10 Dec 2016 Sat 09:51 - Москва Торонто - 10 Dec 2016 Sat 02:51   

IV

Он был очень прост, этот закон, он предусматривал всего две меры наказания – десять лет лагерей или смерть. Десять лет получали те, кто ходил по стерне после уборки хлеба и подбирал для себя случайно упавшие колоски. Смерть грозила каждому, кто трогал зерно на току или в амбаре. С изданием закона по всей стране началась кампания по борьбе с хищениями, а до сего дня нет ничего страшнее в России, чем «попасть под кампанию». Именно тогда, в 1932 году (а не в 1937, как думают многие историографы), в органах безопасности впервые возникла проблема палачей – их не хватало. По этому поводу у меня есть редкостное свидетельство.

В дни смерти и похорон Сталина я находился в Москве, но был... заключенным-лагерником. Удивляться не надо: вместе с еще 600 арестантами я работал в так называемой «Исправительно-трудовой колонии № 1», что размещалась на улице Шаболовка, № 46, как раз напротив Центральной студии телевидения. Круглая стальная башня – антенна этой студии, известная в Москве под именем Шуховской башни, – до сих пор снится мне ночами.

Главным бухгалтером нашей «колонии» был старший лейтенант государственной безопасности Петр Кузьмич Мнев – рослый, хорошо сложенный 55-летний офицер, у которого был один странный физический недостаток: постоянная крупная дрожь рук. Но он все-таки ухитрялся писать и считать на счетах, так что с работы не уходил. Заключенные его побаивались, считали сухим бессердечным человеком, но я-то знал, что на самом деле Мнев человек неплохой – если случалось попасть к нему в кабинет без свидетелей, он обращался как с равным, а не как с заключенным. Это был у нас, лагерников, самый верный признак.

Сразу после смерти Сталина, когда весь лагерь бурлил в ожидании перемен, а начальство уже знало о грядущих переменах, я по работе попал вот так в кабинет Мнева. Петр Кузьмич сидел над газетой с сообщением об освобождении из тюрьмы врачей-евреев, арестованных за два месяца до смерти Сталина по обвинению в заговоре с целью убийства руководителей партии и правительства. Сообщение гласило, что врачи ни в чем не виновны, что они были оклеветаны и что в ходе следствия к ним применялись «приемы, недостойные советского правосудия» – другими словами пытки. Руки Мнева, как мне показалось, дрожали больше, чем обычно, когда он взял газету и протянул мне.

– Прочитайте.

– Уже читал.

– На фразу о «недостойных приемах» обратили внимание?

– Обратил.

– А о каких это «приемах» шла речь – знаете?

– Конечно нет, гражданин начальник.

– К черту «гражданина начальника». Я – Петр Кузьмич. Хотите, покажу парочку?

За пять с половиной лет тюремной и лагерной жизни я насмотрелся на всякое, наслушался самых адских рассказов – удивить или напугать меня было трудно. А тут, представьте, я вдруг почему-то испугался. Очень уж не похоже было такое поведение на обычно сдержанного, даже суховатого Мнева. Вдруг он сошел с ума и сейчас начнет меня пытать какими-то дьявольскими пытками!

Пока все это проносилось в голове, я медлил с ответом. Но Мнев ответа не дожидался. Он быстро подошел к двери, защелкнул своими дергающимися руками замок и обернулся ко мне с какой-то очень странной улыбкой.

– Ну-с!

– Что я должен делать?

– Снимите правый ботинок и сядьте сюда.

Он поставил табурет перед своим письменным столом. Делать было нечего – я разул правую ногу, сел, а Петр Кузьмич всё с тем же странным выражением лица поместился против меня на своем обычном месте.

– Ну вот, все очень просто. Вы обвиняемый, я следователь. Расскажите, обвиняемый, о своем участии в заговоре против советской власти. Говорите. Го-во-ри-те!

Наши ноги – мои и его – были под столом, между тумбами. И я вдруг почувствовал, как он слегка надавил носком сапога на сустав большого пальца моей разутой правой.

– Что, больно?

– Да нет, не очень, Петр Кузьмич. Противно только. Это и есть пытка?

Мнев серьезно кивнул.

