08 Dec 2016 Thu 21:05 - Москва Торонто - 08 Dec 2016 Thu 14:05   

VI

Вот в такой свободной, приятной обстановке и работают все без исключения советские журналисты. У тех из них, кто не утратил способности мыслить, есть только две отдушины в жизни – пьянство и цинизм.

В Москве, на Суворовском бульваре, есть Центральный Дом журналиста – клуб, куда каждый вечер сходятся сотрудники газет, журналов, радио, агентств и издательств. Старинный особняк, некогда принадлежавший богатому купцу Постнову, не очень велик, но уютен. В годы, когда Аджубей был секретарем Союза журналистов СССР, он капитально перестроил дом изнутри, и теперь за старинным фасадом скрываются вполне современные, красиво отделанные помещения.

В Доме журналиста всегда есть чем заняться. В маленьком, но великолепном концертном зале почти ежедневно выступают артисты, в кинозале «крутят» фильмы, причем иногда такие, каких не показывают в кинотеатрах общего пользования; шахматный холл внизу обычно заполнен игроками и «болельщиками»; в других помещениях работают группы по изучению иностранных языков, а дамы занимаются кройкой, шитьем и даже моделированием шляп. Время от времени происходят в Доме собрания так называемых «творческих секций», где журналисты смежных направлений обсуждают профессиональные вопросы (я, например, был вице-председателем секции научной журналистики).

И все-таки главная «приманка» Дома журналиста – это его ресторан и три маленьких уютных бара. В них можно и выпить и всласть побеседовать с друзьями. Баров общего пользования в Москве нет, а рестораны не дают ни той, ни другой возможности – там нельзя «посидеть», надо непрерывно что-то заказывать, потому что у каждого официанта есть «план». В Доме журналиста вас не гонят с места злыми взглядами, напротив, вас знают и приветствуют. Это своеобразный оазис – даже, если угодно, оазис Запада в Москве. Ведь самых больших ценителей западного стиля жизни надо искать не в Нью-Йорке, не в Париже и не в Лондоне, а среди московских журналистов.

И вот там, в дружеской и нетрезвой атмосфере журналистского бара, сбрасываются по вечерам все личины. В первой стадии опьянения мои коллеги начинают критиковать свое редакционное начальство, потом постепенно переходят к проклятиям по адресу режима в стране, а заключительная стадия, когда человек уже сильно пьян, – это всегда самооценка, как правило уничтожающая.

Я знаю международного обозревателя крупной газеты, который имеет обыкновение комментировать по вечерам в Доме журналиста то, что он написал днем. Это своеобразный комментарий, чудовищно циничный и всегда интересный. Столики в Доме журналиста поставлены тесно, и этот человек, независимо от стадии опьянения, никогда не повышает голоса. Да, собственно, ему и не нужно повышать: он разговаривает сам с собою, а партнер по выпивке важен ему лишь в том смысле, чтобы он не был информатором КГБ.

– Сегодня со страшной силой разделал америкашек, – говорил мне международник. – Пригвоздил их к позорному столбу за эскалацию во Вьетнаме. Триста строк, на это места не жалеют. Идиоты они там в Вашингтоне. Гнилые гуманисты в белых перчатках. Хотят остановить коммунизм, кретины. Его не останавливать, его давить надо. Не понимают. Ни хрена не понимают! Был у них единственный мужик, который разбирался в шакальей психологии всех этих сталиных, хрущевых, мао и дядюшек хо[11]. Мистер Джон Фостер Даллес, царство ему небесное. Этот знал, что с коммунистами можно разговаривать приятно и вежливо – если держать пистолет у их виска. Вот тогда они и тихие и мирные – вообще шелковые, а любой другой способ не годится, все равно укусят. Шакалы они шакалы и есть, никаких оттенков между наглостью и трусостью. Я-то помню, как они боялись Даллеса – там, в самых верхах. Прямо тряслись перед ним, только старались вида не показывать. Глотнем?

Мы «глотали» залпом по рюмке коньяку.

– После Даллеса один-единственный раз поговорил с ними Кеннеди как следует, это когда с Кубой. И они сразу в кусты, хвост поджавши. Вроде бы ясно, как с ними надо, – так нет, опять мягенько, опять заигрывают, ах вы, дорогие коммунистики, давайте договоримся. Ну, а мы, конечно, гав-гав! Это я сегодня гав-гав. Позор американским варварам. Гаг-гав из подворотни! Пусть господа в Пентагоне не думают, что наше терпение беспредельно. Ух ты, страсти какие! А у самих полные штаны. Нет, американцы – жуткие идиоты. Вот я читаю этих олсопов, липпманов да пирсонов – и ни один из этих мудрецов прямо не скажет: плюньте на советских и делайте свое дело во Вьетнаме. Русские ни в жисть пальцем вас не тронут. Боятся вусмерть. И китайцы не тронут. А будут сильно орать – огрызнитесь как следует, спокойно, по-даллесовски, так и утихнут. Сами мира попросят. Эх, глупо устроена жизнь. Мы не можем писать, что думаем, – но ведь и они не могут. Боятся своих же леваков. Я там был, я знаю.

