09 Dec 2016 Fri 12:37 - Москва Торонто - 09 Dec 2016 Fri 05:37   

– Доминик! Ты вообще никогда не была влюблена? Даже самую малость?

– Нет, не была. Я действительно хотела влюбиться в тебя. Думаю, это было бы удобно. С тобой у меня совсем не было бы забот. Но, видишь ли, я ничего не чувствую. Мне все равно – ты, Альва Скаррет или Лусиус Хейер.

Он встал. Не желая смотреть на нее, он подошел к окну и стал пристально вглядываться в него, сжав руки за спиной. Он позабыл о своей страсти и о ее красоте, но вспомнил теперь, что она – дочь Франкона.

– Доминик, ты выйдешь за меня замуж?

Он знал, что должен сказать это сейчас. Если он позволит себе подумать о ней, он никогда этого не скажет; его чувства к ней больше не имели значения, он не мог допустить, чтобы они стали преградой между ним и его будущим. А его чувства к ней начали переплавляться в ненависть.

– Ты шутишь? – спросила она.

Он повернулся к ней и заговорил быстро и легко – теперь он лгал и поэтому был так в себе уверен, что слова давались без всякого груда:

– Я люблю тебя, Доминик. Я без ума от тебя. Дай мне шанс. Почему бы и нет, если у тебя нет больше никого? Ты научишься любить меня, потому что я понимаю тебя. Я буду терпелив. Я сделаю тебя счастливой.

Она неожиданно вздрогнула, а затем рассмеялась. Она смеялась просто и самозабвенно; он видел, как колышутся бледные очертания ее платья. Она поднялась, откинув назад голову, подобно натянутой струне, дрожание которой ослепляло его – и оскорбляло, потому что ее смех не был едким или дразнящим. Это был обыкновенный веселый смех.

Потом смех прекратился. Она стояла и смотрела на него. Затем серьезно сказала:

– Питер, если я когда-нибудь захочу наказать себя за что-нибудь ужасное, если я захочу наказать себя самым страшным наказанием, я выйду за тебя замуж. – И добавила: – Считай это обещанием.

– Я буду ждать. И мне все равно, какую ты выберешь причину. Она весело улыбалась. Он всегда боялся этой холодной веселой улыбки.

– Знаешь, Питер, на самом деле ты вовсе не обязан этого делать. В любом случае ты получишь партнерство в фирме. И мы останемся добрыми друзьями. А теперь тебе пора уходить. Не забудь, в среду ты ведешь меня на выставку лошадей. Я обожаю выставки лошадей. Спокойной ночи, Питер.

Он оставил ее и пошел домой. Стояла теплая весенняя ночь. Он был взбешен. Если бы в этот момент ему предложили в безраздельное владение фирму «Франкон и Хейер» с условием, что он женится на Доминик, он отказался бы. А еще он знал, ненавидя себя, что, если ему предложат это завтра утром, он не откажется.

XV

Это был страх. Китингу казалось, что такое ощущают в ночных кошмарах, только при кошмарах человек просыпается, когда становится совсем уж невыносимо. Он же не мог ни проснуться, ни далее выносить этот ужас. Страх, порочный, непристойный страх поражения копился целыми днями, неделями и теперь обрушился на него. Он проиграет конкурс, без всякого сомнения, проиграет – и эта уверенность нарастала с каждым днем ожидания. Он не мог работать, вздрагивал, когда к нему обращались, не мог заснуть ночью.

Он шел по направлению к дому Лусиуса Хейера, стараясь не замечать лица людей, мимо которых проходил. Но не замечать он не мог. Он привык смотреть на людей, и те тоже смотрели на него, как обычно. Ему хотелось крикнуть им, чтобы они отвернулись, оставили его в покое. Они глазеют на него, потому что он обречен на провал, и они об этом знают, – так думалось Китингу.