– Даже пытка второй категории – труднопереносимая. Я ведь вам на сустав не давил, только притронулся. – Он дрожащей своей рукой взял папиросу. – Упаси Бог, я никому не давил, я бухгалтер. Но смею заверить, что боль... Вот! – Мнев вдруг протянул ко мне трясущиеся руки, папироса плясала у него между пальцами. – Вот это – от их криков. Они... Знаете, как они кричат? Они все кричат одинаково. Понимаете, разные – молодые, старые, мужчины, женщины, – а кричат одинаково.

– Почему «кричат», Петр Кузьмич? Разве и сегодня кричат?

– Сегодня – не знаю, дружок, не хочу знать. Я уже десять лет там не работаю, с военных времен. Расстройство мускульной моторики, нервный паралич, а в отставку – так у меня семья, да-с. Вот, работаю в тихом месте.

– А «там» – это где?

Мнев секунду поколебался.

– Э, к черту подробности. Скажем так: я пятнадцать лет был главным бухгалтером одной тюрьмы.

И тут же, словно боясь как бы я не ушел, стал торопливо рассказывать. Звонил телефон, в кабинет стучались люди – Мнев бросал «занят!», перегибался ко мне через стол и продолжал сыпать слова. Сегодня его уже нет в живых, поэтому я называю его подлинное имя и позволяю себе опубликовать кое-что из его двухчасового рассказа.

Там сначала было еще о пытках. Петр Кузьмич сказал, что табурет, на котором я сидел, можно и перевернуть, поставить вверх ножками, а потом посадить пытаемого нижним концом позвоночника – крестцом – на одну из торчащих вверх ножек. Это еще более сильнодействующая пытка, но, так же как и первая, она не оставляет видимых следов.

Потом шел рассказ о времени, когда официально были введены пытки – о 1937 годе. Я вздрогнул, узнав, что сразу после циркулярной телеграммы Сталина, приказавшего пытать подследственных, офицеры госбезопасности прошли семинары «по применению специальных методов воздействия». В общем, все было упорядочено, пронумеровано, разделено на категории. Никакой самодеятельности.

Тут был даже момент, когда я засомневался, – а не преувеличивает ли Мнев, говоря о пыточных инструкциях и семинарах палачей. Но тут же вспомнил, что совсем незадолго до того другой офицер – начальник охраны лагеря – потихоньку показал мне приказ министра Внутренних дел «О применении смирительных рубашек на буйствующих з/к з/к[2]». Не в 1937, а в 1951 году была типографским способом издана обстоятельная инструкция с такими словами как «вывернув руки назад, свести их за спиной тыльными сторонами ладоней друг к другу и надежно связать выше кистей» и т.п. Нет, конечно, Мнев был протокольно точен.

От пыток Петр Кузьмич перешел к смертным казням. И вот тут он заговорил о Законе от 7 августа.

До осени 1932 года, когда начал действовать Закон, смертников в тюрьме было не так уж много. Их убивали следующим образом. В тюрьму въезжал фургон с бригадой палачей. Все, как выразился рассказчик, были «пьяные и красномордые». Командовал ими латыш гигантского роста (Мнев назвал и фамилию, да я ее, к несчастью, забыл). Этот «бригадир» садился за столик в проходной будке тюрьмы, «ассистенты» стояли в сторонке. Выводили осужденного, и латыш, заглядывая в личное дело, спокойным и доброжелательным тоном опрашивал его – имя, время и место рождения, состав семьи и так далее. Это обязательная процедура перед казнью, ибо надо убедиться в самоличности смертника. Но палач вел опрос так, что у несчастного рождалась надежда: вдруг это какой-нибудь начальник, способный изменить его судьбу.

В какой-то момент латыш доставал портсигар и протягивал осужденному – не желаете ли закурить. Это был сигнал. Не успевал человек протянуть руку к папиросе, как двое сзади хватали его за руки, выворачивали и защелкивали наручники, а третий сразмаху вбивал в рот резиновый кляп. В таком виде осужденного бросали в фургон, и «бригада» уезжала, чтобы где-то в глухом месте раздеть и расстрелять жертву.

Как видите, довольно долгая история. И когда осенью 1932 года смертники стали прибывать десятками ежедневно, их до исполнения приговора приходилось держать в камерах по много дней. Гиганту-латышу было приказано «усилить темп». Он стал брать не по одному человеку, как прежде, а по два, потом по четыре. Скоро вместо одной «бригады» стало две, но и они не справлялись с «работой». Тогда дело было реорганизовано коренным образом. Для расстрелов приспособили подвал тюрьмы – Мнев, как бухгалтер, помнил, что были отпущены специальные средства на «реконструкцию подвальных помещений и строительство охлаждаемого морга».