Выпивалась еще рюмка. Приходила следующая стадия.

– А вообще, какие мы с тобой гнусные твари. Не обижаешься? Правильно. Про себя я точно знаю, что тварь. Гнусная. Э, да и ты не лучше. Ты о достижениях передовой советской науки, я о советской миролюбивой политике. И за это нам дают здесь посидеть и покурить «Винстон». Или прокатиться в Париж, ужаснуться буржуазному разложению. Выпьем!

Помню еще такой вечерний его комментарий.

– Ты знаешь, что такое «центральная Германия»? Не знаешь? Почитай завтра мои писания. Я там шарахнул по этим наглым боннским реваншистам за то, что они называют ГДР «центральной Германией». Понимаешь, намекают, что восточная Германия – это уже за Одером и Нейссе. У, агрессоры. Писал и думал: а что, если бы, не дай Бог, Гитлер выиграл войну? Нет, он был из гадов гад, я против него дрался, это я просто для примера – вот что было бы? Ну, загнали бы нас с тобой за Урал, в Европейской России устроили бы марионеточный «национал-социалистический Российский рейх», а Украину с Белоруссией и Прибалтику он бы просто оттяпал себе. Как бы мы этот Российский рейх называли? Ясное дело, «Центральная Россия» – чтобы дать попять, где Западная Россия находится.

Мы помолчали, выпили, а потом он заговорил как будто о другом: – Месяц назад был я в Польше. Заехал во Вроцлав, это бывший Бреслау. Интересная штука: единственное место в лагере мира и социализма, где легко найти квартиру. Не едут туда поляки, не хотят, понимаешь, возвращаться на исконные польские земли. И зарплата там по особому закону выше, и льготы всякие, а вот едут туго. Глупые какие-то поляки. Нам бы, говорят, Львов и Брест-Литовский – это, говорят, действительно, Польша, а Вроцлав – нет, не надо. Занятно, а? Но это еще что: мой коллега из Берлина недавно приезжал, ихний гедеэровский комментатор. Хочу, говорит, с вами посоветоваться, у нас, говорит, есть некоторые пропагандные трудности с восточной границей. Я, говорит, имею доводы, что и Бреслау, и Лигниц, и Ландсберг, и Данциг и даже Штеттин когда-то были польскими, это как-то еще можно объяснить. Но, говорит, какие доводы вы порекомендуете насчет Кенигсберга, Инстербурга, Тильзита и вообще Восточной Пруссии? Нам, мол, трудно объяснить гражданам ГДР, почему они принадлежат России, если СССР выступает за принцип исконного владения и национальной принадлежности, Я на него поглядел так внимательно – что, думаю, издевается, собака, или искренний дурак? Смотрит, понимаешь, преданно, карандашик приготовил, ждет, что я ему объясню, как ловчее врать. Я ему так сухо говорю, что, мол, что, товарищ, результат гитлеровской агрессии, а за текущими разъяснениями обратитесь в агитпроп. Записывает! Записывает и спрашивает деловито: в какой, мол, агитпроп лучше, в советский или в гедеэровский? Насилу от него отвязался, чуть матом не послал, ей-Богу...

Повторяю, этот журналист всегда говорил тихо, но и, тем не менее, постоянно оглядывался вокруг: не может ли кто-нибудь с соседнего столика поймать хоть словечко из его страшных высказываний. Именно страшных, ибо подобные вещи не говорятся в СССР даже в семейном кругу. Это была какая-то странная реакция мозга, переполненного дикой смесью правды и лжи. Человек находил мрачное удовольствие, какой-то свой выход в том, чтобы высказывать точку зрения, полярно противоположную официальной. И при этом смертельно рисковать.

Я далеко не всегда разделял его пьяные мысли, порой они казались мне чересчур крайними, порожденными озлоблением. Но факт тот, что в такие минуты он бывал искренен. Есть точная русская поговорка: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке».

В остальном этот журналист не был исключением: то, что говорится вечерами в Доме журналиста, всегда более или менее противоположно написанному в газетах и журналах. Не следует, по-моему, переоценивать подобную форму протеста – да и протест ли это, скорее просто неверие, в лучшем случае фрондирование, не опасное для режима. Однако мои коллеги в России способны не только на это.

