08 Dec 2016 Thu 21:04 - Москва Торонто - 08 Dec 2016 Thu 14:04   

МОЛНИЯ Бригада слесарей КОК, во главе с комсомольцем Юрием Новожиловым, вступив в предвыборное соревнование, сдала за смену 9 машин сверх плана.

ПРИВЕТ ПЕРЕДОВИКАМ!

Через два месяца предстоят выборы в Верховный Совет СССР. Выборов как таковых не будет, каждый избиратель просто получит бюллетень с одной-единственной фамилией и опустит его в урну. А список кандидатов уже сегодня, до их выдвижения, готов в Отделе кадров ЦК. Но это все неважно, главное, что приближается некая дата – выборы в Верховный Совет. И партком получил инструкции из райкома «развернуть на заводе предвыборное соревнование за перевыполнение норм, снижение себестоимости продукции, повышение ее качества». Никто на самом деле никакого соревнования не развертывает, просто в цехах вывешивают плакаты: «Встретим выборы в Верховный Совет СССР новыми трудовыми победами».

Но парткому этого, конечно, мало. Надо отрапортовать в райком о том, что «вдохновленные призывом развернуть предвыборное соревнование, рабочие завода наращивают производительность труда, выпускают сверхплановую продукцию». И вот берется удачная смена, когда поменьше было простоев, а, может быть, скопилось много машин для сдачи, и слесари остались часика на два после конца рабочего дня (без сверхурочных, разумеется). КОК – это контрольно-отделочный корпус, там устраняют дефекты готовых машин после выпуска их с конвейера, и бывают автомобили «легкие» и «трудные». Случается, что в смену попадется много «легких» автомобилей, тогда можно сдать больше нормы. Как бы то ни было, берется такая удачная смена и «пристегивается» к предвыборному соревнованию. В общем, язык этого плаката больше всего напоминает мне Новоречь. Помните «1984» Оруэлла? Да и вся ситуация жутковато смахивает на оруэлловские победные плакаты для «пролов». Только дело в том, что никто здесь не может провести параллель – книги Оруэлла относятся к числу самой запретной литературы в СССР, и даже сегодня за чтение «Энимэл фарм» или «1984» вас посадят немедленно.

Ладно, вот следующий плакат:

ПОЗОР
начальнику кузнечного цеха СТАРОСТИНУ и мастеру участка горячей штамповки ВИНОГРАДОВУ. Из-за неподачи поковок ступицы остановилась сборка передней подвески в цехе шасси.

Это уже, так сказать, деловой разговор! Возможно, что у кузнецов вышел из строя штамп или случилась авария с прессом. Может быть, просто не было нужного металла. Но в это никто не вникает. Директор завода выслушал жалобу начальника цеха шасси, что кузнецы не дают ему поковок (очень важно вовремя пожаловаться, это иногда отводит удар, грозящий тебе самому) и позвонил в партком: ну-ка, выпустите лист позора по адресу Старостина! Обычай такой: если цех имел лист позора, то начальник цеха в этом месяце премии не получит.

«Листы позора» имеют и еще одну, скрытую цель, о ней вам никто на заводе не скажет и даже сознают ее очень немногие. Цель эта – натравливание одних рабочих на других, отвод недовольства в нужное русло. В самом деле, рабочие цеха шасси простояли день без дела, простои им не оплатили – они недовольны. Но, оказывается, не администрация виновата, не власть, а эти противные кузнецы, которые не дали поковок. Что нее до кузнецов, то они знают, что в происшествии их вины нет, и думают примерно так: «ну и кляузники эти шассисты, у нас авария, а они, ничего не спросив, бегут жаловаться начальству». Взаимное недовольство, отсутствие рабочей солидарности – это как раз то, что нужно хозяевам.

Вы говорите, что эти плакаты, независимо от содержания, напоминают вам «Дацзыбао» – настенные плакаты китайской «красной гвардии»? Да, это тот же пропагандистский примитив, но только правильнее будет сказать, что китайские плакаты напоминают эти. Ведь приоритет, бесспорно, принадлежит России. И термин «красная гвардия» и вывешивание категорических плакатов с готовыми суждениями – все это существует здесь уже почти полвека. Китайцы не трудились выдумывать – они идут проторенной дорожкой. Откройте советские стенные газеты тридцатых годов, и увидите, что даже фразеология мало чем отличается. Недавно мне показали «стенновку» московского подшипникового завода, выпущенную тридцать лет назад, точнее в 1936 году. Две огромных «шапки» украшали газету: «Инженеры Савин и Бурштейн ставят палки в колеса стахановцам» и «Кирзавод во вражеских руках» («кирзавод» это кирпичный завод в переводе с Новоречи).