Теперь все обставлялось проще. Трое-четверо надзирателей вызывали жертву из камеры смертников. Часто люди шли спокойно, потому что было известно: некоторым смертникам тогдашняя верховная власть – Президиум ВЦИК – заменяла казнь десятилетним заключением. И вызов из камеры не означал обязательно смерть, это мог быть и перевод в другую камеру в связи с помилованием. Надежда – она ведь живет в человеке до последнего вздоха...

Казнимого приводили в подвал и заявляли, что сейчас будет обыск. Арестант, привыкший к порядку обыска, немедленно раздевался догола. Его для вида, действительно, обыскивали, затем возвращали только нижнее белье и в таком виде опрашивали. По окончании опроса ему объявлялось: «Президиум ВЦИК отклонил ваше ходатайство о помиловании». Только в этот момент надежда покидала смертника, и вот тут обычно требовались наручники и кляп. Все это было наготове, и жертву немедленно вталкивали в звуконепроницаемую камеру-коридор, где дежурный офицер (почему-то непременно офицер) стрелял в затылок, а дежурный врач констатировал наступление смерти. Тем временем шел обыск следующего осужденного.

В тюрьме имелась и женская бригада убийц, включая офицера-палача в юбке. Высокая советская мораль целомудренно охраняла даже приговоренных к смерти женщин от нескромных мужских взглядов при раздевании. Тут Мнев запнулся на секунду, потом сказал: – Вы знаете нашу старшую надзирательницу Шуру Потапову? Она, как вам известно, пришла работать к нам в колонию всего год назад. Так вот, до этого она была исполнителем приговоров в той тюрьме, где я когда-то работал.

«Исполнитель приговоров» лейтенант Потапова (слово «палач» в официальной советской терминологии вообще не применяется) была простоватая сероглазая женщина лет тридцати двух, немного полная и не лишенная симпатии. Лагерные женщины считали ее «славной», говорили, что, находясь в женском бараке, она позволяла называть себя не «гражданин начальник», а Шура. В лагерной охране работал ее муж. У них ребенок. О, Господи. Скольких же людей, скольких женщин расстреляли в упор мягкие шурины руки?

Я сейчас не могу четко вспомнить, что чувствовал, выходя из комнаты Мнева. Две недели спустя я был освобожден из лагеря «со снятием судимости» и больше никогда не встречал этого человека – он умер, не дожив до шестидесяти лет, как я случайно узнал от знакомых. Мало осталось в живых тех людей, что знают всю правду о Законе от 7 августа. Еще меньше таких, которые, подобно Мневу, хоть раз в жизни откровенно об этом рассказали. И потому, хотя прочитанный вами сейчас раздел не имеет прямого отношения к сегодняшней жизни русского крестьянства, он, я думаю, не был лишним в этой книге.

V

В начале тридцатых годов, сразу после коллективизации, имел хождение такой анекдот. У Сталина завелись клопы, и он спросил Бухарина – как от них избавиться. «Очень просто, – ответил Бухарин. – Организуйте из них колхоз. Половина разбежится, половина сдохнет».

В те годы немало новоиспеченных колхозников, действительно, умерли от голода и болезней – против этого Сталин ничего не предпринимал. Но против «разбегания» крестьян из деревень он принял довольно энергичные меры.

Почти одновременно с коллективизацией была проведена так называемая паспортизация населения СССР. Всем жителям городов и рабочих поселков, достигшим 16 лет, вручили паспорта. При всех отделениях милиции создали паспортные отделы, ведающие «пропиской» – особой регистрацией каждого проживающего. С тех пор и поныне, приезжая в любой пункт Советского Союза дольше, чем на три дня, вы обязаны «прописаться» в милиции. Если «прописываетесь» постоянно, то в вашем паспорте ставится штамп «прописан по такому-то адресу». Выезжая с прежнего места жительства, хотя бы переселяясь в соседний дом, вы должны предварительно «отметиться», то есть объявить о своем выезде, указать куда едете и получить штамп «отмечен по домовой книге для выезда туда-то». Без этой отметки вам не дадут постоянной «прописки» на новом месте. А за проживание без прописки полагается на первый раз крупный штраф, на второй раз лишение свободы до двух лет. Если вам в прописке отказали (это бывает очень часто и о причинах мы еще узнаем), то вы обязаны уехать из запрещенного вам места в течение 24 часов. За невыполнение – опять на первый раз штраф, на второй тюрьма. А за проживание в городе и без прописки и без паспорта – тюрьма сразу.