С удовольствием сообщаю, что большая часть политических анекдотов – как правило, остро антисоветских – рождается в журналистской среде. Оттуда же вылетают меткие словечки, клички, определения. И когда в Доме журналиста встречаются два приятеля из разных газет или журналов, то стало уже почти правилом, что беседа начинается с обмена свежими шутками. «А, Саша, привет. Есть новые хохмы?[12]» «Ты слышал, что надо сделать для того, чтобы твой холодильник был всегда полон продуктов? Надо выдернуть вилку холодильника из электросети и включить ее в радиосеть». «Хо-хо, ничего. А знаешь самый смешной анекдот всего из одного слова?» «Ну?» «Коммунизм». После такого вступления разговор может перейти на любую тему.

Это журналисты прозвали партийных чиновников и их подхалимов в литературе «красносотенцами», намекая на так называемых «черносотенцев», членов погромно-реакционной организации в царской России. Это они называют интервью, публикуемые в газетах, не иначе как «интервру», а скверные стандартные дома из прокатных панелей, обезобразившие русские города с легкой руки Хрущева, – «хрущобами». Таких крылатых словечек – сотни, и они, так же, как анекдоты, летают по всей стране. Как известно, смех способен убивать, и раскаты злого смеха, нарастающие в России, не на шутку встревожили обитателей Кремля. 16 сентября 1966 года в СССР появился новый закон, по которому за распространение анекдотов человека можно упрятать в лагерь на три года. Но 17 сентября журналисты уже рассказывали друг другу, что КГБ объявил конкурс на лучший антисоветский анекдот. Первая премия – три года заключения...

Однако главная заслуга многих русских журналистов в том, что они – с невероятными трудностями, с большим риском – пытаются сказать читателю нечто отличное от официальной пропаганды. Это чаще делается в журналах, чем в газетах, там легче спрятать намек от цензуры среди нейтральных фраз. Не могу, к сожалению, приводить примеры выступлений моих коллег, хотя примеры есть поистине блестящие – ибо любой пример будет немедленно прослежен по его содержанию, и автору придется плохо. Поэтому, чтобы дать понять, как это делается, приведу пример из собственной практики – не сочтите за нескромность.

В декабрьском номере моего журнала за 1965 год я опубликовал пространный очерк о Международной выставке «Химия», прошедшей в Москве. Незадолго до того я прочел в рукописи блестящие миниатюры Александра Солженицына – глубокие, тонкие, поэтичные и, видимо, в силу этих самых качеств запрещенные к публикации. Мне пришла в голову мысль, что одну из миниатюр можно пересказать в моем «химическом» тексте. И я начал очерк такими словами: «Я читал недавно рассказ очень большого писателя...» Потом спокойно передал содержание рассказа и перешел к собственно химии. Журналисты знают, что переход от любой темы к любой другой – дело профессионального навыка, это нетрудно.

Мой расчет строился на том, что ни главный редактор журнала, ни цензор не спросят, чей рассказ я читал и как он назывался. Ибо написано, что рассказ «очень большого писателя» – им будет неудобно показать, что они о нем не слыхали. Мало ли, может быть это Толстого рассказ, а они вдруг спросят «чей». Предполагается, что образованный человек в России должен назубок знать русскую классику, и оба – редактор и цензор – действительно, побоялись обнаружить свою «необразованность». Очерк напечатали в таком виде, как я его дал, и мне было необыкновенно приятно узнать несколько недель спустя, что Солженицын, с которым я никогда не был знаком, прочитал его. Разумеется, я узнал об этом «через десятые руки». Мне не сказали, к сожалению, понравилось это писателю или нет. Может быть, он был лишь рассержен моим бессильным пересказом. Если так, я хочу воспользоваться случаем и здесь попросить у него прощения – надеюсь, когда-нибудь он прочитает и эти строки.

Повторяю, мой пример – вынужденный, в значительной мере случайный. Другие делали и делают эту трудную и очень нужную работу систематически. Пусть их эзопов язык понимают не все, пусть это пока удел интеллигенции – все равно значение правдивого слова, напечатанного в газете или журнале, переоценить невозможно.

Понятно, что среди русских журналистов есть и типичные партийные чиновники, и абсолютно беспринципные карьеристы и опасные негодяи, сотрудничающие с секретной полицией. Таких особенно много в ТАСС, в агентстве «Новости» и почему-то на радио. Однако не они составляют большинство. Девять из каждых десяти сотрудников советской прессы по меньшей мере недовольны тем, что им приходится ежедневно лгать за плату. О том, как они относятся к «свободе» и «правдивости» печати в СССР, хорошо свидетельствует журналистский анекдот, которым я закончу главу о моих коллегах.

В СССР объявлена полная свобода. Много партий, газеты различных направлений, частная инициатива. В частное кафе заходит посетитель.

– Официант, чашку кофе и коммунистическую газету!

– Кофе с удовольствием, а коммунистических газет в нашем кафе не имеется.

– Я прошу чашку кофе и коммунистическую газету!

– Прошу прощения, господин, коммунистических газет у нас в кафе не держат.