Сегодня, когда советская печать благородно возмущается плакатами китайских «хунвэйбинов», об этом сходстве стараются не напоминать. Любопытен маленький штрих: в советских газетах юные китайские головорезы в первые дни их появления назывались своим именем – «красной гвардией», именно таков перевод слова «хунвэйбин». Но аналогия оказалась нестерпимой, и газеты получили указание впредь именовать «хунвэйбинов» красной охраной и непременно ставить эти слова в кавычки. Так по сей день и делается.

О, смотрите, вот несут свежий плакат, сейчас его вывесят. Огромный-то какой! Ну-ка, что в нем? А-а, это совсем на другую тему.

ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ!

СЕГОДНЯ в 15 часов 30 минут на заводском дворе состоится ПРЕДВЫБОРНЫЙ МИТИНГ. Повестка дня – выдвижение кандидатов в депутаты ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР.

ВСЕ НА МИТИНГ!

Завком профсоюза. Сколько сейчас времени – без пяти три? Как вы думаете – останемся на часок, а? Зрелище будет определенно любопытным.

Обратите внимание, что плакат вывешен за пять минут до конца смены. Почему? Потому что охрана завода получила распоряжение никого не выпускать за ворота раньше окончания митинга. Рабочие хорошо осведомлены об этом «порядке», и если бы они знали о митинге с утра, то очень многие из них «заболели» бы и, получив записку мастера на проход в санчасть, не вернулись бы больше на территорию. Другие отпросились бы на сегодня «по неотложным личным делам», третьи забились бы по всяким закоулкам, которых на заводе множество, и до конца митинга играли бы в домино. Словом, собрать аудиторию, нужную операторам кинохроники и телевидения (вот как раз их машины с аппаратурой въезжают в ворота), было бы труднее. Ведь завтра в газетах будет написано, что «многотысячный избирательный митинг рабочих, инженеров и техников завода Малолитражных автомобилей единодушно назвал своим кандидатом...» и т.д. Понимаете – многотысячный! Так хоть тысячу или полторы собрать обязательно надо.

Вот по этой причине о митингах никогда не извещают заранее, а всегда захлопывают ловушку в последний момент. Люди, ничего не подозревая, выйдут после смены во двор – и пожалуйста, они уже участники митинга.

Смотрите – пошел народ. Волнами к проходной – и назад, кто с шуткой, кто с руганью. Суть дела не интересует абсолютно никого, каждый заинтересован лишь в том, чтобы митинг поскорее окончился.

Там, впереди, как видите, уже красуется обтянутая красным кумачом трибуна (она разборная, и ее «воздвигают» в случае надобности за 15 минут). На ней появляются директор завода, секретарь парткома, председатель завкома профсоюза, – а вот этот, четвертый кто? Явно из начальства – ага, вероятно, представитель райкома или горкома партии. И с ними, конечно, трое рабочих. Ну да, это заранее подготовленные ораторы.

Собственно говоря, весь митинг, включая текст резолюции, подготовлен заранее. Фамилия кандидата, которого нужно «выдвинуть», прислана из райкома партии, а словесное оформление митинга изготовлено, так сказать, собственными силами, в парткоме завода. Помню, когда работал в заводской газете, у нас была одна «очень партийная» дамочка, она писала все тексты речей для рабочих. Бывали случаи, когда она болела, и составление речей поручалось кому-нибудь из остальных сотрудников газеты. Каюсь, сам две или три написал, хоть и сильно не любил это делать.

Слышите – начали! Секретарь парткома открывает митинг короткой речью: «В эти дни, когда весь советский народ выдвигает кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР, когда страна удостаивает лучших своих сынов быть народными избранниками (так по-русски нельзя сказать, надо было что-нибудь вроде «удостаивает чести быть избранниками», но никто кроме нас с вами абсолютно не обращает внимания на текст – с таким же успехом оратор мог бы говорить по-санскритски или просто нести абракадабру. Слышите: все вокруг нас беседуют друг с другом о своих делах), в эти знаменательные дни коллектив нашего завода трудится с особым подъемом. Бригада слесарей Юрия Новожилова...» Ну, это мы уже читали в «Молнии», послушаем лучше разговоры в толпе.

– Вы, орлы, слыхали анекдот про Вьетнам?

– Не-а.

