04 Dec 2016 Sun 23:18 - Москва Торонто - 04 Dec 2016 Sun 16:18   

Не стоило бы, конечно, упоминать здесь такого Федченко, если бы не одно важное обстоятельство. Самые высшие руководители страны – большей частью именно такие «просвещенные» антисемиты. Это люди старше пятидесяти лет, впитавшие сталинские послевоенные настроения. Их уровень культуры чрезвычайно низок, он не позволяет им перешагнуть через собственные предрассудки. Скажу больше: именно эта прослойка населения страны – старше 50, более или менее образованные, но не интеллигентные, духовно бедные и оттого очень самоуверенные люди – именно она отравлена шовинистическими предрассудками сильнее всех других слоев населения. Простой крестьянин, даже если он недолюбливает «жидов, армяшек и косоглазых», гораздо более терпим. Многие даже украинские крестьяне (говорю «даже» ибо Украина считается цитаделью антисемитизма) прятали у себя во время немецкой оккупации евреев, ежеминутно рискуя головой. То же относится к рабочим. Этим необразованным людям ближе общечеловеческие категории добра и любви к ближнему, чем карьеристам-полуинтеллигентам, оторванным от жизни народа и большей частью забывшим о человечности.

Нет теперь никакого антисемитизма и у молодежи. Напротив, сталкиваясь с официальной дискриминацией, русская молодежь все сильнее ненавидит чиновников-антисемитов. Шовинизм стал символом сталинщины, хрущевщины в глазах молодых людей, и одна из форм протеста против этого среди студенчества, например, – подчеркнутое юдофильство, если хотите «анти-антисемитизм».

Но страной-то управляют не рабочие, не крестьяне и не молодые интеллектуалы, а как раз упомянутые мною бюрократы «сталинской закалки». Пока это положение сохраняется, на изменение национальной политики в России нет надежд. И особенно тяжелая особенность национального угнетения в России состоит в том, что оно происходит под покровом оголтелой пропаганды «дружбы народов».

IV

Читаете ли вы советскую газету, слушаете ли радио, едете ли по дороге, пробегая укрепленные на обочине плакаты, вы непременно видите и слышите восторженные здравицы в честь «братской нерушимой дружбы между народами нашей страны». Люди в России давно уже привыкли к противоестественным самовосхвалениям в пропаганде, их не коробят такие, например, плакаты: «Да здравствует великий советский народ, строитель коммунизма!» Но даже они читают и слушают лозунги о «дружбе народов» с кривой улыбкой. Вот в это не верит, действительно, никто!

Тем не менее, лозунги незыблемы. Они сохранялись и в те времена, когда «Правда» ежедневно печатала по антисемитскому фельетону или двусмысленно толковала в передовых статьях о ведущей роли русской нации среди остальных «социалистических наций», населяющих Советский Союз. Ныне прямые антисемитские выпады в печати стали редки, они, во всяком случае, делаются завуалировано, а статьи о ведущей роли русской нации исчезли совершенно. Но славословия по поводу несуществующей «дружбы народов» повторяются с прежним усердием.

В противовес этому, цензура старательно вычеркивает из всех печатных материалов какие-либо намеки на расовую дискриминацию или даже шовинистические настроения отдельных людей в СССР.

В марте 1965 года литературный журнал «Москва» опубликовал мою повесть. В рукописи был небольшой эпизод с молодым рабочим, которому его старая тетка не позволяет жениться на еврейке. Эпизод не главный, а кроме того, «отсталые настроения» этой тетки решительно осуждаются устами другого молодого персонажа. Я подписал корректуру повести с этим эпизодом. Каково же было мое возмущение, когда, взяв в руки свежий номер журнала, я увидел, что эпизод отсутствует.

Понятно, я сразу понесся в редакцию, прикидывая по дороге, кто мог без ведома автора, после подписи корректуры, сделать такую пакость. Я готов был наговорить грубостей за это хоть самому главному редактору. Но оказалось, что в редакции виноватых нет: в последний момент, во втором уже чтении, эпизод вычеркнула цензура. Сотрудники редакции боялись, что если мне сразу об этом скажут, то я потребую снять повесть, в журнале появится «дыра», и выпуск в свет задержится на неопределенное время. Решили меня до поры до времени «не волновать».

Любопытно, что эта повесть была затем переведена в СССР на английский язык (журнал «Советская литература» № 10, 1965), а еще немного позже разыграна в виде пьесы по Центральному телевидению в Москве (18 января 1966 г.). В обоих случаях мои попытки восстановить эпизод были тщетны.

Никто, однако, не вырежет из произведения антисемитские выпады, если только они делаются без упоминания слова «евреи». В том же 1965 году издательство «Советская Россия» выпустило тиражом в 100 тысяч экземпляров (!) гнуснейший «роман» некоего Ивана Шевцова под названием «Тля» – я имел уже случай упомянуть об этой книге в главе V. Подобной антисемитской мерзости не писали и в самые тяжкие сталинские годы. Но редактор «Советской России» Смирнов не получил даже выговора, у цензуры вопросов тоже не возникло.