– Дайте мне чашку кофе и коммунистическую газету!

– Повторяю вам: нет коммунистических газет!

– О, повторяйте же, повторяйте!...

Глава VII. ДРУЖБА НАРОДОВ.

Путешествие с приключениями. – Сертификат крови. —-Куда еврею можно и куда нельзя. – Карьера Трофима Кичко. – О чем мечтают угнетенные.

I

«Прошлым летом я с группой друзей путешествовал по нашей стране. Мы прибыли в Осетию и разбили палатку на краю горной деревушки. К нам подошла группа местных жителей, и через минуту после знакомства, по законам кавказского гостеприимства, мы все были приглашены на свадьбу, которая должна была вот-вот начаться в селе.

Надо ли говорить, что приглашение было принято с радостью. Но в тот момент, когда мы уже готовы были двинуться, один из местных внимательно всмотрелся в меня и вдруг сказал, что мне лучше к ним на свадьбу не ходить. Никто не понял, в чем дело, я пожал плечами и остался у палатки.

Но вскоре я увидел, что ко мне бегут какие-то люди. Еще издали они делали приветственные жесты. Это были осетины, среди них старейшины деревни и тот самый парень, который предложил мне не ходить. Все наперебой передо мною извинялись и чуть не под руки отвели к праздничному столу. «Извини, дорогой, такая ошибка получилась! Понимаешь, мы сперва приняли тебя за грузина».

Наш дальнейший путь лежал через Грузию. На улице грузинской столицы Тбилиси ко мне подошли двое подвыпивших молодых людей и задали какой-то вопрос на их языке. Я ответил по-русски, что их не понял, и тогда спросивший ударил меня кулаком по лицу.

Инцидент разрешился в милиции. Когда дежурный открыл мой паспорт, чтобы вписать имя потерпевшего в протокол, один из моих обидчиков заглянул в документ и буквально схватился за голову. «Ой, прости меня, пожалуйста, – сказал он. – Делай со мной, что хочешь. Мы ведь приняли тебя за армянина!» Потом мы уехали в Эстонию, и там никто не желал со мной разговаривать, потому что эстонцы считали меня русским. А когда путешествие окончилось, и я вернулся в Москву, то оказалось, что меня не утвердили членом редколлегии журнала «Дружба народов» ибо я еврей. Как насчет дружбы народов в нашей стране, товарищи?» Это был отрывок из речи советского писателя Григория Свирского, члена коммунистической партии (позже исключенного) на собрании московских писателей весной 1966 года. Разумеется, речь не была нигде напечатана, но немедленно стала известна от слова до слова и произвела впечатление водородной бомбы, взорванной в центре Москвы. Свирский нашел в себе мужество затронуть самую запретную в России тему – о подлинных взаимоотношениях между нациями в стране. И он сделал это не только публично, но и в присутствии главного партийного идеолога, секретаря ЦК КПСС Петра Демичева, сидевшего на собрании.

Нет, времена все-таки сильно изменились. В 1947 году я заговорил об антисемитизме в СССР с коллегой-студентом, коллега донес в секретную полицию, и через несколько дней, с помощью несложной полицейской провокации, я был послан в лагеря на семь лет. А Свирский заговорил о том же перед полным залом и до сих пор, насколько мне известно, пребывает на свободе. Это ли не прогресс!

Больше того: в речи на том же собрании Демичев вынужден был коснуться выступления Свирского. Он сказал, что принял выступление к сведению, что «пережитки национальной розни», видимо, еще существуют в СССР, но заострять публичное внимание на них не следует, так как этим «мы дадим пищу сионистской пропаганде». Курьезно, что партийный босс, сам того не желая, выдал себя с головой: его страшит «сионистская пропаганда», от которой надо всячески скрывать официальный антисемитизм, – а об отношениях к другим нациям он даже не заикнулся, поскольку официальной дискриминации по отношению к ним сейчас не проводится.

Мне, однако, не хочется следовать примеру Демичева и сводить национальную проблему в СССР к антисемитизму. Надо взглянуть на положение дел немного шире.

II

По достижении шестнадцатилетнего возраста каждый советский гражданин, живущий в городе или рабочем поселке, получает паспорт. Внутренний паспорт, годный только для проживания в своей стране. На первой странице документа, сразу после имени, места и даты рождения, идет графа «национальность». Здесь обозначается национальная принадлежность – по крови родителей. Только по одному этому признаку. В графе пишется «русский», «казах», «белорусе», «еврей», «татарин» и так далее.