– Обхохочешься! Значит, сбивают там американцы новейший советский самолет, он взрывается в воздухе, а нашего русского пилота захватывают в плен. И вот его пытают по-всякому – как, мол, устроен двигатель самолета. А парень – ни слова. Ну, тем временем, значит, партизаны атакуют и летчика отбивают. Тот еле жив, пока к своим привезли, вовсе помирать собрался. Все стоят кругом него – мол, Ваня, ты великий герой, скажи нам свой завет на прощанье. Он, значит, шепчет им перед смертью: «Изучайте материальную часть...» Аплодисменты. Нет, это не по поводу анекдота. Это кончилась чья-нибудь речь на трибуне. Место занял следующий оратор. Рабочий. Читает речь, запинаясь. «Наша бригада электриков кузовного цеха взяла на себя повышенные обязательства в честь прибли... приближающих...ся выборов в Верховный Совет СССР...» А, ладно. Рядом опять говорят что-то интересное.

– Серега, а наши летчики правда есть во Вьетнаме?

– В Южном Вьетнаме, по-моему, нет. Только в Северном. Так ведь то анекдот, голова.

– Не, я понимаю, анекдот. А по делу, как думаешь – полезем мы там на американцев?

– А хрен его знает. Там без нас косоглазых полно. В общем, полезем ли, нет ли – нас с тобой не спросят. Соберут вот такой митинг, мы поаплодируем, крикнем «ура» – и порядок. Понял?

– Ага. Ну чего они там развозят? Э, начальство, кончайте кота за хвост тянуть, жрать охота!

Сдержанный смех кругом. Голос: – Ты докричишься, Витька, докричишься. Выборный митинг, а ты...

Витька огрызается: – Ишь, милиционер, мать твою! Вали, арестуй за то, что жрать хочу.

– Тише вы, черти, не слышно, кого выдвигают!

– Наверно, тебя, Машка.

Опять смех. И тут же шквал аплодисментов, потому что оратор (тоже рабочий) предлагает выдвинуть в Верховный Совет Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева. О, это, значит, не конец митинга. Сейчас выдвинут еще какую-нибудь кандидатуру.

Нет-нет, второй кандидат не будет соперником Брежнева на выборах. Просто Брежнев будет баллотироваться по какому-нибудь другому избирательному округу, а второй, тот, кого сейчас назовут, останется кандидатом в этом районе. Откуда я все так точно знаю? Да просто это сталинская механика, к ней давно привыкли.

Видите ли, во времена Сталина его кандидатуру обязательно выдвигали в каждом округе, на каждом собрании. Он так и назывался – «всенародный кандидат». Но в то же время все заранее знали, что он будет баллотироваться в «своем» округе – в Сталинском районе Москвы. И там, в Сталинском районе (теперь, понятно, он так не называется) выдвигали только его, никого больше. А во всех остальных округах называли еще и другую фамилию. Потом официально, письмом в Центральную избирательную комиссию, Сталин благодарил за «всенародное доверие» и сообщал, что «принял решение» баллотироваться в Сталинском районе Москвы. Понятно?

Ну вот, эта самая механика, столь же идиотская и издевательская, продолжается поныне. На собраниях в большинстве округов выдвигают кандидатами кого-нибудь из членов Политбюро (фамилии тоже рассылаются из Москвы, чтобы соблюдать пропорции, соответствующие рангу каждого из них). Там, где члены Политбюро действительно будут баллотироваться (это, разумеется, опять же известно заранее), никого кроме них не выдвигают. Но Брежнев здесь не будет, он, насколько помнится, проходит обычно где-то в Ленинграде. Поэтому сейчас назовут кого-то еще, а через неделю или две члены Политбюро подпишут коллективное письмо в Центральную избирательную комиссию. Они, так же как когда-то Сталин, поблагодарят «за доверие» и сообщат, в каких округах их фамилии должны быть вписаны в бюллетени. Вот сейчас... Эх, прозевали мы с вами: уже кого-то второго выдвинули. Слышали только что аплодисменты? Это как раз назвали фамилию. Может быть, предложили кандидатуру секретаря горкома партии (все секретари обкомов и большая часть секретарей горкомов – депутаты Верховного Совета), а быть может назвали какую-нибудь Анну Ивановну Лукьянову, работницу соседнего машинного завода. Пока что личность кандидата абсолютно неизвестна присутствующим, но им это безразлично – их ведь не спросили, как в только что подслушанном нами разговоре о Вьетнаме.

Примерно месяц спустя кандидат, как бы его там ни звали, приедет сюда, появится на этой же самой трибуне. Те же операторы кинохроники отснимут митинг встречи кандидата с избирателями. Подойдет воскресенье – и все, кого вы видите вокруг, вместе с семьями, пойдут на избирательные участки и послушно опустят в урны бюллетени с именем, которое только что здесь прозвучало. Верховный Совет соберется на сессию, и Анна Ивановна Лукьянова, сидя в задних рядах (депутатов рассаживают тоже по рангам), будет поднимать руку всякий раз, когда будут поднимать ее соседи. Потом она получит депутатские талоны в ГУМ и там, в специальном закрытом отделе, купит заграничную вязаную кофту и баночку красной икры...