После выпуска романа многие газеты и журналы очень резко критиковали это «произведение». Но вот тут цензура была начеку! Ни один из авторов критических статей не получил права сказать, что роман Шевцова – антисемитский. В лучшем случае критикам удавалось использовать весьма абстрактные намеки.

Другой пример еще колоритнее.

Примерно в то же время, что «роман» Шевцова, вышла в свет «научно-популярная» книга Трофима Кичко «Иудаизм без прикрас». Лучше было бы назвать ее «Антисемитизм без прикрас», настолько она проникнута ненавистью ко всему еврейскому, лютой ненавистью погромщика. Автор использовал то приятное для него обстоятельство, что в России можно громить любыми словами иудаизм и сионизм. Раз так, то вместо слова «евреи» достаточно говорить «сторонники иудаизма» или «сионисты», а для полной ясности снабдить книгу картинками, изображающими отвратительных носатых «сионистов», чьи руки тянутся к золоту. Так все это и проделал Трофим Кичко в «творческом содружестве» с художником Савченко, а издательство Академии наук Украины (!) выпустило сей научный труд в количестве 12 тысяч копий.

Книгу Кичко тоже мягко покритиковали, но автор, разумеется, благоденствует в Киеве. Он даже получил ученую степень кандидата наук. Между тем, Трофим Кичко – личность интересная отнюдь не с научной и не с литературной точки зрения.

Автору этих строк «повезло» сделать небольшое открытие, касающееся биографии «борца с иудаизмом». Вскоре после появления его книги я сидел в библиотеке и по какой-то надобности перелистывал комплект «Литературной газеты» за 1953 год. В номере от 10 февраля я увидел заголовок, типичный для тех невеселых времен, – «Раскроем псевдонимы». Прочел – так и ахнул. Это оказалась статья двух журналистов из украинского города Винницы, Озябкиной и Зарудного, посвященная... Трофиму Кичко. Статья разоблачительная. Авторы сообщали, что этот гражданин пытается представить себя как «подпольщика», чуть ли не партизана в годы оккупации Винницы немцами. На деле он не был ни тем, ни другим, а сотрудничал с оккупантами.

Знаете, я ко многому привык в России, но такое и меня поразило. Ведь сотрудничество с гитлеровскими оккупантами считалось после войны самым страшным преступлением, и не одна тысяча невинных людей была уничтожена по этому обвинению. А Кичко – книги выпускает, кандидат наук... Что такое?

Я немедленно написал письмо одному крупному украинскому писателю, моему другу. Рассказал про статью и спросил, как же этот Кичко открутился от петли или пули. Письменного ответа я не получил, но вскоре этот писатель приехал в Москву и лично отчитал меня за наивность. Он объяснил мне, что колоритное прошлое проходимца Кичко прекрасно известно в Киеве всем, кому следует. Но есть заслуги, за которые в России милуют даже коллаборационистов. Кичко это своевременно понял, и еще давно, вскоре после войны, целиком «посвятил себя» антисемитским научным исследованиям (официально это именуется борьбой с иудаизмом и сионизмом). У него даже диссертация написана на эту тему. Такого ценного человека трогать, понятно, нельзя, и следователи КГБ получили партийное указание свернуть дело.

И гитлеровец Трофим Кичко чувствует себя превосходно.

Отлично чувствуют себя и люди, призванные отказывать евреям, скажем, в приеме на работу или учебу. За много лет практики они научились это делать прямо-таки артистически. Никто никогда не скажет человеку, что его не принимают как еврея. Что вы, что вы! Скажут, что на эту работу мы предпочитаем взять более молодого сотрудника. Или человека постарше. Или женщину. Или мужчину. А если сказать совсем уж ничего нельзя, если кандидат абсолютно по всем статьям подходит, то его просят позвонить через две недели, ибо пока еще нет ясности со штатным расписанием. А если он настолько глуп, что, действительно, звонит через две недели, то его просят позвонить вновь – на этот раз уже через месяц. И все.

Это лицемерие тоже имеет один печальный психологический результат. Чувствительность многих евреев в России часто переходит в мнительность. Отказ в любой их просьбе, резкое слово, даже косой взгляд они немедленно воспринимают как антисемитизм. Мне случалось подолгу уговаривать людей, что продавец магазина, недовесивший им 50 граммов колбасы, не обязательно действовал из антисемитских побуждений. А если говорить серьезно, то особенно часто приходилось убеждать представителей моей национальности, что русский народ в целом непричастен к действиям кремлевских нацистов. И более того – что нацисты эти весьма довольны, когда ущемленные евреи или армяне или литовцы начинают питать неприязнь к русским или грузинам или латышам. Тем самым, под шум пропаганды о «дружбе народов», взращивается, бережно культивируется национальная рознь, которая в любой трудный для правителей момент может стать «предохранительным клапаном».

Разумеется, в России есть очень много людей, прекрасно это понимающих. Если они русские – то на своей работе, в своем окружении они гневно ополчаются на любые проявления антисемитизма. Если евреи – не питают никакой вражды к русскому народу. Вот такая, подлинная дружба между народами начальству отнюдь не по вкусу, и если, скажем, русский человек открыто прокламирует свою ненависть к антисемитам – он высоко не продвинется, невзирая ни на какие таланты.