Если человек рожден в смешанном браке, то милиция, выписывающая паспорт, дает ему право выбора между двумя национальностями, обозначенными в паспортах родителей. Этот выбор делается один раз и на всю жизнь, изменить свою национальность – даже с материнской на отцовскую или наоборот – после выдачи паспорта невозможно. В смешанных семьях накануне выбора обычно происходят советы – все знают, как важно иметь «хорошую» национальность в России. Если один из родителей русский, то советоваться почти не о чем – ясное дело, надо брать эту, самую привилегированную национальность. А если оба родителя не русские, то вопрос решается в зависимости от «качества» их национальностей и от места проживания. Скажем, в татарско-украинской семье ребенок будет (как правило, конечно) записан украинцем, а в татарско-еврейской – татарином. Ибо лучше быть украинцем, чем татарином, лучше быть татарином, чем евреем. В армяно-грузинской семье, живущей в Тбилиси, сын или дочь выберут грузинскую национальность. В той же семье, но живущей в Ереване, дети будут армянами. И так далее.

Шестнадцатилетний сын моих друзей, русского отца и еврейской матери, рассказывал мне с усмешкой, как удивился офицер милиции, услышав, что он желает записаться евреем. Офицер несколько раз переспрашивал, какую же все-таки национальность решил избрать мальчик, затем осведомился, делается ли это с общего согласия всех членов семьи, и, наконец, внушительно сказал: имейте в виду, что отец у вас русский и поэтому вы имеете полное право вписать в свой паспорт русскую национальность. Этот полицейский чиновник искренне желал сделать мальчику доброе дело!

Паспортом, однако, дело не ограничивается. При поступлении на любую работу или в университет или даже в спортивный клуб, при переезде на новое место жительства и, разумеется, перед каждой поездкой за границу граждане СССР заполняют анкеты. Эти анкеты различны по количеству и характеру вопросов – зависит от важности места, куда вы едете или поступаете, – но вопрос о вашей национальности есть в любой из них наверняка. И отвечать на этот вопрос вы обязаны в точном соответствии с тем, что написано у вас в паспорте. Давать другой ответ просто глупо, ибо анкету, перед тем как у вас принять, сверяют с вашим паспортом. Кроме того, на большинстве анкет напечатано внушительное предупреждение об уголовной ответственности за дачу ложных сведений.

Помимо Советского Союза, в сегодняшнем мире есть только одно самостоятельное государство, где каждый гражданин носит с собою сертификат о своей кровной принадлежности и где никакая смена вероисповедания не дает права на замену сертификата. Я говорю, конечно, о Южно-Африканской республике. Правда, в ЮАР на сертификате ставится лишь буква, обозначающая расу, – белый, цветной, черный, индус, китаец, – а в СССР это детализировано гораздо подробнее. Однако во всем остальном сходство поразительное – даже в том, что и в России и в Южной Африке расистско-фашистские «исследования» были начаты не из антисемитизма.

Есть, однако, и громадная разница между ЮАР и Россией. В Южной Африке политика апартеида провозглашена законом, и закон говорит, что можно и чего нельзя представителям каждой расовой группы. Я глубоко убежден, что законы апартеида бесчеловечны и отвратительны, однако сейчас разговор не об этом: во всяком случае, расовые ограничения легальны и сформулированы в документе, обязательном для суда. В Советском Союзе никогда не было издано ни одного закона, хоть в чем-нибудь ограничивающего права отдельных наций. Тем не менее, ваша кровь «засвидетельствована» в паспорте и анкетах; немцы Поволжья высланы в Сибирь, частью брошены в тюрьмы и расстреляны исключительно из-за своей национальности (Гитлер в 1941 году не тронул живших в Германии русских эмигрантов!); калмыки, чеченцы, ингуши и крымские татары были полностью, под дулами винтовок, вывезены в Сибирь и на Алтай; крымские татары до сих пор не имеют права въезда в свой Крым; а в правительственных, военных, дипломатических, полицейских, внешнеторговых, партийных и других важных органах Советского Союза нет ни одного еврея. (Разрешите не принимать в расчет заместителя Председателя Совета министров СССР Вениамина Дымшица – у Сталина ведь тоже был заместителем Лазарь Каганович).

Русский писатель, с которым мы беседовали о сходстве между СССР и ЮАР, заметил: – Одноименные полюсы отталкиваются. Должно быть, поэтому наши власти так ненавидят Южную Африку, а там, насколько я знаю, не очень жалуют Советский Союз.

В другом разговоре я услышал от русского профессора, полковника инженерно-авиационной службы, такие слова: – Вы знаете, в чем разница между положением наших евреев и, скажем, негров в США? Американские негры имеют свои организации и своих лидеров, они открыто борются за свои права, а у нас евреи не борются и не имеют организаций, иначе... (полковник выразительно провел ладонью поперек своей шеи). А другие различия, в общем, несущественны, друг мой.

Когда Никита Хрущев с трибуны XX и XXII съездов Коммунистической партии предавал анафеме Сталина, он упоминал и о тюрьмах, и о пытках, и о казнях. Но одну тему он обошел гробовым молчанием: сталинскую национальную политику и связанные с ней преступления.

