03 Dec 2016 Sat 18:43 - Москва Торонто - 03 Dec 2016 Sat 11:43   

И вот дважды в год многочисленные «экономисты-трудовики» на заводах вместе с бухгалтерами-расчетчиками перетряхивают все нормы, выискивая, где бы как можно менее болезненно выколотить из рабочих этот заданный планом процент. Заводу ведь надо «уложиться» в фонд зарплаты, а этот фонд заранее снижен на грядущее полугодие в связи с предстоящим «повышением производительности труда». Никто в верхах не интересуется, за счет чего поднимется производительность, будет ли использована хоть одна новая машина. Надо поднять производительность труда – и баста. Не выполнит директор завода план по труду (так это деликатно называется) – значит плохой директор, дать ему для начала партийный выговор! Вот и сидят экономисты, перерывают в который раз дикие, давно изуродованные нормы, не имеющие никакого реального отражения в действительности. Наконец, появляется приказ по заводу со списком повышенных норм и сниженных расценок.

Экономисты на заводах люди опытные, и в деле пересмотра норм, как говорится, собаку съели. Они осторожно «трогают» нормы, они вообще не касаются сильно «затянутых», особенно бедных расценок. Но рабочие все равно чувствуют себя ущемленными принципиально, даже если лично их пересмотр не коснулся. Их естественная реакция в такие дни – грубость, отказ выполнять распоряжения мастеров, ядовитые вопросы о том, насколько снижена зарплата начальству (в действительности пересмотр норм даже повышает доход высшего заводского руководства, ибо оно получает жирные премии за повышение производительности труда, выведенное на бумаге). Обстановка в цехах накалена, и хотя начальство предпочитает не появляться на людях, а мастера в эти трудные дни заискивающе улыбаются, скандалы вспыхивают повсюду, по малейшим поводам.

Известное рабочее восстание в Новочеркасске в 1962 году началось как раз из-за пересмотра норм. То ли экономисты на тепловозостроительном заводе были недостаточно опытны, то ли нормы там многочисленными «пересмотрами» были завинчены до предела, но только в день очередного «пересмотра» люди обиделись особенно сильно. Большая группа самых уважаемых на заводе рабочих явилась в заводской комитет профсоюза искать защиты. Видя возбуждение людей, предзавкома обещал им поговорить с директором. Но прежде он позвонил секретарю парткома, и оба «народных избранника» отважились пойти к директору с необычайной просьбой смягчить на сей раз суровый «пересмотр».

А директор – он ведь имел план повышения производительности труда. И хотел его выполнить во что бы то ни стало. Доводы о бедности рабочих, приводимые председателем завкома, рассердили его, и он взорвался. Он закричал: – Ладно, не плачьте мне тут о работягах! Подумаешь – несчастные. Ели пироги с мясом три раза в неделю, теперь будут есть два раза – вот и вся разница. Хватит!

Каким-то образом злополучная фраза директора о пирогах стала в течение получаса достоянием всего завода. Народ бросил работу, выплеснулся на заводской двор. Пока директор испуганно звонил в городской отдел КГБ и в горком партии, люди вышли за ворота. Они разгромили магазины города, освободили заключенных из тюрьмы, потребовали выдать им первого секретаря горкома партии, который в панике бежал из города на чьем-то частном автомобиле; они приварили колеса поездов, стоявших на станции Новочеркасск, к рельсам и прекратили этим железнодорожное сообщение. В печати ничего, конечно, не сообщали, но рабочие соседнего Ростова (35 миль) быстро узнали, что происходило в Новочеркасске, и тоже заволновались. По приказу из Москвы в город вошли регулярные воинские части с танками. Только после этого – и после заверения, что никто не будет арестован – люди вышли на работу, и порядок в Новочеркасске постепенно восстановился. Вот что такое «пересмотр норм».

Если вы думаете, что я вам все рассказал о прелестях сдельной оплаты, то ошибаетесь. Как, например, обстоит дело с простоями и сверхурочными работами?