Недавно среди писателей появилась эпиграмма на поэта Сергея В. Смирнова – злобного и бездарного горбуна, антисемита и приспособленца. В четырех коротких строчках эпиграмма исчерпывающе объясняет подлинную суть «дружбы народов»: Поэт горбат, Стихи его горбаты.

Кто виноват?

Евреи виноваты!

V

Мне хотелось бы еще сделать несколько заключительных замечаний о том, как выглядит расовая дискриминация изнутри страны и как – снаружи.

Попав на Запад и почитав здесь литературу и прессу, я почувствовал... как бы это поточнее выразить? Почувствовал, что хоть часто описываются подлинные факты, разговор в целом идет не совсем о том (а, может быть, и совсем не о том), что действительно творится в стране.

Возьмем опять же евреев. О чем беспокоятся на Западе? В первую очередь о том, что нет в русских городах еврейских общин, национальной жизни. Во вторую очередь – что ущемлена религия, закрыто большинство синагог. В третью – что нет еврейского театра, нет прессы на еврейском языке (журнал Вергелиса «Советиш Геймланд» никто на Западе, слава Богу, в расчет не принимает), нет школ и вообще никаких очагов культуры. Все безукоризненно правильно, однакож... вот это и есть «не о том».

Попробую объяснить так. Представьте себе, что есть группа голодающих людей, что их тяжелый голод продолжается десятилетия. А мы будем возмущенно писать в газетах, что этим людям не дают черной икры, омаров и устриц. Понимаете, о чем я говорю?

Для того, чтобы развивать еврейскую национальную культуру и религию, надо сперва устранить дискриминацию, погасить или хотя бы приглушить антисемитизм – словом, дать людям сначала хлеб, а потом уж думать о деликатесах. Ведь если сегодня, не отменив графу о национальности в паспортах и в анкетах, не сняв барьеры и негласные «процентные нормы», открыть десять еврейских газет и сто новых синагог, то газеты не будут покупать, а в синагогах вряд ли будут прихожане. Почему? Ответ поистине ужасен, но правдив: люди еврейской национальности в России хотят, насколько возможно, скрыть свою национальную принадлежность, а не выставлять ее напоказ. Быть евреем – это, по современным русским понятиям, некий грех, какая-то неопределенная, но вполне ясно ощущаемая вина – словом, это неполноценность. Недаром так много детей, рожденных в смешанных браках, предпочитают числиться русскими; недаром многие евреи меняют фамилии на русские (графа-то в паспорте остается, но твое имя будет звучать «приятнее»); недаром почти все писатели-евреи и журналисты-евреи выбирают русские псевдонимы – легче печататься, на страницах прессы должно быть поменьше рабиновичей и коганов (кстати сказать, я тоже это сделал). Вот ведь в чем главное несчастье – люди доведены до того, что прячут свою национальность, стыдятся ее. Будут ли они ходить в еврейские клубы и посылать своих детей в еврейские школы, даже если то и другое станет возможным?

Как видите, трагедия трех с лишним миллионов российских евреев намного глубже, чем представляется многим западным исследователям вопроса. Я не оговорился – трех с лишним миллионов, хотя последняя перепись дала цифру около 2,8 миллиона. Сама эта цифра показывает тяжесть положения: ведь во время переписи документов не спрашивали, и многие захотели хоть один денек, один раз не быть евреями. Наивно и страшно!

Есть еврейские деятели, особенно сионисты, как огня боящиеся «принудительной ассимиляции» евреев в СССР. Я хочу «успокоить» таких людей: никакой ассимиляции нет, об этом бдительно пекутся нацистские хозяева России. Какая уж тут ассимиляция при паспортах и анкетах – полная диссимиляция! Но если, в конце концов, «сертификаты крови» отменят (а я твердо верю, что они не вечны), то страшиться ассимиляции тоже нечего: в условиях свободы каждый сделает свой выбор, и к возрожденной еврейской культуре примкнет достаточно много людей.

С точки зрения еврея, живущего в СССР, требования западных собратьев насчет синагог, школ, театров и общин нереальны, просто абсурдны. Это где-то в другом мире, в сладком сне такое возможно. А у нас в России дай Бог, чтобы не ущемляли на работе, на учебе, чтобы не выпускали книг вроде Кичко и Шевцова, не высылали израильских дипломатов и не арестовывали за контакт с ними, не устраивали бы судебных процессов о хищениях со сладострастным смакованием в газетах еврейских фамилий – а там, в дальней перспективе, отменили бы анкеты да «пятый пункт» в паспортах. Вот предел мечтаний!

Вы будете надо мною смеяться, но я буквально остолбенел, когда на шумной лондонской улице впервые увидел стрелку, указывающую куда-то в сторону, и на ней надпись «Синагога такая-то». Первая мысль была в таком роде: как же городские власти разрешают вешать подобные указатели в центре города?! Потом я опомнился, но еще долго, проходя мимо указателя, представлял себе, какие замечания отпускались бы по поводу такой вывески в центре Москвы.