Крутится сталинский маховик, крутится – инерция велика!

* * *

Сейчас, когда пишутся эти страницы, с момента нашего посещения завода прошло два года. Экономическая реформа в СССР продолжается. Я раскрываю советские газеты, советские журналы и выписываю для вас, что говорят о реформе сами русские лидеры и специалисты. Всего два высказывания.

Говорит Александр Бирман, профессор Московского института народного хозяйства имени Плеханова, доктор экономических наук (хорошо помню его книгу, подводившую «теоретическую базу» под хрущевские нововведения): «Оказывается и сейчас еще, после того как осужден «вал», заклеймлено очковтирательство и, казалось бы, сам воздух пропитан идеями экономичности, разумности и рачительности, даже сейчас металлургическим заводам устанавливают производственную программу нереальную, волюнтаристскую, так как домны, мартены и прокатные станы, на которые эта программа рассчитана, зачастую еще не построены, не введены в эксплуатацию.

Предоставим философам и социологам выяснить вопрос, почему так поступают работники Госплана».

Затем уважаемый профессор в пространной статье советует планировать получше, а предприятиям, если у них в результате «планирования» не станет денег для расчета за материалы, рекомендует... не платить своевременно зарплату рабочим. Мера, ничего не скажешь, радикальная. Помнит ли профессор, что было шесть лет назад в Новочеркасске?

Теперь дадим слово Председателю Госплана и «отцу» экономической реформы Николаю Байбакову: «Предприятия, перешедшие на новую систему, работают по одним условиям, уже составляют свои планы по ограниченному кругу показателей, а в то же время остальные продолжают хозяйственную деятельность на иных принципах. Двусторонние обязательства между такими предприятиями не всегда удается установить».

Это из газетного интервью. А дальше в том же интервью Николай Байбаков неожиданно заявляет, что реформа вообще-то была не так уж и обязательна. «Речь идет не о преодолении какого-то спада, а об обеспечении более рационального и экономичного хозяйствования. Экономическая реформа как раз и преследует эту цель».

Да, наш собеседник, заводской экономист Александр, зорко смотрел вперед. Лидеры уже натягивают вожжи, стремясь сдержать реформистский пыл. Они не хотят говорить «Б». А тем временем промышленность ковыляет по-прежнему на дутых планах и обманной статистике.

И советские рабочие не питают иллюзий. У них все больше митингов и все меньше шансов на нормальное, человеческое существование.

Глава III. НАШИ СЛАВНЫЕ ХЛЕБОРОБЫ.

Если будет суд... – Разделяя, властвуй. – Продотряды, продразверстка и продналог. – Ночные эшелоны. – Шура Потапова, миловидный палач. – Как обойти закон. – Кукуруза под снегом. – Улучшения без надежд.

I

– Если когда-нибудь состоится публичный суд над нынешним режимом, – сказал мне сибирский журналист, известный своими сельскими очерками, – то самыми тяжкими обвинителями на суде будут крестьяне. Ад, разверстый для них Сталиным, продолжается по сей день.

Этот человек знал деревню гораздо лучше меня, но все-таки я с ним не согласился. И дело было не только в том, что возможность публичного суда над современными русскими диктаторами представляется мне маловероятной. Я сказал моему собеседнику, что чаши страданий рабочих, крестьян, интеллигентов, переполненные до краев за последние 50 лет, практически одинаковы. Но главная его ошибка та, что всю вину за крестьянские муки он взвалил на Сталина.

В последующем споре мой собеседник признал, что ужасы в деревне начались еще до Сталина, что львиную долю ответственности за них нес Ленин.

Читая эту книгу, вы успели, вероятно, заметить, что я не пишу историю и не вдаюсь в теоретический анализ. Последующие несколько страниц будут единственным исключением из этого правила. Положение советских крестьян настолько сложно, что его невозможно понять, опираясь только на сегодняшние факты.

II

«Основоположники марксизма», как принято именовать в России Карла Маркса и Фридриха Энгельса, не дали никаких указаний, что делать с крестьянством после пролетарской революции. Говоря о грядущей диктатуре пролетариата, они имели в виду промышленно развитые страны вроде Англии XIX века, где рабочий класс численно превосходил все остальные и продолжал набирать силы. Но Ленин готовил свою революцию в типично крестьянской стране, где пролетариат даже в начале XX века составлял скромное меньшинство. Надо было найти место в послереволюционной структуре России для 100 миллионов деревенских жителей, определить их роль в стране.