Помните, когда мы вошли в сборочный цех, главный конвейер завода не двигался, рабочие простаивали. Но будьте уверены, что в заводском бухгалтерском отчете графа «оплата простоев» будет чистенькой. Организация производства в советской промышленности самая плохая в мире, простои случаются каждый день и на всех без исключения участках. По кодексу законов о труде администрация обязана оплачивать рабочему-сдельщику часы простоя из расчета 50% его среднего сдельного заработка (совершенно непонятно, кстати, почему 50, а не 100 процентов, если рабочий ни в чем не виноват, да уж Бог с ними, с советскими законодателями). На деле простои не оплачиваются никогда, ибо оплата простоев относится к так называемым непроизводительным расходам предприятия, а иметь непроизводительные расходы на социалистическом предприятии – страшный грех. Директор завода, главный инженер и прочие власти предержащие немедленно лишаются своих высоких премий, если в графе «оплата простоев» стоит любая цифра, отличная от нуля. Поэтому там всегда нуль – нет простоев на советских предприятиях.

Хорошо, а как же рабочие? Чтобы они не жаловались, директор завода в последние дни месяца, когда план висит на волоске, назначает премии «за перевыполнение норм». На всех участках, где выполняется план (а план в месячном разрезе всегда выполняется, скоро станет ясно, каким образом), рабочим «подкидывают» под видом премий по 5-15 рублей в месяц. Фактически это оплата простоев.

С механикой «ликвидации» простоев тесно связана другая механика – «ликвидации» сверхурочных работ. Иметь сверхурочные на предприятии тоже грех – с точки зрения начальства это свидетельствует о неритмичной работе завода, о штурмовщине в конце месяца. Кроме того, сверхурочные по закону должны оплачиваться в повышенном размере, и это вызывает перерасход фонда заработной платы, повышение себестоимости продукции, а в конечном счете – опять-таки ставит под угрозу премии руководителям завода.

Но как выполнить месячный план, если в течение месяца из-за отсутствия материалов или инструмента или неполадок со старыми, изношенными станками было много часов вынужденного простоя? Способ только один: заставить рабочих «прихватывать» по два-три часа после окончания смен. Сверхурочные? Ничуть не бывало. Мастеров строго предупреждают: ни в коем случае не оформляйте сверхурочной оплаты. Платите сдельно, как за продукцию, изготовленную в течение смены. А с рабочими договаривайтесь сами как знаете, на то вы и мастер.

Довольно скоро я понял, что именно в данном случае требуется от мастера: некая ловкость рук, а проще говоря, жульничество, для которого система сдельной оплаты дает широкий простор. Сейчас я впервые в жизни исповедаюсь. Я расскажу о жульничестве, которое вынужден был творить самолично – разумеется, будучи в сговоре с обоими наладчиками-коммунистами и с ведома всех рабочих!

Наш участок выпускал, кроме отдельных деталей, два узла двигателя: газопровод и водяной насос. На обоих узлах мы здорово «зарабатывали». Как это делалось?

Газопровод состоял из двух основных деталей – впускной трубы и выхлопного коллектора. Получая эти детали со станков по отдельности, сборщик привинчивал одну к другой. Привинчивал, понятное дело, не вручную, а электрическим гайковертом. Для того, чтобы массивная головка гайковерта могла «дотянуться» до конца резьбы и плотно соединить детали, на впускной трубе приходилось фрезеровать две специальные лунки. Они нужны были только для сборки и в дальнейшей работе двигателя никакого значения не имели.

Для этой операции – фрезерования лунок – на участке стоял отдельный станок, и в технологической карте значилась соответствующая операция. На нее была определенная расценка. И вот кто-то еще до моего прихода на участок «додумался», что лунок на трубе можно и не делать. А чтобы головка гайковерта проходила без лунок, ее, головку, несколько стачивали по окружности, делали тоньше.

Таким образом, не выполняя никакой фрезеровки лунок, мы могли начислять деньги за эту работу кому угодно из станочников. Это был «секретный фонд» мастера, он составлял примерно $4 в день. Чтобы никакое начальство, ненароком заглянувшее на участок, не обнаружило жульничества, мы каждое утро обсыпали бездействующий фрезерный станок стружкой и небрежно клали на станину одну трубу с лунками, специально хранимую на сей предмет в тайнике. В конце смены один из моих наладчиков-коммунистов прятал эту символическую трубу и аккуратно сметал со станка стружку. А утром и труба и стружка появлялись опять.

С водяным насосом дело обстояло еще проще. Норма на сборку этого узла была абсолютно дикая, ни один сборщик-виртуоз с ней справиться не мог. И вот, как ни странно, из этого грустного обстоятельства мы стали извлекать пользу. Я сам и оба мои наладчика освоили сборку насосов и в течение дня использовали каждую свободную минуту, чтобы помочь сборщику. Так нам удавалось собрать 30-40 насосов в смену – помимо тех, которые проходили через руки рабочего. Деньги за эту сборку (тоже от $3 до $5) я мог начислить кому угодно из рабочих – например, написать в книге, что Иванов такого-то числа собрал десять водяных насосов и ему за это полагается рубль. Нужды нет, что Иванов понятия не имел, как устроен насос и никогда его не собирал – было бы записано, соответствовало бы месячному количеству сданных насосов!