Все это само по себе достаточно мрачно, но вот еще один, так сказать, штрих. Жителям сельской местности паспортов не выдали. Их нет у крестьян по сей день (исключение составляет Московская область). А без паспорта колхозник не мог появиться ни в каком, даже самом маленьком, городе, не мог поступить ни на какую работу, так как для поступления на работу прежде всего нужен паспорт.

Тут опять напрашивается аналогия с крепостным временем, до 1861 года, когда крестьяне принадлежали помещикам и не имели права уходить из своих деревень. Порядок был абсолютно тот же: крестьяне-крепостные не имели паспортов, а городские жители их имели. Хоть «прописки» в те времена и не было, полиция так же ловила беспаспортных и препровождала по этапу в родные деревни. Этих бедняг называли беглыми крестьянами. После 1861 года термин «беглые крестьяне» стал забываться, а в «рабоче-крестьянском государстве» Сталина всплыл вновь. Только теперь это были «беглые колхозники» и благодаря прописке их стало гораздо легче ловить.

Но... На Руси не зря говорят: «Закон – что столб. Перепрыгнуть нельзя, обойти можно». Голод и отчаяние научили крестьян обходить закон.

Дело в том, что сельские советы – официальные органы власти в деревнях – имеют право в виде исключения отпускать колхозников на жительство в города (вспомним опять, что в крепостное время помещики совершенно так же могли «давать вольную» своим крестьянам или отпускать их в города «на оброк»). Этот порядок был абсолютно необходим в тридцатые годы, когда большие индустриальные стройки требовали людей, – с тех пор он и остался. Ну, а в сельских советах сидят тоже люди, которым можно давать взятки. Подчас необходимые справки из сельсовета удавалось получить за бутылку водки – эта пресловутая бутылка и поныне огромная сила в России. Время от времени, конечно, проходили в сельсоветах разные проверки – кому и почему выданы отпускные справки. Всплывали дела о взяточничестве, председатели и секретари сельсоветов шли в тюрьмы, на их места приходили новые люди и... через некоторое время в свою очередь начинали выдавать заветные справки за известную мзду. Неуважение к закону в России – чувство традиционное, укоренившееся очень глубоко. Испокон веку законы жестоки, враждебны людям; а в советское время маленькому человеку стало ясно, что сильные мира сего законам не подчиняются – так почему же он, маленький человек, обязан их соблюдать? Надо лишь действовать так, чтобы тебя не поймали – и все будет в порядке...

Так или иначе, но люди из колхозов побежали в города. Особенно молодые люди. И особенно в большие города, где было не так голодно как в провинции, где можно было наняться на работу, устроиться в общежитие. Откройте паспорта сегодняшних москвичей – вы увидите, что каждый второй из них родился в деревне. К концу тридцатых годов села уже заметно опустели, а мобилизация 1941 года довершила опустошение. В колхозах остались женщины, глубокие старики и дети, которых было не так уж много. Конечно, такими силами нельзя было прокормить страну.

Объясняя причины голода в военные и послевоенные годы, советские пропагандисты обычно пишут, что виновата нацистская оккупация – часть плодородных земель оказалась, дескать, в руках врага. Это легко опровергнуть: одна только американская продовольственная помощь втрое превысила потери, связанные с оккупацией. Виновником голода был колхозный строй – и только он.

После войны, к концу 40-х годов, колхозы влачили особенно жалкое существование. Тракторов и сельскохозяйственных машин в военное время не выпускали, техника пришла в полный упадок, а люди старались всячески увильнуть от напрасного колхозного труда и уделить побольше внимания своим крошечным приусадебным участкам.

И снова Сталин принял свои, чисто сталинские меры: был установлен обязательный минимум трудодней для каждого колхозника – если не ошибаюсь, 150 в год. Не выполнивших этот минимум опять-таки высылали в Сибирь «по постановлению общего собрания колхозников».

Эти общие собрания воскрешали в памяти картины 1930-32 годов. Приезжали власти из города – прокурор, представитель райкома партии, сотрудники органов безопасности. Колхозников сгоняли на собрание, оглашали фамилии высылаемых – и попробуй, не проголосуй! Дальше все шло как за двадцать лет до этого, только теперь в ссылку отправлялись не «кулаки», а бедняки.