Когда Косыгин в декабре 1966 года посетил Париж, ему задали вопрос о положении евреев. Он ответил в том смысле, что в СССР все нации равноправны. И сказал, что как-нибудь организует пресс-конференцию в Москве с участием представителей всех наций – пусть они расскажут, как хорошо им живется под солнцем дружбы народов.

Если бы такая пресс-конференция была организована, она протекала бы именно по этой программе. Выступил бы еврейский академик, татарский заслуженный артист, эстонский поэт, якутский оленевод. Все как один пели бы осанну дружбе народов и «давали отповедь» злобной буржуазной, в частности, сионистской пропаганде, трубящей о неравноправии.

Это я к тому говорю, что изучение фактической обстановки в Советском Союзе – дело адски трудное. С иностранцами о таких вещах в России не разговаривают, и все, что видят исследователи, – это отсутствие, скажем, еврейских культурных и религиозных организаций (да и то им стараются подсунуть концерт одной из нескольких еврейских бродячих эстрадных групп, существующих на птичьих правах в России). На связанные с этим вопросы советские лидеры отвечают, что «меры принимаются» – расширяется издание книг еврейских поэтов, существует журнал «Советиш Геймланд», а в нескольких городах, в том числе в Москве, работают синагоги. Чего ж вам еще, буржуазным пропагандистам, надо?

Я буду очень рад, если эта книга хоть в какой-то степени прояснит истинное положение вещей. Но не жду, что лидеры теперешнего режима в России пойдут навстречу требованиям из-за рубежа и переменят свою фашистскую национальную политику. Нет, это сделают сами русские люди, уже сейчас заметно отходящие от шовинизма всех видов, в том числе антисемитизма. Пусть никакие антисемитские выходки отдельных негодяев не заслонят от вас того факта, что в душах русских людей происходит постоянная и все ускоряющаяся эрозия нацизма. В конце концов он выветрится совсем, вопреки провозвестникам сталинско-гитлеровской «дружбы народов», еще сидящим в московском Кремле.

Это и питает мой оптимизм.

Глава VIII. РОССИЯ В ДРЕЙФЕ.

Пять причин существования строя. – Что автор обнаружил в самом себе. – Консерватизм, желанный, но невозможный. – Как используют западных «левых». – Кремль слабеющий.

I

Минувшая недавно 50-я годовщина советской власти в России была поводом для новой волны пропаганды сверху и новой волны размышлений снизу.

В области пропаганды, впрочем, отличие от предыдущих лет было только количественным. Никаких позитивных новинок в этой области не придумано: то же «торжество идей коммунизма», те же космические корабли как доказательство «расцвета советской науки и техники под водительством партии», тот же «неслыханный рост многонациональной советской культуры». Затем та же обтекаемая формула о «постоянной заботе партии о благосостоянии советских людей», упоминание о «размахе жилищного строительства», о численности врачей, учителей и инженеров в стране. Наконец, хорошо подобранные и отредактированные цифры, сравнивающие Россию 1913 года с Советским Союзом 1967-го.

Что касается размышлений советских граждан, то в них появилась одна новая тема. Люди теперь подолгу и с некоторым удивлением обсуждают между собой такой вопрос: почему этот режим держится в стране уже полвека, сколько он еще продержится и каким образом переменится? Споры на подобные «кощунственные» темы идут вовсю, и теперь уже не только в среде интеллигенции, не только в студенческих общежитиях, но и между рабочими. Впрочем, вопрос о том, что надо делать для изменения режима, обычно не поднимается и, поговорив всласть, отведя душу, люди расходятся по домам, чтобы жить по-прежнему. Единственным исключением была для меня беседа с учеными в Сибири, описанная в главе IV.

Я много раз участвовал в таких спорах, принявших более или менее широкий характер после падения Хрущева. На разных уровнях – среди рабочих, студентов, инженеров, журналистов, писателей, юристов – говорилось примерно одно и то же. Мнения людей, если отбросить разнообразие формы их выражения, можно свести к нескольким пунктам: 1. Идеологическая основа режима – движение к грядущему коммунизму. Но в наступление коммунизма, этого земного рая, не верит больше никто. Даже в хрущевское время, когда в программу партии вписали слова «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», верующие еще были. Теперь эти слова запрещено воспроизводить в пропаганде – не потому, что новые руководители честнее, а потому, что напоминать о них с течением времени все более смешно.

2. Но, если коммунизма не предвидится, то это значит, что прошедшие мучительные 50 лет были просто ни к чему. Десятки миллионов жертв во имя коммунизма – это страшно, однако хоть как-то объяснимо. Десятки миллионов жертв без цели – это катастрофа, и строй, допустивший это, должен распасться, как карточный домик.

3. Между тем, принесение жертв продолжается. Народные массы живут в нищете, движение людей – даже внутри страны, не говоря о поездках за границу – ограничено жесткими полицейскими мерами, законы свирепы, печать и литература за малыми исключениями скучны, развлечения скудны, работа тяжела, жилища тесны и примитивны. Между жизнью советского рабочего или крестьянина и жизнью рабочего или фермера любой западной страны – гигантская пропасть. Почему же все это держится год за годом?