В результате таких махинаций (я привел только два примера из многих) у меня в записной книжке всегда стояла некая тайная сумма, которую я мог распределить между людьми, как хотел. И когда наступал критический момент, когда надо было «выбить» месячный план любой ценой и не допустить остановки конвейера, я подходил к нужному мне рабочему и говорил: —~Вот что, друг. Сегодня останься часика на три и отфрезеруй-ка мне пару сотен головок блока. Сверхурочных писать не будем, но я тебе за это пятерочку подкину. Договорились?

И рабочий согласно кивал головой.

Абсолютно так же действовали все мастера в цехе, во всех других цехах. Так действуют они по сей день на всех заводах. «Секретные фонды», добытые мошенническим путем, необходимы им, как воздух, не только для маскировки сверхурочных работ или простоев. Из этих фондов приходится оплачивать и многие другие услуги, не предусмотренные дурацкой сдельщиной.

Вот пример. Ни в каких технологических картах не записана переноска деталей. Между тем по участку все время приходится таскать на руках тяжелые ящики с заготовками, катить тележки с готовой продукцией на конвейер и так далее. Кому это делать?

Отвлекать рабочих на переноску всяких грузов – и глупо и совестно. Глупо потому, что они из-за этого недодадут продукции, и план, без того очень напряженный, наверняка «погорит». Совестно – ибо за переноску нельзя заплатить человеку ни копейки, ведь «операция» не предусмотрена технологической картой. Вероятно, вы уже поняли, в чем выход. Конечно, в секретных фондах. У меня на участке был, например, здоровенный парень, и он охотно выполнял обязанности «подпольного грузчика». Когда особой надобности в перетаскивании грузов не было, этот парень потихоньку работал на каком-нибудь станке. Когда надобность появлялась, я или любой из наладчиков показывал парню, что и куда перетащить. Его станочную работу (примерно $2 – $3 в день) мы ему никогда не записывали, она тоже шла в мой «секретный фонд». А грузчик получал у меня фиксированный месячный оклад независимо от выработки. Так мы умудрялись при сдельной оплате держать рабочего на твердом окладе, и он трудился прилежнее всех остальных, потому что был уверен в своем заработке и не хотел потерять такое надежное место. Для меня этот парень всегда служил живым опровержением не только самой сдельщины, но и всей советской системы, подобно множеству врачей, учителей, портных и прочих, которые проявляют чудеса искусства когда работают по частному найму.

IV

Как видите, система оплаты труда и его организации в России такова, что начисто исключает честную работу, вынуждает всех руководителей, от мала до велика, лгать и жульничать. Ведь, скажем, начальник нашего цеха тоже мошенничал ежемесячно. Как?

Обычно к концу месяца оказывалось, что дотянуть выполнение плана до заветной цифры 100,1 процента невозможно. А одна десятая процента сверх плана, эта скромная единичка после запятой, имеет огромное значение в русской системе плановой лжи. Без этой единицы в отчете ни один руководитель не имеет права получить премию «за перевыполнение плана». И начальник цеха пускался во все тяжкие.

Например, нельзя было собрать недостающие 500 моторов из-за того, что к ним не было головок блока цилиндров. Именно такой случай произошел в первый же месяц моей работы мастером. Головка блока – это, можно сказать, половина мотора, на нее ставят множество агрегатов. Собрать мотор без головки невозможно ни при какой ловкости рук. Но, представьте, выход из положения нашелся немедленно.

Головок не хватило потому, что множество заготовок для них, полученных из Горького, были бракованными отливками – имели трещины, свищи в чугуне и так далее. Для горьковчан эти отливки были «принудительным ассортиментом», работой на сторону, и они их делали как попало. Казалось бы, вполне основательная причина, чтобы недодать 500 моторов – нельзя же винить начальника цеха за то, что с Горьковского автозавода поступает брак. Ан нет – по неписаным законам советского руководства начальник цеха все равно будет виноват ибо «на объективные причины ссылаться нельзя». Он это знает – и вот...