Потом Сталин умер, а для крестьян началась 11-летняя «эра» Хрущева.

VI

В сентябре 1953 года, через полгода после смерти Сталина, Хрущев сделал свой сенсационный доклад о положении в сельском хозяйстве. Он признал тяжелый упадок земледелия и животноводства, сообщил, что коров в стране стало меньше, чем было до Октябрьской революции (до 1917 года!) и обещал перелом.

Сразу же пошли разговоры, что Хрущев-де намерен признать коллективизацию «ошибкой», колхозы распустить, резко увеличить число совхозов (совхозы это крупные государственные имения, где земледельцы и скотоводы считаются рабочими и получают определенную плату помесячно). Однако так думали и говорили только поверхностные наблюдатели, горожане. Более глубокие аналитики и – инстинктивно – сами крестьяне понимали, что распустить колхозы Хрущев попросту не мог. Причины этого мы скоро выясним.

И начались печально знаменитые хрущевские нововведения. Не имея понятия о сельскохозяйственной науке, но обладая самоуверенностью и властью, Никита Хрущев из самых лучших побуждений привел Россию на грань подлинного большого голода. Сперва, соблазнившись примером фермеров американского штата Айова, он повелел сеять кукурузу на холодных и сухих землях – дошло до того, что кукурузные поля появились в Ленинградской и Вологодской областях, около шестидесятого градуса северной широты. Разумеется, кукуруза, любящая тепло и влагу, давала едва заметные всходы, и ее «внедрение» привело только к бескормице и сокращению посевов главных культур – пшеницы, ржи, овса и ячменя. Потом началось «освоение целинных земель» – были распаханы и засеяны громадные пространства Казахских степей. Это тоже обернулось чистой авантюрой. Половина первого целинного урожая – как и следовало ожидать, обильного – была потеряна и разворована, так как не было должного количества уборочных машин, не было транспорта, дорог, элеваторов для хранения зерна. Не было и жилья для десятков тысяч молодых людей, посланных по партийной мобилизации «осваивать целину», недоставало пищи и воды в целинных поселках – там было вдоволь только пропаганды и преступлений. А в последующие годы резко уменьшился и урожай – эрозия, отсутствие удобрений и повторение одних и тех же культур на одних и тех же землях сделали свое дело. Целина стоила бешеных денег и не окупила даже малую их часть.

Пренебрежение экономикой, агрономией, да и вообще всякой наукой было в характере Хрущева – человека необразованного и ненавидевшего интеллигенцию. Его главным «ученым советником» по сельскому хозяйству был печально знаменитый академик Трофим Лысенко, создатель дикой и антинаучной «мичуринской биологии». Однажды Хрущев сказал, почему он любит Лысенко: приезжая к нему на опытную базу, он всегда видит академика Лысенко, шагающего в сапогах по навозу. А другие ученые «сидят в своих кабинетах и боятся руки испачкать».

Но шарлатан Лысенко и его «последователи», естественно, не могли поправить дело. Пренебрежение наукой мстило за себя. Урожаи на полях России все убывали. Голод стал у порога.

В числе последних нововведений Хрущева были такие, как отнятие коров у колхозников, которым раньше разрешено было их держать, передача тракторов и сельскохозяйственных машин из машинно-тракторных станций в колхозы. Это выглядело как акты отчаяния и усугубило сельскохозяйственный кризис.

Перед лицом большого голода Хрущев вынужден был решать: либо вернуться к сталинским методам подавления недовольства – к тюрьмам, концлагерям для миллионов, к пыткам и казням, – либо купить хлеб на Западе. Он не мог выбрать первый путь, ибо в 1956 году он сам разоблачил сталинские злодеяния и поклялся, что они не повторятся, а кроме того, Россию уже нелегко убедить, что опять появились миллионы «врагов народа», как именовал свои жертвы Сталин.

Хрущев купил зерно на Западе, впервые в истории превратив Россию из мирового экспортера хлеба в импортера. Он побоялся даже сообщить об этом людям – советские газеты ни словом не обмолвились о закупках зерна. Прямая угроза голода чуть отступила, но положение крестьян от этого ничуть не улучшилось. За исключением горстки «богатых» и «показательных» колхозов, куда возят на экскурсии иностранцев, крестьяне в деревнях ведут все то же почти первобытное существование – например, около 60 процентов сел по сей день не имеют электричества. Колхозный труд все так же остается проклятием, а труд на крошечном своем участке – единственной радостью.