4. Первая причина продолжающегося существования режима – насилие. В руках партийных руководителей мощная армия, многочисленная полиция и грандиозный секретный аппарат Комитета государственной безопасности, чьи агенты работают во всех без исключения советских учреждениях и предприятиях – от сапожных мастерских до Академии наук или посольств за границей.

Малейшее поползновение к организованному протесту обнаруживается и подавляется в зародыше. Еретики отсылаются на долгие годы в «исправительно-трудовые» лагеря, где по-прежнему процветают все сталинские ужасы. А сами агенты, хоть они тоже не верят ни в какой коммунизм, продолжают делать свое дело, ибо это их профессия, хлеб, образ жизни.

5. Затем – пропаганда. Головы людей постоянно забиваются марксистскими и псевдомарксистскими теориями о неизбежности данного, сегодняшнего исторического этапа, об обреченности капитализма и т.п. Простой анализ, сопоставление тезисов, опубликованных год назад и сегодня, достаточны, как правило, для опровержения всех этих теоретических построений, но такой анализ – тоже ересь. Надо повторять, не раздумывая, и это бесконечное повторение отнимает у людей способность мыслить самостоятельно. Что и является главной целью пропаганды.

Еще одна сторона пропаганды – невыполнимые обещания, впоследствии замалчиваемые, забываемые и заменяемые новыми, – тоже еще действует, хотя и слабее, чем прежде. Люди начинают вспоминать: в 1957 году было обещано «решить жилищную проблему и дать каждой семье отдельную квартиру в течение 10-12 лет», а теперь ясно, что этого и через 50 лет не будет. Или: в 1958 году газеты кричали, что с выполнением семилетнего плана, к 1965 году, уровень жизни советского гражданина превзойдет средний западноевропейский уровень. Семилетний план официально считается выполненным и перевыполненным, а разрыв в уровнях жизни не только не сократился, но увеличился, потому что в 1962 году, в ходе выполнения этого плана, цены были резко подняты без повышения зарплаты. То же самое произошло с обещанной отменой налогов. Поэтому нынешнему более умеренному обещанию – поднять за пятилетие уровень зарплаты на 20 процентов – тоже не очень-то верят, но все-таки есть люди, думающие, что так оно и будет.

6. Следующая причина того, что режим в России все держится, – невозможность прямых сравнений. Житель страны отрезан от мира пресловутым «железным занавесом» – он не ездит за границу (на Запад пускают только «проверенных» и «отобранных»), не получает западных газет (только коммунистические), не разговаривает откровенно с приезжими иностранцами (это опасно), не смотрит лучших западных фильмов (за исключением пессимистических). С 1963 года он имеет возможность слушать по радио русские передачи «Би-Би-Си», «Голоса Америки» и «Немецкой волны», но эти станции осторожны и не без оснований боятся, что их опять начнут глушить: в ЦК партии многие по сей день считают снятие глушения этих станций «ошибкой Хрущева», который якобы поддался уговорам Эйзенхауэра в 1959 году в Кэмп Дэвиде. А более откровенные передачи радио «Свобода» или «Свободная Россия» тщательно заглушаются по сей день[13].

7. Режим держится и потому, что люди в России не знают, чем его можно заменить. Демократический строй по любому западному образцу ассоциируется с понятием «капитализм», а против этого понятия в умах советских граждан существует сильный психологический барьер, выработанный 50-летним антикапиталистическим воспитанием. Подчас самые резкие критики советской системы не принимают капитализма в качестве альтернативы.

Они спрашивают: как же так – отдать землю, фабрики, заводы и прочее снова в частные руки? Дать иностранному капиталу закабалить страну? Некоторые задают и такой грустный вопрос: зачем же мы 50 лет подряд пытались построить какое-то новое, не капиталистическое общество?

8. Наконец, в России – если говорить о широких народных массах – нет четкой тяги к политическим свободам. Демократических институтов, основанных на свободном выражении и обсуждении различных взглядов, в России никогда не было. Они начали было развиваться в 900-х годах и быстро дали демократическую революцию в феврале 1917 года. Но последующий октябрьский переворот и затем разгон парламента – Учредительного собрания – были концом коротенького периода свободы, так что средний русский человек так и не почувствовал ее вкуса. А если вы никогда не видели, скажем, сыра и не знаете его вкуса, то вряд ли вы будете упорно стремиться его попробовать. И если вы слепы от рождения, то никто не сможет вам объяснить, как прекрасна голубизна неба. Испокон веку на Руси правили князья, потом цари; теперь не цари, так партийные секретари – какая разница!

Эта причина – отсутствие тяги к свободе, политическая пассивность и внутреннее убеждение, что у нас на Руси иначе и быть не может – выглядит несколько отвлеченной и умозрительной. Но она, быть может, самая важная из всех.

II

Тот факт, что в России идут такие дискуссии и делаются такие выводы, сам по себе очень радостен. Он говорит об огромных изменениях, происшедших в сознании гражданина Советского Союза за последние десять-двенадцать лет. До смерти Сталина – и даже некоторое время после нее – Россия была похожа на одну из своих великих рек, скованных сорокаградусным морозом. Эти реки промерзают почти до дна, и только на глубине можно обнаружить слабое движение воды. Но в середине 50-х годов началось то, что покойный Илья Эренбург образно назвал оттепелью. Политический климат в стране потеплел, и ныне подо льдом громко журчат живые потоки. Тем не менее, лед еще не сломан и местами он довольно крепок.