Ленин был городским жителем, образование имел юридическое. Положение в русской деревне было ему известно только из книг и газет. Среди его коллег по революционному движению не было ни одного крестьянина (к слову сказать, очень мало было и рабочих). Но все это не смутило гения революции, и он бодро «развил и дополнил» марксизм своими предначертаниями по крестьянскому вопросу. Его дилетантская теория, дополненная послереволюционной практикой, была смертным приговором русскому крестьянству.

Из сочинений Ленина очень ясно видно, что крестьян он презирал, считал людьми второго сорта, призванными обслуживать «гегемона революции» – рабочий класс. Он писал, что крестьянство насквозь пропитано мелкобуржуазной собственнической психологией, повторял слова Маркса об «идиотизме деревенской жизни», с ненавистью упоминал о патриархальном укладе сельской семьи, который, конечно же, предлагал немедленно разрушить. Маскируя это свое истинное отношение к крестьянству (которое, однако, сразу после революции воплотилось в кровавые погромы), Ленин «пристегнул» крестьян к марксизму, объявив, что послереволюционное правительство будет «революционно-демократической диктатурой пролетариата и крестьянства».

Пожалуйста, не пытайтесь постичь суть последней формулировки. Ее никто никогда толком не понимал, ее лишь послушно повторяли. Сочетание таких слов как «демократическая диктатура» равносильно фразам «черный снег» или «сухая вода», но ведь слова Ленина обсуждению не подлежат. Любое их извращение – ересь, и масштабы применения аутодафе за эту ересь совсем не те, что были в XVI веке у гуманной и нерешительной Святой инквизиции...

По Ленину, все крупные землевладельцы должны были быть экспроприированы. Лозунг революции звучал заманчиво – «земля – крестьянам», но это вовсе не означало отдельным крестьянам. На первом этапе допускалась передача отобранных земельных наделов в пользование крестьянам-беднякам, однако это была не их земля, а государственная. Крестьяне на ней были в лучшем случае испольщиками, так как львиную долю урожая следовало безвозмездно сдавать государству.

Нетрудно понять, что это означало откровенную классовую дискриминацию. Рабочие практически ничего не должны были отдавать бесплатно, они с первого дня революции обкладываются весьма низким налогом. Крестьяне же, формально уравненные в правах с рабочими («диктатура пролетариата и крестьянства»!) были обязаны без малейшей компенсации отдавать куда больше, чем прежде доставалось помещику. Пропагандистский ленинский тезис гласил, что «за это» рабочие посылают им сельскохозяйственные машины, но это был совсем уж откровенный обман: сразу после организации машинно-тракторных станций с крестьян стали брать дополнительно тяжелую «натуроплату» за пользование машинами.

Вероятно, сам Ленин понимал, что подобная политика по отношению к крестьянам – просто-напросто высасывание соков, обыкновенный грабеж. Стало быть, требовались особые меры, чтобы удержать в повиновении и беспрепятственно грабить десятки миллионов людей. В качестве главной меры ленинская теория рекомендовала старинный метод всех тиранов – «разделяя, властвуй». Было сказано: крестьяне отнюдь не равноценны перед лицом революции. Истинно революционны только бедняки, им вся власть в деревне. К так называемым «середнякам», то есть чуть более зажиточным крестьянам, революция относится терпимо при условии их полной лояльности и сдачи государству в срок всех податей. Наконец, благополучные крестьяне, образцовые хозяева – это «кулаки», заведомые враги революции. Их надо на первом этапе всячески притеснять, а затем и экспроприировать.

Так для удержания крестьян в повиновении теория вводила в действие зависть – могучий стимулятор самых низких, самых недостойных поступков. Черная сила зависти известна любому исторически грамотному человеку. Ленин определенно был исторически грамотен, он хорошо понимал, что духовное совершенствование личности есть подавление низменных чувств, в первую очередь зависти и нетерпимости. Он это понимал и потому сделал ставку на зависть и нетерпимость.

Однако теория Ленина о судьбе крестьянства шла еще дальше. На следующем этапе, когда с «кулаками» будет покончено, и все крестьяне превратятся в бедняков (обратного движения по той же теории быть не могло, ибо крестьянин, становившийся богаче, «зачислялся» в контрреволюционеры), у них не останется иного выбора, как объединиться в коммуны. Эти коммуны, по мысли Ленина, обрабатывая землю сообща и пользуясь машинами, смогут исправно кормить рабочих и партийных чиновников. Ни земли, ни сколько-нибудь серьезного имущества в личном пользовании членов коммун быть не должно – им следовало выдавать пищу в ограниченных размерах и пропаганду в неограниченных. Так окончательно «решался» крестьянский вопрос.