На моем участке, вдоль стены, лежал могучий штабель бракованных головок – тысячи две, я думаю. Они лежали и ждали приезда из Горького «представителя поставщика», чтобы совместно засвидетельствовать брак, написать акт и потом по этому акту потребовать от горьковчан бесплатной замены головок. Как вдруг я получаю распоряжение: выдать бракованные головки на конвейер для сборки двигателей!

Я был молод и глуп. Я знал, что за выпуск брака по сталинскому уголовному закону полагалось восемь лет заключения в лагерях. Я только недавно вернулся из лагеря и не хотел туда возвращаться. И я отказался давать брак на сборку. Даже сказал, что напишу об этом в «Правду».

Обрушив на мою голову яростный поток матерщины, начальник цеха выгнал меня из кабинета и сам, без моей подписи, распорядился вывезти головки на конвейер. Моторы были собраны, план выполнен, премии получены. Но те 500 моторов никуда с завода не ушли.

Они тихо пролежали на испытательной станции до тех пор, пока не пришли в достатке «свежие» головки. Тогда слесари-сборщики, работая по 15 часов в сутки за «секретный», конечно, гонорар, вручную «раздели» валяющиеся на полу моторы, переставили головки и вновь, с помощью гаечных ключей и отверток, кое-как собрали двигатели.

Точно так же жульничает и директор завода. Автомобили выпускают с конвейера без сидений, без рулей, без шин. А записывается, что они собраны. Потом, прямо в заводском дворе – если зимой, то в лютый мороз – сборщики приделывают недостающие детали. В мои времена дело доходило до абсолютных курьезов: в счет плана в последний день месяца засчитывались служебные разъездные автомобили директора, главного инженера, главного конструктора и начальников крупных цехов. Эти старые машины наспех красили и прятали их среди «толпы» предназначенных к сдаче автомобилей, а в первые же дни следующего месяца, пользуясь тем, что машины с завода вывозятся не сразу, заменяли новыми. Два-три дня директор и прочее высокое начальство ездило на такси, а боссы помельче, тоже временно лишенные автомобилей – на троллейбусах...

Вы любопытствуете, как в таком кавардаке соблюдается стандарт, качество продукции. Это важный вопрос. Он заслуживает подробного ответа.

V

Вспомним еще раз мое «невинное жульничество» с лунками в теле впускной трубы. Оно, увы, не было таким невинным как могло показаться. Ведь гайковерт со сточенной головкой не затягивал гайки с достаточной силой. Узел мог перекоситься, это наверняка привело бы к просачиванию отработавших газов во фланец коллектора, то есть к потере мощности двигателя. И приводило, не сомневаюсь.

Теперь возьмём водяной насос. И я и мои наладчики всегда собирали насосы в спешке, стараясь сделать побольше в короткие свободные минуты. Уверен ли я был в качестве этих насосов? Боюсь, что нет.

Ну, а история с бракованными головками? Вы представляете, какие получались двигатели после ручной переборки в грязи, на полу испытательной станции? То же относится к любым деталям, установленным во дворе завода на «готовый», спущенный с конвейера автомобиль.

Все участники производства в Советском Союзе, от рабочего до министра, заинтересованы только в одном: «спихнуть с рук» готовую продукцию, получить документ о выполнении плана. Качество, в их понимании, должно быть лишь таким, чтобы продукцию можно было «спихнуть». Ведь дальнейшая судьба продукции абсолютно не интересует ее производителей – рынка нет, конкуренции нет, есть только планы, нормы, показатели, в которые нужно во что бы то ни стало «уложиться», и тогда получишь премию. Разумеется, что такое положение вещей ведет – и психологически и технически – к выпуску товаров самого низкого качества.

При всем том промышленность расходует ежегодно миллиарды рублей на содержание гигантского контрольного аппарата. В среднем по стране каждый десятый человек на производстве – контролер. Он получает зарплату квалифицированного рабочего, а начальники отделов и служб технического контроля оплачиваются по высшим инженерным ставкам. Никто из них не производит каких-либо материальных ценностей и – беру смелость сказать – не повышает качества изделий.

Вот как это происходит на том заводе, где мы сейчас находимся. Контролер участка подходит к мастеру и говорит: – Останови немедленно деталь номер пять. Появился брак, занижен наружный диаметр.

– А много бракованных деталей нашел? – спрашивает мастер.

– Двадцать штук. Пишу браковочное извещение.

Мастер смиренно говорит: «Ладно, пиши» и идет к станку, где выпущен брак. Бывает – и чаще всего, – что там все в порядке, а контролер случайно «поймал» вчерашние детали. Сколько там было бракованных – никто не узнает, они ведь частично ушли на сборку. Тогда мастер успокаивает контролера, дескать, не волнуйся, причина брака устранена, а извещение прячет в карман.