Дело в том, что есть еще одно обстоятельство, помогающее режиму выживать год за годом. Обстоятельство это пока ускользает от граждан моей страны – я тоже не понимал его, не думал о его существовании, пока не попал на Запад. Только здесь оно стало постепенно проступать для меня. Оно открылось мне в моем собственном поведении.

Очень трудно объяснить, как шаг за шагом, живя в интернациональном, многоязычном Лондоне, я стал улавливать разницу между собою и остальными людьми. С ужасом и жгучим интересом я узнавал, что я не такой, как окружавшие меня англичане, индусы, африканские негры или даже братья по крови израильтяне. Я ничем как будто не выделялся в лондонской толпе, я видел и слышал то же, что все они, – но воспринимал я виденное и слышанное совсем по-другому.

Например, меня смущали и даже коробили открытые разговоры о деньгах. Английский журналист спросил при мне у редактора, сколько тот заплатит ему за статью, – я ужаснулся. Зубной врач, осмотрев рот и назначив лечение, сказал «это будет стоить столько-то» – я подумал: «вот торгаш от медицины!» Две девочки вывесили в окне своего дома плакатик: «Продаются белые мыши по 2 пенни за штуку» – меня поразило, что детям разрешают пускаться в коммерцию.

Я чувствовал вначале совершенно естественное превосходство над такими людьми. Я ведь за всю жизнь ни разу не торговался, не запрашивал цену за мои литературные труды. Я всегда брал, сколько мне давали – а потом, в кругу друзей, иногда проклинал скаредных редакторов. Проклинал? Вот тут-то я и поймал себя на том, что все мое равнодушие к деньгам было сплошным притворством, чистой воды лицемерием. Ведь, живя в России, я всегда нуждался в деньгах, всегда хотел получить побольше. Но никогда открыто об этом не говорил – это не принято, это не по-советски.

В России все вокруг меня нуждались – многие гораздо острее меня, – однако, жалуясь на проклятое безденежье, донашивая продранные носки и подчас недоедая, они, скажем, никогда не просили прибавки жалованья на своей работе. Ибо сказать в России «я хотел бы получить такую-то должность, потому что она выше оплачивается» означает, во-первых, наверняка не получить эту должность, а, во-вторых, прослыть в глазах начальства и коллег меркантильным человеком, работающим исключительно ради денег. Желая получить нужную вам работу, вы обязательно должны сказать, что чувствуете к ней чистосердечное влечение, призвание, что именно на этой работе, вы уверены, вам удастся принести наибольшую пользу родине. Ваши истинные мотивы будут совершенно ясны начальству и сотрудникам, но правила игры гласят, что о них нельзя упоминать. В Советском Союзе сегодня люди работают ради денег и только ради них; высокооплачиваемые места часто становятся объектами интриг, раздоров, взяток, бесчестных подсиживаний – но все это прикрыто лицемерной фразеологией о высоких материях.

Постепенно открывал я в себе новые и новые язвы двоедушия. Сидевшая напротив меня в вагоне подземки молодая пара время от времени целовалась – я старался не глядеть на них и думал: «Господи, как им не стыдно!» Полгода спустя я убедился, что моя реакция была стандартной для советского гражданина. Вот что, по словам московского писателя Евгеньева, испытывала в Лондоне советская туристка Катя в аналогичной ситуации: «У стены, возле буфетной стойки, целовались мальчик и девочка... И ни на кого не обращали внимания. И никто на них не обращал внимания. Наверно, одной Катюше было не по себе при взгляде на них. «Синий чулок? Может быть... Но зачем же все-таки так напоказ, на виду у всех?» В СССР подобное поведение невозможно, потому что на вас непременно обратят внимание. В лучшем случае подойдет какой-нибудь «активист» из числа пенсионеров и, исполненный сознания своей гражданской нравственности, сделает вам публичный выговор за «недостойное поведение в общественном месте». В худшем – может вмешаться милиция. Во всех случаях на вас будут пялить глаза, будут громко обсуждать «происшествие». А в то же время – может быть, именно потому, что какие-либо намеки на секс запрещены – Россия стала страной половой невоздержанности, повальных супружеских измен, распадающихся семей, беременных школьниц и подпольной проституции. Но человек, постоянно изменяющий жене или обучающий «современных девочек» половым извращениям, никогда не поцелует свою спутницу в метро, даже если он основательно выпил. Его удерживает от этого глубоко впитавшееся чувство – бессознательное лицемерие.