Несколько забегая вперед, скажу, что еще при жизни Ленина были в порядке опыта организованы единичные крестьянские коммуны. Несмотря на исключительную поддержку государства, они распались довольно быстро. Эксперимент явно провалился, но через тридцать пять лет был, тем не менее, повторен в Китае для полумиллиарда крестьян. Результаты вам, по-видимому, известны.

В Советском Союзе нет крестьянских коммун – вместо них порожденные уже Сталиным колхозы, – но теория Ленина о рабоче-крестьянском государстве продолжает «изучаться» как ни в чем не бывало. Зайдите в любой институт на лекцию по обязательному предмету «основы марксизма-ленинизма»: будущие врачи, математики, химики или адвокаты зубрят формулировки о революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства, стараются запомнить положения ленинского доклада на VIII съезде партии в 1919 году о политике «перетягивания крестьянина-середняка на нашу сторону в борьбе с кулачеством» и тому подобные важные вещи. Стороннему наблюдателю может показаться, что все это чистая схоластика на манер средневековой – «сколько чертей может уместиться на острие булавки», – но впечатление обманчиво. Конечно, ленинская теория революции в деревне, как и весь курс основ марксизма-ленинизма – насильственная пропагандистская жвачка, словесный мусор для забивания молодых мозгов. Однако, помимо этого, гениальные предначертания Ленина продолжают по сей день играть свою роль в судьбе крестьян России. Чтобы понять эту роль, надо обратиться к практике, к тому, что случилось с русскими земледельцами после 7 ноября 1917 года.

III

Со дня захвата власти Ленин прожил шесть лет и два с половиной месяца. Срок не такой уж долгий, но за этот срок деревня узнала три новых слова: – «продотряды», «продразверстка» к «продналог». Каждое из этих слов наводило на крестьян изрядный ужас.

Продотряды – это группы вооруженных рабочих, которые по приказу Ленина формировались из самых отборных, самых идейных членов партии. Они имели задание обходить деревни и силой оружия отбирать у крестьян продовольствие. Волна грабежей и расстрелов, захлестнувшая Россию, была неплохим подтверждением ленинской «смычки» города и деревни (эта самая «смычка», чудовищный революционный неологизм, означающий «содружество», «соединение», «взаимодействие», была пропагандистским лозунгом того времени).

Продотряды не руководствовались какими-либо правовыми нормами или количественными ставками отбираемого продовольствия. Формально они должны были опираться на «революционное правосознание» и «классовое чувство» вооруженных рабочих, экспроприировать следовало в первую очередь кулаков, но фактически принцип действия продотрядов был краток и прост: увидел – отбери. Сцены, которые при этом разыгрывались, казались крестьянам карой Божией, пределом мук. Но истинный предел, как выяснилось, наступил двенадцатью годами позже, в период сталинской коллективизации. А пока что на смену продотрядам пришла другая форма грабежа – продразверстка.

Это означало, что каждая деревня должна была сдать государству определенное количество продовольствия после сбора урожая – столько-то хлеба, столько-то мяса, шерсти и так далее. Была постоянная разверстка на молоко и яйца. Власти не интересовались, как будет собрано заданное количество продуктов, кто даст больше, кто меньше. В деревнях были созданы так называемые комбеды – комитеты бедноты, – они и должны были собирать продовольствие для сдачи.

Сами понимаете, к чему это вело – к страшной междоусобице в деревнях, к протекционизму, коррупции, взяточничеству, часто к дракам и убийствам. Это не очень беспокоило бы тогдашних вождей – междоусобица в деревнях была им даже на руку – но неприятность состояла в том, что продразверстка хронически не выполнялась, несмотря на усердие новоявленных начальников – членов комбедов, несмотря на аресты и даже расстрелы «саботажников». Словом, эксперимент опять-таки провалился, но интересно, что и он был повторен, подобно эксперименту с коммунами, о котором я упоминал в предыдущем разделе. Спустя 21 год после отмены продразверстки она «воскресла» в западных областях России, на Украине и в Белоруссии: ее ввели гитлеровцы на оккупированных ими во время войны советских территориях. Есть зловещая логика в том, что фашисты и коммунисты заимствовали друг у друга разные «новшества» и «достижения».

Итак, незадолго до смерти Ленина была отменена и продразверстка. Ее с большим пропагандным шумом заменили продналогом. На сей раз власти добрались до отдельного крестьянина, обязав каждый деревенский двор платить дань государству. По сравнению с феодальным крепостным правом, отмененным в России в 1861 году, тут были два отличия: во-первых, платить дань надо было государству, а не помещику, во-вторых, дань называлась не «барщина» и не «оброк», как в XIX веке, а «налог». Все прочее стало как раньше, во времена крепостничества, но налог был тяжелее доброго старого оброка, и крестьянам жилось поэтому куда более голодно.