На то были у него, по крайней мере, две причины. Первая была в том, что признать советский нацизм – значило окончательно поставить знак равенства между СССР и гитлеровской Германией. Вторая причина, быть может, главная из двух: Хрущеву хотелось приберечь сталинскую «дружбу народов» для собственного дальнейшего употребления. Ведь национальная рознь, искусно направляемая, с давних пор служила в России «предохранительным клапаном» против народного недовольства. И не по прихоти своей Сталин широко открыл этот клапан в России конца сороковых – начала пятидесятых годов: страна была нищей, голодной, злой – надо было дать злобе хоть какую-то разрядку.

Печальный факт состоит в том, что нынешние лидеры страны идут в этом смысле полностью по стопам Хрущева. Они охотно признают теперь любые глупости и ошибки «великого десятилетия» (так именовался в пропаганде хрущевский период, когда Никита Хрущев был еще у власти), но упрямо отрицают советский нацизм. Лозунги о «братской дружбе равноправных советских народов» остаются неизменными со времен Сталина. А уровень расовой дискриминации – со времен Хрущева.

Интересно, что когда Брежнев занял «трон», в стране стали циркулировать такие слухи: ЦК партии решил, мол, потихоньку, без огласки, ликвидировать национальную рознь и, в частности, антисемитизм. Для этого советским гражданам выдадут новые паспорта, без указания национальности, и упразднят все вопросы о национальности в анкетах. Одновременно автоматически снимут расовые барьеры при поступлении на работу или учебу.

Мне не известен источник этих слухов, но в России обыкновенно «не бывает дыма без огня». Возможно, что проблема секретно обсуждалась на высшем уровне. Но, так или иначе, никаких изменений не последовало, и я получил мой первый паспорт без указания национальности, когда ехал за границу. Более того, меня прямо предупредили, что при заполнении въездной карты в Англии надо писать в графе «национальность» только слова «гражданин СССР» и ничего больше. Хозяева боятся, как бы советский гражданин по привычке не написал за границей то, что он обязан писать дома!

Так обстоит дело с проблемой национальных взаимоотношений в целом. Чтобы познакомиться с частностями, возьмем в качестве примера антисемитизм. Мне это просто легче и ближе, я сам еврей. Но если бы я был, скажем, крымским татарином или эстонцем, я с равным успехом мог бы привести в пример моих соплеменников. Были бы описаны иные события, иные возникли бы вопросы, но вывод о неравноправии, будьте уверены, всплыл бы в конце концов непременно.

III

У нас в редакции освободилось место: заболел и перешел на инвалидность сотрудник, ведавший публикациями по биологии. Перед журналом встала труднейшая проблема поиска специалиста. Просто журналист или просто биолог не годился – нужен был своеобразный гибрид этих далеких специальностей, человек, хорошо знающий биологию и умеющий отлично писать, редактировать, работать с авторами. Где такого взять?

Главный редактор специально обратился по этому поводу «к народу». В дружественной и шутливой форме (таковы вообще взаимоотношения во. многих русских редакциях) было сказано, что за поимку столь редкого зверя объявляется награда – освобождение от дежурства по типографии. Мы улыбнулись и взялись за «ловлю».

Несколько дней спустя мне посчастливилось встретить вечером в Доме журналиста безработного автора, страстно желавшего найти штатную работу и отвечавшего, кажется, всем требованиям. Всем, кроме одного, хотя и не высказанного нашим редактором: мой автор был еврей.

Я, однако ж, был достаточно благоразумен: говорил с человеком, выяснял его возможности, вспоминал читанные его статьи в разных журналах, но об открывшейся у нас вакансии не сообщал. Сказал только, что было бы неплохо еще разок свидеться, побеседовать, а потому давайте, мол, телефон и адрес.

На второй день я зашел к редактору без посторонних и поговорил откровенно с глазу на глаз. Рассказал о человеке, напомнил его выступления в печати, и с каждым словом лицо редактора все более светлело. Наконец, он не выдержал и воскликнул: – Ну, хватит! Считайте, что от типографского дежурства вы уже отделались. Тащите ваше сокровище сюда!

Я ответил: – Как насчет дежурства, я еще не знаю. Дело в том, что мой кандидат – еврей. На всякий случай я ничего не сообщил ему о вакансии – что зря возбуждать надежду, а потом травмировать человека.

Редактор долго молчал, повесив голову. Потом вздохнул.

– Боюсь, Леонид Владимирович, что вы сделали правильно, не обнадежив человека заранее. Будем откровенны, вы же знаете нашу ситуацию: кроме вас, в редакции работают... (он назвал три еврейские фамилии). Весьма трудно взять еще одного. Начальство там (он поднял палец) давно уже мне намекает на «неправильный подбор кадров». Да и партийная организация непременно ткнет мне в нос, что я «протаскиваю в штат определенных лиц по определенным рекомендациям» – никак ведь не скроешь, что это ваша кандидатура, даже если (он улыбнулся) не снимать с вас дежурства. Конечно, сегодня не пятьдесят второй год, я могу настоять на своем и взять парня – но давайте подумаем, стоит ли идти на такие обострения... Вот как вы сами полагаете?