Подходит конец месяца, и мастер вызывает контролера на конфиденциальный разговор. На стол выкладываются все браковочные извещения.

– Ну вот, погляди, чего ты мне набраковал, – говорит мастер. – Это я, так и быть, приму, это тоже, а уж насчет вот этих деталей, будь другом, – порви свои бумажки. А то ведь брак на участке превысит норму – и мне и тебе плохо будет. Согласен?

И контролер соглашается. Он ведь тоже хочет быть на хорошем счету, а для этого нужно, чтобы брака на участке было поменьше. Он только заботится, чтобы это как-нибудь не выплыло наружу, чтобы мастер умело «сплавил» с участка бракованные детали. И их артистически прячут в ящики со стружкой, например, которые затем вывозят с завода на переплавку.

Следующий этап – доверительная беседа мастера с рабочими. Он собирает всех, к примеру, токарей и объявляет: – За этот месяц брака по токарным работам набежало на тридцать девять рублей. Не будем разбираться, кто да что, а с каждого по трешечке. Не возражаете, ребята?

Ребята не возражают. Удержания за брак – что-то вроде дополнительного налога. Привыкли. Возможно, что весь брак сделал кто-нибудь один из них, но для одного такой вычет означал бы недели голодного существования, семейную катастрофу. Лучше разделить. Тем более, что ведь это редко бывает по небрежности: станки старые, разболтанные, инструмента всегда не хватает, работаешь резцом до последней возможности – как не сделать брака?

Я думаю, из этого примера понятно, почему каждый выпущенный заводом автомобиль имеет хоть какой-нибудь брак. Откуда мне это известно? Очень просто: каждый владелец автомобиля «Москвич» хоть раз да предъявляет свою машину для исправления дефектов в течение гарантийного срока.

Но если вы думаете, что автомобили – товар исключительный, то ошибаетесь. Телевизионные заводы Советского Союза в момент выпуска каждого телевизора переводят определенную сумму денег Управлению ремонтных мастерских. Эта сумма, выплачиваемая заранее и, конечно, включаемая в себестоимость телевизора, покрывает расходы по будущему гарантийному ремонту. Переводя эти деньги за каждый телевизор, завод молчаливо признает неизбежность брака. Этот «порядок», узаконивающий брак, критиковался даже в советских газетах, но тем не менее продолжает существовать.

Раз уж мы упомянули о газетах, то стоит сказать, что им предписывается постоянно призывать к повышению качества продукции. И призывают. Выдумывают всякие броские лозунги вроде «Советское – значит отличное», крупными буквами набирают требования «поднять качество советских товаров до уровня мировых стандартов!» На заводах объявляют специальные кампании по борьбе с браком, созывают собрания, говорят речи. Тот же начальник цеха, который распорядился насчет бракованных головок, произносит очень горячие речи о необходимости «всемерно поднимать качество и надежность нашей продукции». Вы услышите от него, что мы, автозаводцы, «должны дать советскому человеку добротный, надежный автомобиль».

А директор завода отлично знает, что этот начальник цеха физически не мог собрать в прошлом месяце полное количество моторов, потому что у него не было головок. Но моторы все-таки собраны, план выполнен, и директор вовсе не собирается выводить начальника цеха на чистую воду, хотя сделать это было бы и очень легко. Наоборот, он доволен таким начальником цеха – оборотист, умеет выходить из положения. И директор пишет очередную статью в «Московскую Правду» – «Как мы повышаем качество автомобилей».

Все, что я описал в масштабе завода, переведите в масштаб страны – вы не сделаете ни малейшей ошибки. Напротив, сообщаю не без патриотизма, что «мой» завод – еще один из самых благополучных по качеству. На других предприятиях брака – и явного и скрытого – куда больше.

Советское – значит отличное...

VI

О том, что организация производства в СССР, система оплаты труда и качество продукции никуда не годятся, русским лидерам хорошо известно. Один из них, премьер-министр Алексей Косыгин, откровенно говорит об этом на различных «закрытых» совещаниях. Неплохо представляет себе ситуацию и Николай Байбаков, председатель Государственной плановой комиссии, самый умный представитель нынешней группы советских руководителей. Оба они – и Косыгин и Байбаков – занимали министерские посты при Сталине, оба, надо полагать, понимают, где лежит корень зла. Тем безнадежнее выглядят их попытки реорганизовать промышленность, улучшить ее работу, оставив корень зла нетронутым.