Однажды я увидел подъезд роскошного ночного клуба в Мэйфэйре. Увидел швейцаров в цилиндрах, высаживающих богатых дам из роллс-ройсов. И, не зная совершенно этих дам или сопровождающих их джентльменов, я почувствовал к ним инстинктивную неприязнь, даже вражду. Я думал примерно так: свобода-то свободой, да ведь капитализм – это тоже плохо. Эти идут прокучивать в одну ночь десятки фунтов, а рабочая семья могла бы месяц жить на такие деньги. Я думал так, хотя знал, что контраст между богатыми и бедными в России куда острее, чем при любом капитализме, что рабочая семья в Англии сытно ест, нормально одевается и живет в отдельной квартире, если не в собственном доме. Я знал, что русские рабочие ютятся в «коммунальных квартирах» и у них никогда не хватает денег на еду и одежду. Но я все-таки думал так, потому что богачи в России скрываются за высокими заборами своих вилл и развлекаются где-то в своих кругах, надежно отгороженные от наблюдения заслонами полиции, секретной и несекретной. Я думал так, ибо капиталистическое неравенство зримо, а коммунистическое – скрыто. И, поймав себя на этом, я понял, что так думает подавляющее большинство моих соотечественников.

Те в Советском Союзе, кто имеет небольшое состояние, нажитое даже самым честным путем (некоторые писатели, художники, композиторы, артисты), – всеми мерами стараются скрыть свое богатство: как бы не сочли их «капиталистами»! А чиновники, партийные боссы, живущие в роскоши, проклинают капиталистическое неравенство, классовое угнетение и прочие ужасы в каждой своей речи. Многие из них делают это почти искренне – они тоже заражены бессознательным лицемерием, они полагают, что «работают для народа», а не сидят у него на шее.

Так, анализируя собственное восприятие, проверяя мои открытия на соотечественниках, тоже выехавших недавно из России и как две капли воды похожих на меня, я стал подходить к тяжелым выводам. В самом деле, ведь если даже я, человек, знающий цену советской диктатуре, прошедший лагеря, эмигрировавший из страны, – если даже я насквозь пропитан «советскими» взглядами, суждениями, лицемерием, то что же сказать о миллионах других, принимающих систему как должное?

Очень тяжелый всеобщий недуг живет в душах людей моей страны. Он подкрался исподволь, давно, еще в ленинские времена. Он пышно расцвел при Сталине. Он не диагностируется внутри страны, и люди не знают, чем больны их души. Поэтому неизвестно, сколько времени понадобится на излечение.

Тут я вернусь на момент к статье Андрея Синявского «Что такое социалистический реализм» – в главе I я обещал вам это сделать. Как вы помните, в этой блистательной статье, направленной против всей советской системы, а не только против «соцреализма», есть неожиданные слова о советской власти. Автор клеймил современное «социалистическое государство», но отделял его от понятия «советская власть». Он писал: «Рассуждая строго логически, «советская власть» и «социалистическое государство» – это одно и то же. Но эмоционально – это совсем разные вещи. Если против социалистического государства у меня что-то есть (самые пустяки!), то против советской власти я абсолютно ничего не имею. Это смешно? Может быть. Но это и есть романтизм».

Увы, это не романтизм проявился у Андрея Синявского. Этот умнейший, образованный, трезво мыслящий писатель был жертвой той же болезни – бессознательного, безотчетного лицемерия. Главный симптом болезни – нарушение логики рассуждений. Автор, как видно из приведенного отрывка, понимал нелогичность своей позиции, но болезнь сидела глубоко и в тот момент пересилила. Здесь, на Западе, я десятки раз замечал нарушения логики в собственных мыслях, но вся суть в том, что я никогда не замечал их, пока жил в России. Там они – не отклонение, а норма.

Я боюсь, что этот вирус лжи и лицемерия, растворенный в крови российских жителей, лучше всего помогает современным диктаторам удерживать власть. Хотя выздоровление и начинается, но идти оно будет, по моему убеждению, медленно и долго.

III

«Главное, что происходит у нас в России, – это то, что ничего не происходит! – сказал мне в Москве друг, молодой историк. – Сто тридцать лет назад Пушкин кричал: «Черт меня дернул родиться в России с умом и талантом!» – и этот крик может повторить сегодня любой честный поэт». Полгода спустя, уже в Лондоне, я услышал от эмигранта (тоже, кстати, историка): «Россия находится в состоянии стагнации. И она может простагнировать так еще пятьдесят или сто лет».

Я понимаю и разделяю отчаяние обоих моих собеседников – и московского и лондонского, – но согласиться с ними полностью не могу. Медленность и трудноуловимость изменений не означает их отсутствия. Кроме того, все усилия властей направлены на удержание, сохранение, консервацию режима; власти не мечтают ни о каком развитии – только о статус кво; при таких условиях замечать изменения особенно трудно. И все-таки их можно не только заметить, но и объяснить и предсказать.

В послевоенные годы мир сделал, выражаясь по-китайски, большой скачок вперед в области техники и коммуникаций. Сама по себе техника, тем более сами по себе коммуникации, русским лидерам ни к чему – они цинично считают, что российский обыватель нуждается только в хлебе (легко объяснить их бешенство по поводу романа В.Дудинцева «Не хлебом единым», вышедшего в 1956 г.). Но, к огорчению лидеров, держать страну в стороне от технического прогресса сегодня невозможно. Это невозможно просто потому, что для удержания власти надо иметь современное оружие, а оно технически очень сложно. И потому еще Сталин резко поднял оплату ученых, поэтому Хрущев создал сказочные условия ракетчикам и другим военным специалистам, поэтому Брежнев с Косыгиным так озабочены автоматизацией и повышением производительности труда.