14 октября 1964 года Хрущев лишился власти в результате дворцового заговора – в то время, как он отдыхал от трудов праведных на берегу Черного моря. К власти пришло очередное «коллективное руководство» – Брежнев и Косыгин. Что изменилось в положении крестьян?

VII

Если ответить на этот вопрос двумя словами, то надо сказать: стало лучше. Но, анализируя эти улучшения, я все время вспоминаю разговор со старым московским профессором, состоявшийся сразу после падения Хрущева. Профессор сказал: – Вот увидите, это к лучшему.

Я удивился.

– Откуда Вы знаете, как поведет себя новая команда?

– А я говорю из общих соображений. Чем чаще меняются тираны, тем легче народу – это проверено историей.

В самом деле, улучшения в крестьянской жизни произошли и после смерти Сталина. Хрущев на первых порах отменил сельхозналог с приусадебных участков колхозников, повысил закупочные цены на так называемые «обязательные поставки», наконец, он отменил высылку крестьян в Сибирь за невыполнение минимума трудодней. Это были совершенно определенные, ощутимые улучшения – и все-таки через десять лет после них положение в сельском хозяйстве стало еще мрачнее, чем было раньше.

Новые лидеры ввели теперь свои улучшения. Они, во-первых, объявили, что уровень «обязательных поставок» будет устанавливаться каждому колхозу на пять лет вперед и за эти пять лет останется неизменным. Это отнюдь не выглядит благодеянием, но все относительно: по сравнению с существовавшим до сих пор открытым грабежом, когда областные комитеты партии приказывали колхозам сдавать еще и еще, чтобы отличиться перед Центральным Комитетом, нынешнее решение определенно шаг вперед.

Очевидна и польза другого нововведения: отныне каждый колхозник будет получать гарантированный минимум оплаты за свой труд, независимо от общего дохода колхоза. В переводе на общепонятный язык, это означает, что там, где колхоз вообще ничего не давал своим членам (таких колхозов было немало), теперь будет выдаваться этот самый минимум.

Неплохо звучит и третье решение (хронологически оно было принято первым, в тот же самый день, когда «пленум заговорщиков» лишил Хрущева власти): покончить с «мичуринской биологией» академика Лысенко, дать дорогу серьезной биологической науке.

Улучшения? Да, без сомнений. Почему же мой собеседник, сибирский журналист, слова которого я приводил в начале этой главы, считает, что ад в деревне продолжается по сей день?

Потому что – и тут я с ним полностью согласен – он называет все текущие улучшения паллиативами. Новая власть, новые улучшения, потом опять все по-старому или даже хуже. Совершенно так же, как в промышленности, нынешние лидеры хотят поднять сельское хозяйство, сохранив в неприкосновенности корень зла. Этот корень – колхозный строй.

За 37 лет существования, колхозный строй убедительно доказал свою полную неэффективность и принес стране колоссальный вред. Производительность колхозного труда ничтожна, взаимоотношения между крестьянами подозрительны и злобны, колхозные руководители, всегда назначаемые «сверху», окружены ненавистью. Колхозы существуют вопреки воле их членов, они находятся в полном противоречии с желаниями, чувствами, со всей психологией крестьянина.

Так происходит потому, что крестьянин не ощущает колхозную собственность как свою. Казалось бы, он должен понимать, что чем богаче будет колхоз, тем лучше будет жить и ему, члену колхоза. Но это отвлеченная теория. На самом деле колхозное поле – чужое поле для крестьянина, колхозная лошадь – чужая лошадь, и трактор тоже чужой. А чужого – не жалко, сердце о нем не болит. Жалко лишь своего труда, результатами которого будет распоряжаться кто-то другой – справедливо или несправедливо, это даже не играет роли. Вопиющие несправедливости, чинимые над колхозниками четвертый десяток лет, только углубляют эти чувства, но не являются их первопричиной. Именно поэтому никакие частные улучшения колхозных дел органически не могут поднять производительность сельского хозяйства в России.

Я убежден, что это коренное противоречие колхозного строя понимает не только сибирский журналист, чьи мысли я только что изложил в сжатой форме. Гибельность колхозов для сельского хозяйства, а, значит, и для экономики страны в целом, понимается и на кремлевском уровне. Но тут выступает на сцену поистине трагическое обстоятельство: нынешние лидеры страны, так же, как в 1953 году Хрущев, не могут распустить колхозы. Они идут в тупик, зная, что впереди нет выхода и в то же время не имея возможности повернуть назад. Им не дает это сделать... Ленин.