Коротко говоря, дело сводится вот к чему. В период сталинской индустриализации, в 30-е годы, развитию советской промышленности помогали два мощных фактора – энтузиазм и страх. Энтузиазм подогревали участники революции 1917 года. Многие из них были подлинными идеалистами, они считали революцию своим детищем и хотели ценой голода, холода и любых лишений создать в России рай для потомков. Это были суровые люди, аскеты – я лично знал многих таких. Заботу о собственном благосостоянии, стремление жить получше они считали «буржуазным перерождением», предательством интересов революции. Их влияние на тогдашнюю молодежь было огромно, ибо молодежь высоко ценит личный героизм, а «старики» сплошь и рядом были исключительными героями. Их энтузиазм, подогреваемый истошными криками прессы и радио, передавался молодежи. И комсомольцы тридцатых годов работали как дьяволы на заводах и стройках, живя в полной нищете, голодая и умирая с революционными лозунгами на устах.

А потом как-то незаметно подкрался страх. Сталин начал планомерно уничтожать «стариков», помешанных на идее революционного равенства. Страшно разросшийся полицейский аппарат требовал все новых жертв, иначе он не мог оправдать собственное существование. Возникла эпидемия доносительства – сын клеветал на отца, брат на брата. К середине тридцатых годов сложилась двадцатимиллионная лагерная империя, государство в государстве. Людей начали расстреливать прямо в тюрьмах, для чего оборудовали подвалы по специальному образцу (в следующей главе я приведу одно интересное свидетельство об этой «технике»).

В такой обстановке что оставалось рабочим? Они боялись раскрыть рот, чтобы возразить против любого произвола: ярлык «враг народа» был всегда наготове. Они боялись работать с прохладцей, не выказывая усердия, – это могло быть расценено как саботаж. Они боялись не кричать «ура» в нужные моменты – за молчание тоже упекли в лагеря и расстреляли немало тысяч человек.

И промышленность работала. Ее руководителям тогда было очень страшно жить на свете – в любую секунду могли арестовать невесть за что, – но управлять предприятиями было относительно легко. Не надо было решать никаких экономических проблем, вся работа заключалась во внеэкономическом принуждении.

Сегодня, через 50 лет после революции, энтузиазм испарился без остатка, а страх основательно пошатнулся. В газетные призывы и радужные картины не верит никто, агентов секретной полиции боятся все меньше, а ненавидят все больше. Решающим стал один фактор – экономический.

Я говорю «решающим», но это не значит «единственным». Нельзя сбрасывать со счетов и другие. Прежде всего существует инерция, вращение такого исполинского маховика как Россия. Будучи предоставлен сам себе, без активного революционного вмешательства, этот раскрученный Сталиным маховик способен вращаться еще неопределенно долго. А чтобы революционного вмешательства не произошло – об этом заботится по-прежнему мощная секретная полиция. Ее главный рычаг – страх и взаимное недоверие – тоже пока действует.

Но, повторяю, эффективность работы в промышленности, несмотря на технический прогресс, не увеличивается. И внимание высших лидеров в связи с этим приковано теперь к экономике. Они больше не произносят пустых фраз о социалистическом соревновании или о приходе коммунизма на следующей неделе, как любил делать еще Хрущев. Они пытаются улучшить дело в промышленности экономическими мерами.

Экономическую реформу производства, объявленную на Пленуме ЦК осенью 1965 года и «утвержденную» весной следующего года XXIII съездом партии, возглавляют уже упомянутые мною Косыгин и Байбаков. Суть их намерений довольно проста: они хотят, чтобы как можно больше участников производства, вплоть до рабочих, было заинтересовано в доходной, рентабельной, а, значит, и производительной работе предприятий. При этом используются идеи, развитые три года назад в газетных и журнальных статьях харьковским профессором экономики Е.Либерманом.

По Либерману (или по решениям XXIII съезда КПСС, как хотите), предприятия должны теперь платить за предоставлявшиеся до сих пор бесплатно основные фонды – здания, сооружения, оборудование. Они должны также заботиться о сбыте своей продукции, для чего поощряется заключение прямых договоров с покупателями. Директорам предоставляется право самим определять численность рабочей силы и технического персонала, меняя эту численность в соответствии с потребностями производства. И если в результате хорошей работы завод получит прибыль, то часть этой прибыли можно разделить между руководителями, рабочими и служащими в виде премий или доплат. Наконец, директорам заводов предоставлено ограниченное право изменять систему оплаты труда, то есть в некоторых случаях отменять сдельщину.