Все это неизбежно ведет к росту веса и влияния научно-технической интеллигенции в обществе. Специалистов нельзя держать взаперти, их волей-неволей приходится время от времени выпускать на международные конференции, на осмотры зарубежных предприятий и выставок; приходится устраивать иностранные выставки у себя.

Люди, сбросившие в 1964 году Хрущева, поняли, как напряглось экономическое положение и к каким далеко идущим результатам это может привести. И они поставили задачу: перевести руководство экономикой на научные рельсы.

В первую очередь это означало резко увеличить количество электронно-вычислительных машин, ввести операционные исследования, линейное программирование, сетевые графики и прочие новинки современного капитализма. Но выявились две вещи: во-первых, нужное количество электронно-вычислительных машин не будет достигнуто и через 20 лет при полном напряжении сил; во-вторых, машины хороши только тогда, когда их решения проводятся в жизнь, – а в России это не удается из-за постоянной нехватки материалов, транспорта, квалифицированного персонала. И драгоценнейшее время даже существующих электронных машин чаще всего пропадает впустую. Кроме того, действует тот же консерватизм: руководители предприятий считают все эти «электронные мозги» модной игрушкой. Мода пройдет, и будем опять работать как работали, а пока надо делать вид, что заинтересованы, потому что мода идет сверху.

Затем, надо было как-то наладить внедрение новой техники. И вот на всех заводах, во всех институтах появились патентные отделы и бюро. В них почти нет юристов – советские институты не выпускали до сих пор специалистов по патентному праву – и они допускают тяжелые ошибки в работе, но они учатся на этих ошибках. Учатся только и исключительно у Запада. А это означает новое, вынужденное расширение контактов.

Наконец, потребовалось организовать трудовой процесс рабочего, чтобы поднять хоть немного производительность труда, ужасающе низкую в стране. И появилась НОТ – сокращенно «научная организация труда». А что такое НОТ? Это система производства, разработанная Тейлором и примененная полвека назад Фордом. Советские специалисты начинают сегодня постигать ее азы.

Прибавьте к этому главный рычаг экономической реформы Косыгина – прибыль – и посмотрите, какая любопытная получается картина.

Вводятся электронные машины – после того, как совсем недавно кибернетика числилась «буржуазной идеалистической лженаукой»; вводится изучение патентов, покупка лицензий – после того, как стоял шум на весь мир о «приоритете русской науки»; вводится система Тейлора – после того, как тридцать лет подряд пропаганда твердила о бешеной капиталистической эксплуатации рабочих на основе тейлоризма; вводится примат прибыли – этой отвратительной капиталистической категории, убедительно разоблаченной Марксом как нечто, выколачиваемое предпринимателями из рабочих.

Экономически это означает полную и безоговорочную капитуляцию перед капиталистической системой, молчаливое признание ее достижений и подражание ее образцам. А политически?

Хозяева страны понимают, я думаю, что перенести все эти «ростки капитализма» на коммунистическую землю и сохранить изоляцию страны, статус кво за железным занавесом – дело гиблое. Они знают, как, в общем, благожелательно рассматривают на Западе все эти заимствования. Они слышат западные разговоры о «конвергенции» – постепенном срастании, сближении двух мировых систем на основе либерализации в коммунистических и централизации в капиталистических странах. Они все это знают – и корчатся от ужаса: либерализация немедленно вышибет из-под них абсолютистские троны. Задолго до проблематичной конвергенции они будут сброшены и, может быть, судимы за преступления. Нет-нет, только не сближаться с Западом. Не может быть мирного сосуществования идеологий! (подлинные слова Хрущева, повторяемые и сегодня).

Что же им, бедным, делать? Чтобы выжить экономически, надо заимствовать капиталистические методы; чтобы выжить политически, надо отмежевываться от капитализма, поддерживать активную вражду к нему. Консерватизм, так хорошо насаженный в тридцатых годах, надо теперь ломать своими руками – но не значит ли это рубить сук, на котором сидишь?

Таковы гамлетовские терзания сегодняшних русских лидеров. Они отражаются тяжелыми конвульсиями, рывками вправо-влево, на всей стране. Дают больше самостоятельности, больше свободы предприятиям – и сажают в тюрьмы писателей и студентов. Поднимают мутную волну антисемитизма в связи с ближневосточным кризисом – и снимают нацистские ограничения с крымских татар (это сделано 8 сентября 1967 года, когда глава VII этой книги уже была написана).

Но, как бы то ни было, я сумел, надеюсь, показать в этом разделе, что изменения в России все-таки идут, что они имеют известную закономерность, и в целом, если не учитывать волнистость, зигзагообразность развития, дрейф идет в сторону либерализма.

Что же касается угрозы, которую либерализм несет советским вождям, то для борьбы с этой угрозой они пока имеют кое-какие средства. И эти средства достойны особого разговора.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 ]

предыдущая                     целиком                     следующая