В январе 1924 года Ленин умер, но после всех его экспериментов деревня уже не могла оправиться. Гений-дилетант отошел в лучший мир, заложив прочную основу перманентного голода в России. Он не понимал или не желал понимать, что сельский труд – тяжелейший на свете; что для такого труда нужны хорошие стимулы – экономические и психологические; что, наконец, крестьяне аполитичны, малограмотны и уже хотя бы в силу этого почти не реагируют на самую интенсивную пропаганду. Крестьяне двадцатых годов, только что пережившие революцию, продотряды, продразверстку, обложенные непосильным продналогом, рассуждали просто: зачем мне, голодному, спину ломать да надрываться, если все равно урожай отберут?

С такой плачевной ситуацией в сельском хозяйстве столкнулся Сталин в первые годы своего правления. Сегодня, с высоты шестидесятых годов, видно, что у него тогда были в распоряжении неплохие возможности для улучшения жизни крестьян, а значит и всего народа. Дело в том, что Ленин, разбиравшийся в городской жизни намного лучше, чем в сельской, сделал в 1922 году верный шаг – разрешил частную торговлю и акционерные общества. Сталину стоило только отменить или резко снизить продналог, дать импульс свободному продовольственному рынку, окончательно заменить распределение товаров продажей их – и гигантский вздох облегчения пронесся бы над несчастной страной. Сейчас это очевидно всем, но и тогда были люди, даже среди коммунистических лидеров, которые знали выход из положения и уговаривали Сталина пойти по единственно верному пути.

Как известно, Сталин сделал прямо противоположное – разгромил частную торговлю, ликвидировал акционерные общества, насадил повсеместно распределение товаров по коммунистическим рангам и заслугам, уничтожил своих оппонентов, а крестьян перевел из феодальных условий существования в рабские. Можно понять, о чем он думал, проделывая все это, – о том, чтобы подольше удержаться у власти. Сталин понимал, что экономическое развитие неизбежно поведет к развитию политическому, что экономическую свободу нельзя сочетать с политической диктатурой. Его тотальная тирания была, таким образом, по-своему логичной.

Для крестьян Сталин разработал план «ликвидации кулачества как класса на основе сплошной коллективизации». У меня остались от тех лет довольно четкие детские воспоминания, и я теперь думаю, что, составляя план, Сталин, при всей его беспощадности, не предвидел леденящих душу последствий.

Теоретической основой плана Сталина были ленинские предначертания о революции в деревне. Но кое в чем Сталин опять же «развил и дополнил» Ленина. Скажем, Ленин предусматривал экспроприацию кулаков в качестве одного из последующих этапов революционного развития, а Сталин объявил немедленную ликвидацию кулачества. Ленин мечтал о крестьянских коммунах с равномерным распределением благ, пусть и скудных, – Сталин предложил «коллективные хозяйства», «колхозы», где распределение продуктов, оставшихся после уплаты государственной дани, должно было идти в зависимости от личной выработки каждого.

Психологической же основой сталинского плана коллективизации была все та же зависть. Зависть голодного к сытому. Было сказано: все сытые в деревне – кулаки, их можно и нужно «раскулачить», то есть отнять у них дома и все имущество, а их самих с семьями выслать в Сибирь. Оставшиеся бедняки и середняки должны были объединиться в коллективные хозяйства, обобществить землю и скот, а затем трудиться сообща, получая вознаграждение по «трудодням».

Для руководства всем этим делом в деревни были посланы рабочие-коммунисты из городов, ничего не понимавшие в сельском хозяйстве, но зато «отвечавшие головой» за полное раскулачивание. Это были своеобразные комиссары деревень, наделенные неограниченной властью и наспех обученные натравливать одних крестьян на других.

И пошла гулять черная зависть по матушке-Руси – открытая, узаконенная, всесильная. Численность органов безопасности (тогда они назывались ОГПУ) была увеличена многократно, однако и после этого сотрудники ОГПУ валились с ног, не спали неделями, формируя все новые и новые эшелоны с «кулаками» в Сибирь, на Алтай, в Казахские степи. Были эти сотрудники совершенно озверевшими – просто от непосильной работы. И никто не разбирался с отдельными людьми, не выслушивал жалоб. Назвали тебя в доносе кулаком – долой из дома, под конвоем на станцию и в товарный вагон.