Выглядит реалистично, не так ли? Теперь послушайте мой разговор с инженером-экономистом, которому поручено готовить перевод завода «Москвич» на новую экономическую систему.

– Александр, расскажите, пожалуйста, чего вы ждете от новой экономической системы.

– Что ж, я думаю, нашему заводу станет полегче. Особенно, если разрешат отменить сдельную оплату, выгнать тысячу-другую «лишних ртов» и поощрять как следует действительно важных и хороших работников. Я эти предложения уже написал, директор утвердил, но вот дадут ли разрешение – это вопрос.

– Почему вопрос?

– А потому, что экономическая реформа уже прошла на нескольких сотнях заводов, и есть печальный опыт. Понимаете какая штука: все предприятия начали с того, что сократили штаты. Ведь по новой системе общий фонд зарплаты по-прежнему не разрешается перерасходовать, даже если это сулит выгоды в ближайшем будущем. И директора обрадовались возможности разделить пирог между меньшим количеством едоков.

– Что же произошло?

– Известно что. Безработица. Пятьдесят лет не было, а теперь – здравствуйте! И говорить о ней вслух нельзя, и биржу труда не открывают, и пособий не платят. Наши кадровики прямо желтые ходят: не научились еще отказывать в приеме на работу с холодным сердцем. А тут мы собираемся еще своих увольнять. Я уж стал ходить по заводу с опаской: пронюхают, что это мой проект насчет увольнения, – того гляди, линчуют.

– И как по-вашему, большая сегодня безработица?

– Точно ничего не знаю, цифры эти секретные, а, может быть, и нет цифр вообще – кто их учитывает, коли нет официальной регистрации. Но не так давно слушал я доклад Председателя комитета по профессионально-техническому образованию Булгакова – знаете, это комитет, который ведает подготовкой рабочих в ремесленных училищах – из мальчишек и девчонок. Булгаков явно был в панике от того, что скоро некуда будет девать его выпускников. И он давал кое-какие цифры. В целом-то по стране он, понятно, ничего не сказал, но для примера привел Молдавию. Там, оказывается, из четырех миллионов трудоспособного населения около миллиона не имеют работы. Объяснение дал такое: Молдавия слабо развита в промышленном отношении, а молодежь, оканчивающая средние школы, не хочет уезжать с насиженных мест. Можно идти работать в колхозы, можно ехать в Сибирь – так он сказал. Но не идут и не едут, отсюда высокая безработица.

– А что в Сибири?

– Там, говорят, пока недостаток в рабочей силе. Очень велика текучесть. Приедут, поработают чуть-чуть – и обратно в теплые края.

– Что нее они – морозов пугаются?

– И морозов, конечно. А только я так думаю: мороз не страшен в теплом доме и при сытной еде. Люди бегут из Сибири потому, что и с домами там плохо и еда слабовата. Но, может быть, голод в конце концов погонит безработных в Сибирь – тогда, значит, реформа своего достигнет.

– Ой, Саша, этих слов мне даже не хочется слушать. Как-то уж очень бесчеловечно они звучат. Разве реформа рассчитана на то, чтобы «загнать голодных в Сибирь»?

– Ну, вы можете подобрать более мягкие выражения, если хотите. Кроме того, я не думаю, чтобы реформа специально для этого затевалась. Цели-то правильные – поднять производительность труда, подстегнуть экономику. А результаты – они на Руси испокон веку расходились с благими целями.

– Хорошо. Забудем на момент безработицу. Есть еще препятствия в проведении реформы или только это?

Александр пожимает плечами.

– Многое еще просто-напросто непонятно – даже экономистам предприятий, которые официально уже перешли на новую систему.

– Например?

– Сколько хотите примеров. Вот, допустим, государственный план. Он ведь остается и в него по-прежнему надо «укладываться», выгодно это тебе или нет. Директор даже не может прекратить выпуск какой-нибудь убыточной продукции, потому что кому-то эта продукция нужна, и в другом месте он ее не получит. Скажем, представьте себе, что московский завод «Каучук» из экономических соображений перестанет выпускать уплотнители дверей для нашего «Москвича». Они там на «Каучуке» проклинают эти уплотнители – сложная работа, много брака, стоят копейки – в общем, одни неприятности. А перестанут делать – красиво мы будем выглядеть! Но, слава Богу, не перестанут, у них есть план по ассортименту, и какая там экономическая система, новая или старая, а уплотнители гони. Но, конечно, для них это явная дыра в экономике.