Вы помните ленинские предначертания по крестьянскому вопросу, изложенные во втором разделе этой главы? Я говорил там, что «предначертания» эти не имеют ничего общего с жизнью и представляют собою всего лишь пропагандистскую жвачку. По сути дела они никогда не воплощались в жизнь – Ленин ведь хотел коммун, а не колхозов. Но, к несчастью, абсурдные ленинские идеи о судьбах крестьянства продолжают оставаться сегодня опасным политическим оружием в борьбе за власть внутри московской партийной верхушки.

Представьте на минуту, что Брежнев завтра выступит на заседании Политбюро и предложит распустить колхозы на основе самых убедительных научных доводов. Что случится? Это можно легко предсказать: поднимется со своего места кто-нибудь из рвущихся к власти «молодых сталинцев» и бросит Брежневу громовые обвинения в забвении ленинских (естественно, ленинских, а не сталинских) идей коллективизации, в возврате к мелкобуржуазной стихии на селе, даже в желании реставрировать капитализм. По части демагогии эти господа подкованы крепко!

Быть может, Вы думаете, что этот сталинец, произнося свою речь, будет озабочен судьбами крестьянства? Что он искренне полагает, будто колхозный строй жизнеспособен? Ничего подобного. Суть дела для него абсолютно не важна. Он просто бросит на стол политический козырь, который, возможно, даст ему шанс столкнуть Брежнева с трона, объявить его взгляды «антипартийными» и самому сесть в кресло № 1. Все это не более, чем политическая игра, где ставка – власть, а карты – народные судьбы. Сталин был хитрым и безжалостным игроком, он держался 29 лет. Хрущев, фигура помельче, оставался на троне 11 лет – он вышел победителем в раундах против Маленкова, Булганина, Молотова, Кагановича, Жукова и получил нокаут от группировки Брежнева – Косыгина – Суслова, которую в то время по тактическим соображениям поддерживал Шелепин со своим полицейским аппаратом. Никто не знает, кто победит в очередном раунде, ибо эта грязная игра идет в абсолютной тайне от народа. Но все знают, что политические карты тасуются в Кремле непрерывно и что именно этим, а не нуждами живых людей, определяется будущее России.

Итак, ни Брежнев, ни кто-либо другой не выступит против колхозов. Гнилой и противоестественный колхозный строй останется уделом советского крестьянства еще на какой-то период. Но он, если пользоваться терминологией Маркса, будет и могильщиком всей советской диктатуры.

В самом деле, попробуем представить себе все возможности, какие тут возникают. Первая из них – распустить колхозы, раздать землю крестьянам и на этой основе поддержать экономику – нами уже разобрана. Угроза потерять власть делает этот шаг невыполнимым для кремлевских лидеров. Вторая возможность – поддерживать колхозы деньгами, машинами, удобрениями, потребительскими товарами – неизбежно приведет к экономическому краху, так как вложения в сельское хозяйство не окупятся повышением производительности труда (чужое поле, чужая машина!). А экономические трудности, как хорошо видно уже сегодня, вызывают в России открытое недовольство, поднимают народ на политическую борьбу. Конечно, есть и третий путь – возврат к методам внеэкономического принуждения, к сталинской империи голодных и запуганных рабов. Многие в России боятся этого. Но я думаю, что сделать это сегодня не так просто.

Прежде всего такой поворот в политике означал бы немедленную изоляцию СССР. Западные компартии (да и некоторые восточноевропейские) либо сразу распались бы, либо отреклись от русских коммунистов. Не удалось бы в виде компенсации наладить дружбу и с Китаем, потому что вражда Мао Цзэ-дуна к СССР давно выла за идеологические рамки.

Затем, пришлось бы организовать невиданное кровопролитие внутри страны, помнящей уроки и 1932, и 1937 и послевоенных сталинских лет. Само по себе кровопролитие не остановило бы кремлевских «марксистов-ленинцев», будь они уверены в его результатах. Но им приходится считаться с возможным сопротивлением молодежи, чего не было у Сталина. И в таких условиях даже сталинистам страшно начинать резню.