Я постарался ответить как можно спокойнее, что потому, собственно, и не обещал человеку чего-либо определенного. И ушел, оставив главного редактора – абсолютно не антисемита! – в муках совести. Вероятно, на его месте я поступил бы так же.

Я привел здесь этот недавний случай с протокольной точностью, ничего не преувеличив и не преуменьшив, потому что он абсолютно типичен для всей ситуации с евреями в СССР. Их не выгоняют с работы по национальному признаку; нельзя даже сказать, что их совсем не принимают на работу; но, тем не менее, еврейство – тяжелое препятствие и тормоз на жизненном пути человека.

Года два-три назад в СССР приезжал довольно видный французский коммунист. Он проделал любопытный опыт. Объявив официально, что приехал узнать, как обстоит дело с приемом евреев на работу, он посетил несколько заводов, учреждений, институтов. Повсюду француз задавал начальникам один-единственный вопрос: сколько евреев работает у вас на заводе (в институте, в учреждении). Иногда руководитель учреждения или предприятия называл ему цифру немедленно, наизусть. В других случаях он вызывал заведующего отделом кадров. Но нигде гостю не пришлось ждать больше пяти минут для выяснения точной цифры работающих евреев, даже если это был большой завод! А в Московском университете ему не только назвали цифру студентов-евреев, но и сообщили, какой процент это составляет от общего числа студентов университета, добавив не без гордости, что процент вдвое выше, чем был до революции.

Правда, этот умный француз не сам выбирал пункты посещения. Иначе он мог попасть во множество мест, куда доступ евреям закрыт полностью. Скажем, в редакцию журнала «Техника – молодежи». Причина: журнал принадлежит Центральному Комитету комсомола, а эта молодежная организация – одна из самых антисемитских в стране (она ни в какой степени не представляет сегодня русскую молодежь, и было бы грубой ошибкой делать отсюда вывод об антисемитских настроениях среди молодежи). Напрасно было бы искать хоть одного еврейского студента в Московском институте Международных отношений, в Институте Внешней торговли, в партийных школах ЦК. Евреев нет ни в одном партийном комитете от районного и выше (в ЦК заседает все тот же Дымшиц), ни в одном дипломатическом учреждении СССР – как известно, в свое время министром иностранных дел был еврей Литвинов, советским послом во Франции еврей Суриц, можно назвать многих бывших советских дипломатов еврейской национальности и никто из них не скомпрометировал себя в глазах советских властей.

В менее важных учреждениях и предприятиях количество сотрудников-евреев зависит от местоположения и «настроений» руководства. Скажем, в Грузии еврею относительно легко найти работу, не очень трудно это и в Белоруссии. На Украине это исключительно тяжело.

Директор Одесского Политехнического института некто Ямпольский категорически запрещает членам приемной комиссии зачислять в институт студентов-евреев. Однажды экзамены в институт держал еврейский юноша блестящих способностей. Экзаменаторы прилагали все старания, чтобы «срезать» его (это самый простой способ отказать в приеме), но у них ничего не вышло. Пораженный знаниями юноши, председатель приемной комиссии решил, в виде исключения, его принять. Когда весть о «самоуправстве» председателя приемной комиссии дошла до директора, он был взбешен и приказал юношу не принимать – под любым предлогом. Все тот же председатель приемной комиссии (точнее, заместитель, потому что председателем по положению всегда является директор) робко попытался уговорить Ямпольского. Он сказал, что ведь это всего один человек, ничего страшного. Директор ответил ему фразой, получившей известность во всем городе: – Если не хочешь, чтобы у тебя завелись клопы, смотри, как бы один клоп не появился!

Руководитель учреждения или предприятия может, таким образом, увеличивать или уменьшать количество евреев-подчиненных. Но в первом случае он всегда рискует попасть под подозрение в «пособничестве» евреям или под партийную критику; во втором случае он не рискует решительно ничем. Играют тут роль и, так сказать, пределы наполнения: никто никогда не упрекнет руководителя, если у него в учреждении евреев нет вообще, но ему устроят суровый разнос или даже снимут с работы, если случайно окажется 25-30 процентов. Как говорится, принимай-принимай, да знай же меру! «Перебор» (так на жаргоне кадровиков называется повышенный процент евреев) карается очень строго.

Такое положение существует третий десяток лет, к нему привыкли, насколько можно привыкнуть к дискриминации, и оно теперь имеет очень любопытные психологические последствия.