– Погодите, Саша, погодите. Но ведь «Каучук» мог бы сделать простую вещь – потребовать с вас за уплотнители более высокую цену. И все в порядке, «дыра», как вы сейчас сказали, заткнута. Вы бы поторговались-поторговались и заплатили – куда денешься! А потом стали бы потихоньку искать другой завод, который, может быть, сумел бы сделать эти самые уплотнители дешевле. Это же ясно как дважды два четыре!

– Простите меня, но это полная чушь. У нас какая экономика? Социалистическая? Ага. А вы что предлагаете? Свободный рынок, конъюнктурное изменение цен. С ума сошли?

– Но почему же нет, Саша, если те же уплотнители действительно убыточны? Это же глупо – продавать с убытком, если платишь за основные фонды и живешь с собственной прибыли. Сказавши «А»...

– Ладно, не продолжайте. Я нарочно привел вас к абсурду, чтобы показать, сколько неясного в экономической реформе. Но если есть в ней что-либо ясное, так только одно – на свободную игру цен, конкуренцию, отсутствие планирования по ассортименту не рассчитывайте. Хозяева на это не пойдут. Почему? Да вот потому, что вы сами только что произнесли. Сказавши «А», надо говорить «Б», потом «В», и по этому алфавиту мы в два счета приедем к свободному предпринимательству – к капитализму.

– Вам это страшно?

– Мне лично – нет. Хозяевам- страшно. Службу могут потерять. Так что подобной перспективы, считайте, не существует. Все, что хотят хозяева, – это сказать «А» и ни в коем случае не говорить «Б». У них на сей счет есть кое-какие соображения. Вот, скажем, цены. Они ведь там, наверху, понимают, что цены абсурдны (возьмите те же уплотнители). Ага, значит, надо цены переделать. И вот скоро уже два года работает громадная организация – Государственный комитет цен. Задача: привести цены, хотя бы оптовые, в соответствие с затратами труда и материалов на каждый товар. Конечно, они рано или поздно что-нибудь родят, но это «что-то» уже назавтра начнет устаревать. Мыслится, что по обстановке на местах комитет цен сможет корректировать первоначальные цифры, но ведь утверждать-то все равно должен Совет министров. Значит, на изменение любой цены «по инициативе снизу» понадобится год, не меньше. И ведь цены все связаны, каждое изменение будет корежить планы, отчеты, прибыли. Нет, знаете, я бы в этот комитет работать не пошел.

– Но как же тогда реформа?

– А вот так. Велено проводить – проводим. К чему – к чему, а к реорганизациям мы приучены. Хрущев разогнал министерства и наплодил совнархозы в экономических районах. Это, мол, ленинская форма управления хозяйством. Лопнула ленинская форма – Брежнев с Косыгиным разогнали совнархозы и посадили в центре прежние министерства. Теперь идет новый вариант – децентрализация, но без совнархозов. Руководство централизовали в министерствах, а одновременно требуют инициативы на местах. А, да что там...

– Как же вас понимать, Саша? Реформа, по-вашему, мыльный пузырь?

– Слушайте, вы же все-таки инженер. Неужели надо задавать детские вопросы? Ну, смотрите сами: половина предприятий страны работает «на оборону», то есть сдает свою продукцию прямо в казну. Что же, по-вашему, военные заводы тоже могут вести коммерческую деятельность, работать с прибылью? Нет? Отлично. Тогда как быть с металлургией, с углем, с нефтью, которые тоже большей частью идут «на оборону»? Может быть, директор металлургического завода станет торговать своей продукцией – «а вот кому свежую сталь!»? Тоже нет? Превосходно. Что же остается? Автозаводы, может быть? Как бы не так. Это ведь только наш завод – единственный! – практически не имеет военных заказов. А все остальные гонят военные машины – грузовики, бронетранспортеры, «джипы» и прочие. Значит, и им «реформироваться» нельзя. Ну, а легкая промышленность – любимица Косыгина – она, пожалуй, поиграет в реформу, если получится что-нибудь путное. Пока «получаются» только безработные.

VII

Ну что ж, зайдем отметить пропуска, да и домой. Кое с чем Вы, кажется, познакомились. Давайте только на минутку остановимся вот здесь, у доски объявлений. Почитаем, тексты интересные. Скажем, этот большой лист, исписанный красными буквами, гласит:

Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 ]

предыдущая                     целиком                     следующая