На всю жизнь запомнили жители придорожных городков и деревень эти жуткие ночные эшелоны, эти вопли о воде, о капельке воды из вагонов. На станциях охрана выбрасывала мертвых – чаще всего детей, ибо первыми не выдерживали дети. Чтобы не делать работу дважды, охранники иной раз выбрасывали из вагонов и тех, в ком еще тлела жизнь, – подохнут под откосом...

Интересное свидетельство о дальнейшей судьбе высланных «кулаков» есть в книге бывшего немецкого коммуниста Вольфганга Леонгарда «Революция отвергает своих детей». Автор был в 1941 году выслан из Москвы как немец (в начале войны с Германией Сталин выселил из Москвы и других крупных городов всех граждан немецкой национальности, включая коммунистов, и оставил лишь кучку самых преданных, среди которых, между прочим, был Вальтер Ульбрихт, нынешний лидер восточногерманского режима). Эшелон, в котором ехал Леонгард, направили в Казахстан. Там, среди голой степи, оказалось несколько поселков без названий, просто под номерами. Выяснилось, что эти забытые Богом поселения, скорее напоминавшие стойбища животных, нежели людское жилье, были «основаны» в начале тридцатых годов высланными «кулаками». Этих людей просто-напросто выкидывали из поездов посреди дикой степи и говорили: можете жить здесь как хотите, но с места не двигайтесь. Беглецов расстреляем. Люди вырыли землянки и начали борьбу с природой на манер наших доисторических предков. Большая часть погибла, но, как всегда бывает в таких случаях, некоторые выжили. Они дали жизнь детям, эти дети рассеялись по стране, ибо после смерти Сталина выезд из поселков стал возможен. Сегодня многие из них, 30-35-летние, стали «настоящими советскими людьми», даже членами партии. О трагедии своих отцов они вспоминают редко, а вспоминая, не покрываются холодным потом. Напротив, они считают, что их родителям еще повезло, с ними обошлись мягко – подумаешь, переселили в Казахстан. Многих ведь расстреляли, сгноили в тюрьмах. Случись такое с их родителями, они просто не появились бы на свет. А так – что ж: живут, пользуются всеми правами наравне с окружающими и только при поступлении на работу должны писать в анкете, что их родители были раскулачены. Это сегодня совсем не страшно, с такой анкетой принимают почти на любую работу. Зачем нее вспоминать старое?

Но вернемся к началу тридцатых годов. Некоторые «кулаки», чуя близкую гибель, убегали из деревень. Одни дичали в лесах, другие добывали оружие, становились бандитами, стреляли в председателей колхозов, в активистов-бедняков, в городских уполномоченных. Каждый такой случай раздувался в печати, это преподносилось как свидетельство зверского сопротивления «кулаков» коллективизации. Разумеется, следовали расстрелы. Добить этих бандитов-кулаков, разделаться с ними – так науськивали газеты каждый день.

Это было какое-то кровавое половодье. Лилась кровь и людей и животных. Десятки тысяч крестьян не могли вынести мысли, что их коров, овец, свиней завтра насильно уведут в колхоз. Ночами по деревням резали скот, и с этим ничего не могли поделать даже грозные уполномоченные.

В такой обстановке родились колхозы – и, как следовало ожидать, не принесли ни малейшего облегчения даже беднякам, в интересах которых будто бы были созданы. Дело в том, что каждый колхоз – это правило в смягченном виде действует и сегодня – обязан после уборки урожая сдать «обязательные поставки» государству по смехотворным, издевательским ценам, практически бесплатно. Он должен затем сдать «натуроплату», то есть опять-таки продовольствие, за услуги машинно-тракторной станции. Наконец, образовать семенной фонд зерна на будущий год. Только после всего этого остаток продовольствия и денежный доход делится между колхозниками пропорционально количеству «трудодней», выработанных каждым человеком. И на «трудодень», естественно, приходились такие крохи и копейки, что еды в лучшем случае хватало на два-три месяца. Потом возвращался голод.

Понятное дело, что голодные колхозники стали потихоньку воровать зерно – с поля, с молотилки, из колхозных амбаров. И когда хищения приняли внушительные размеры, Сталин отреагировал на них чисто по-сталински: 7 августа 1932 года был издан закон о борьбе с хищениями социалистической собственности.

Он так и вошел в историю под именем «Закон от 7 августа», он действовал до 1947 года, а сроки по нему заключенные отбывали вплоть до смерти Сталина.

Новое поколение советских граждан ничего не знает об этом законе – его постарались изгнать из памяти людей методом оруэлловских «видоизменений прошлого», в чем русские пропагандисты, цензоры и секретная полиция тренированы блестяще. Еще меньше, как я выяснил, знают и помнят об этом законе на Западе. И потому о нем стоит рассказать особо.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 ]

предыдущая                     целиком                     следующая