Например, евреи, независимо от места работы, стараются трудиться изо всех сил. Они очень дорожат местами, понимают, что любое упущение в работе, которое пройдет незамеченным у русского, может для еврея обернуться увольнением. Словом, нет в СССР более усердных и преданных делу тружеников. А это отнюдь не приводит в восторг их коллег – особенно если начальство обращает внимание на хорошую работу еврея и, как принято в советском обществе, призывает остальных «подтягиваться до его уровня». Отсюда возникает и зависть и порой ненависть: «Что этому еврею надо, почему он лезет из кожи вон? Не могут эти евреи работать как все, обязательно им надо выделяться. Поневоле станешь антисемитом!» С другой стороны, большие и малые руководители в России втихомолку очень ценят это еврейское вынужденное старание. Если ситуация позволяет, они стремятся обзавестись заместителями еврейской национальности. С таким заместителем начальник чувствует себя легко: можно, не стесняясь, переложить на его плечи всю работу. Человек будет только доволен своей «незаменимостью» как гарантией того, что он не потеряет эту предельно высокую для него должность. По этой причине в России, где почти нет евреев-начальников, так много евреев-заместителей.

Еще одна психологическая особенность – мне неприятно и тяжело о ней говорить, но ничего не поделаешь. Если еврей занимает руководящую должность, и от него зависит прием на работу, то он, как правило, старается брать поменьше своих соплеменников или не брать их совсем. Он, как огня, боится обвинения в «национальном протекционизме» – это обвинение всегда готово у русских антисемитов, а оно считается тяжелым и даже политическим. Более того, евреи, уже работающие в данном учреждении, косо смотрят на новичков своей национальности – ведь они увеличивают процент сотрудников-евреев, появляется угроза «перебора», дается пища для антисемитских разговоров и так далее.

Существует в России порода «просвещенных» антисемитов – по-моему, это самые невыносимые представители человечества. Они порой не прочь завести с евреем «разговор начистоту», чтобы доказать ему необходимость некоторых ограничений для этой национальности или обосновать «стихийный», «народный» антисемитизм. Вот что говорил мне однажды разоткровенничавшийся Василий Федченко, редактор моей книги в издательстве «Молодая Гвардия», секретарь партийного комитета этого издательства: – Леонид Владимирович, давайте поговорим откровенно. Вы меня, надеюсь, антисемитом не считаете? Отлично. Если бы я им был, я бы не заводил этого разговора с вами. Попробуйте на минуту отвлечься от того, что вы еврей, и рассудить по справедливости. Сколько евреев живет в нашей стране? Два с лишним миллиона, примем для простоты, что они составляют ровно один процент населения. А сколько евреев у вас в редакции? Четверо из пятнадцати – это больше двадцати процентов. В высших учебных заведениях Москвы их, в среднем, больше пяти процентов. Выходит, что в процентном отношении их больше, чем русских. Почему же, я вас спрашиваю, они оттирают плечами русских ребят с порога университета? И за что в таком случае русским ребятам, не попавшим в университет по милости евреев, любить этих своих конкурентов? Не лучше ли будет сказать, что антисемитизм, который вы справедливо проклинаете, поддерживается самими евреями? Вот ведь, дорогой, что получается, если трезво смотреть на вещи!

Он увлекся, раскраснелся, на его губах играла улыбочка. Я подумал, что надо его остановить, а то он понесет совсем страшное и придется идти на скандал, давать ему по физиономии. Это мне отнюдь не улыбалось – хотя бы потому, что вся вина за скандал свалится на меня, будут тяжелые неприятности, и никто не примет во внимание мои еврейские эмоции. Поэтому я хладнокровно сказал: – Давайте, как вы говорите, по справедливости. Чтобы исправить положение, надо установить процентную норму приема евреев в высшие учебные заведения. Один процент. Так?

Не подозревая подвоха, Федченко ответил: – Ну, почему же один процент? В Москве живет много евреев, я бы установил два. Повторяю, я не антисемит.

– Хорошо, Василий Алексеевич. А царские чиновники, ведавшие просвещением до революции, – они ведь были антисемитами, не так ли?

Федченко пожал плечами.

– Н-ну, по официальной политике, насколько нам известно из истории, – да, были.

– Так вот, они установили норму в три процента. Но если вы добьетесь, как влиятельный в партии человек, чтобы повсеместно принимали в институты хоть один процент, то еврейские, как вы выражаетесь, «ребята» будут вам по гроб жизни благодарны, потому что им откроется путь в высшие учебные заведения, куда сегодня их вообще не берут. Похлопочете, Василий Алексеевич?

Я намеренно использовал в разговоре примитивные доводы – более тонкие антирасистские соображения он бы не понял и не принял. А эти подействовали – Федченко быстренько сменил тему и впредь «откровенных разговоров о справедливости» со мною не заводил.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 ]

предыдущая                     целиком                     следующая