тут особенно к месту) и проверяет как цензор. Наконец, ставит штамп и отправляет контрольный экземпляр в архив Главлита.

Стоит добавить: знакомые сотрудники журнала много раз говорили мне, что предпочли бы иметь дело с самым свирепым цензором...


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 ]

предыдущая                     целиком                     следующая