Нет, я оптимист, я не верю в новую сталинщину, хоть и появились в последние месяцы некоторые опасные ее признаки (мы еще с ними познакомимся в следующих главах). Резких изменений вообще не будет, ни в хорошую сторону, ни в плохую – все решительные изменения блокируются окостенелым и консервативным бюрократическим режимом в стране. Россия не горит, она гниет, в лучшем случае тлеет. Но и эти процессы, как хорошо известно, – не созидание, а распад.

Глава IV. ОПАСНАЯ НАУКА.

Жители невидимого города. – «Секретно» и «совершенно секретно». – Биология во главе с Лысенко и физика без Эйнштейна. – Главный Конструктор космических кораблей в спецтюрьме. – Как добываются миллиарды на ракеты.

I

Приблизительно в 2500 милях от Москвы, на берегу полноводной таежной реки, в окружении великанов-сосен, лиственниц, пихт и кедров вот уже двадцать с лишним лет стоит прекрасный город, не обозначенный ни на одной географической карте.

Этот город, куда более комфортабельный, чем сама Москва, не имеет даже названия – только номер. Тем не менее, его жителям можно писать письма: на конверте надо указывать название одного из крупнейших сибирских городов и прибавить этот самый номер.

Разумеется, доступ в это сказочное место наглухо закрыт для кого бы то ни было, кроме горстки высших государственных лидеров и нескольких московских ученых, прямо связанных с секретами таежного города. Но дело в том, что жители города должны ведь что-то есть, во что-то одеваться, в чем-то жить, на чем-то передвигаться и даже время от времени чем-то развлекаться. Поэтому, к прискорбию блюстителей секретности, в городе приходится держать многочисленный обслуживающий персонал и снабжать «номерной» город всем необходимым. А так как собственного аэродрома при таежном городе-призраке нет, то снабжение надо вести через ближайший крупный центр Сибири. И некоторое количество людей – очень «надежных», очень хорошо «проверенных», но все-таки людей, – должно постоянно ездить туда и обратно. В результате все население большого сибирского города отлично знает, что поблизости (даже на каком расстоянии) существует секретное место под таким-то номером. Может быть, именно поэтому иностранные туристы, путешествующие по Сибири, вынуждены объезжать или облетать этот большой город стороной. Правда, восточные экспрессы, часто везущие иностранцев, останавливаются на его станции, но там все предусмотрено для того, чтобы опасные пассажиры не вышли за пределы вокзала и не вступили в контакт с местным населением.

Впрочем, однажды, в 1963 году, прошел слух, что приедет на короткое время группа иностранных корреспондентов. Дело в том, что неподалеку от большого города строилась одна из величайших в мире электростанций, и Хрущев распорядился дать этой стройке «большую прессу». Начальник городского узла связи получил даже в свое распоряжение четыре канала международного телефона, а в гостинице областного комитета партии срочно ремонтировалось несколько больших номеров. Но в самый последний момент приезд иностранцев был отменен, и в местном отделе Комитета госбезопасности вздохнули с облегчением. Приехали только советские корреспонденты, в числе которых был и я.

Еще в Москве я много слышал от ученых о существовании таинственного лесного города без названия. Толки были самые невероятные: будто там в магазинах можно купить все то же, что есть в Париже или Нью-Йорке, причем по ничтожным ценам; будто в этом городе нет ни одной коммунальной квартиры; и, наконец, (это звучало совершенно уж фантастически), будто там ученые, состоящие в партии, не обязаны посещать партийные собрания. Всем этим россказням я не особенно верил, но это нисколько не снижало моего интереса к таежному чуду. Особенно хотелось побывать потому, что там работали (надеюсь, работают до сих пор) несколько поистине великих ученых, и они, по словам их московских коллег, выражают свои мысли предельно откровенно – даже когда наезжают по делам в Москву, а у себя в городе и подавно.

Здесь не будет дано никаких объяснений, как я достиг своей цели, ибо любой намек может стоить жизни многим прекрасным людям. В утешение следователям КГБ, которые пойдут по следам этих строк и, вероятно, быстро поймут, о каком секретном городе речь (хотя их в России несколько), скажу вот что: я до сих пор понятия не имею, чем именно занимаются обитатели города. В разговорах со мною ученые даже не заикались о своей работе, словно ее вообще не существовало, а я не имел ни малейшего намерения выяснять какие-либо секреты. Меня интересовали только люди с их мыслями и, как вы очень скоро увидите, этот интерес был удовлетворен сполна.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 ]

предыдущая                     целиком                     следующая