Он направлялся к дому Хейера, чтобы спасти себя от надвигающейся катастрофы, спасти единственным способом, который еще оставался в его распоряжении. Если он проиграет этот конкурс (а он не сомневался, что проиграет), Франкон будет неприятно удивлен и разочарован. В таком случае, если Хейер умрет (а умереть он может в любой момент), у Франкона, только что пережившего по вине Китинга горькое публичное унижение, появятся сомнения, брать ли Китинга в партнеры. А если у Франкона появятся сомнения, то игра будет проиграна. Ведь подобной возможности ждут и многие другие: Беннет, которого Китинг так и не сумел выжить из бюро; Клод Штенгель, который процветал и уже обратился к Франкону с предложением выкупить долю Хейера. Китингу рассчитывать было не на что, кроме веры в него Франкона, а это был капитал весьма ненадежный. Как только на место Хейера придет другой партнер, всем видам Китинга на будущее придет конец. Он слишком близко подошел к цели и промахнулся. Такого не прощают никогда.

Бессонными ночами оформилось четкое и окончательное решение – он должен закрыть этот вопрос раз и навсегда. Он должен воспользоваться беспочвенными надеждами Франкона, пока еще не объявлен победитель конкурса. Ему нужно заставить Хейера уйти и самому сесть на его место. У него оставалось всего несколько дней.

Он вспомнил, что говорил Франкон о характере Хейера. Он просмотрел папки в кабинете Хейера и нашел то, что надеялся найти. Это было письмо от подрядчика, написанное пятнадцать лет назад. В нем просто констатировалось, что подрядчик прилагает к письму чек на двадцать тысяч долларов на имя мистера Хейера. Китинг просмотрел документацию на здание, о котором шла речь. Действительно, оказалось, что строительство обошлось дороже, чем следовало бы. Как раз в том году Хейер начал собирать свою знаменитую коллекцию фарфора.

Хейер был в своем домашнем кабинете один. Это была маленькая темная комната, воздух в ней казался спертым, словно она годами не проветривалась. Темные панели красного дерева, гобелены, бесценная старинная мебель – все содержалось в безукоризненной чистоте, но все же в кабинете почему-то пахло нищетой и гнилью. На маленьком столике в углу горела одинокая лампа, освещая пять нежных драгоценных чашечек старинного фарфора. Хейер сидел, ссутулившись, и изучал чашечки в тусклом свете, с выражением какой-то бессмысленной радости на лице. Он слегка вздрогнул, когда его старый слуга ввел Китинга. Хейер удивленно моргнул, но пригласил Китинга присесть.

Услышав первые звуки собственного голоса, Китинг понял, что страх, который он испытывал на пути сюда, покинул его. Голос его был холоден и ровен. «Тим Дейвис, – подумал он, – Клод Штенгель. Теперь надо убрать с дороги еще одного».

Он объяснил, что ему надо. Все было изложено в одном сжатом, лаконичном, законченном абзаце, идеальном, как чисто ограненный драгоценный камень.

– И следовательно, если вы завтра утром не сообщите Франкону о своей отставке, – закончил он, держа письмо двумя пальцами за уголок, – вот это будет направлено в гильдию архитекторов.

Он ждал. Хейер сидел неподвижно, выкатив бесцветные, ничего не выражающие глаза. Рот его сложился в идеальную окружность. Китинг вздрогнул – ему показалось, что он разговаривает с идиотом.

Потом Хейер зашевелил губами. На фоне нижних зубов показался бледно-розовый язык.

– Но я не хочу в отставку, – сказал он простодушно, чуть прихныкивая.

– Вам придется уйти в отставку.

– Я не хочу. И не собираюсь. Я знаменитый архитектор. Я всегда был знаменитым архитектором. Я не хочу, чтобы ко мне приставали. Все хотят, чтобы я ушел в отставку. Я расскажу вам один секрет. – Он наклонился к Китингу и с хитрым видом прошептал: – Вы, может быть, не знаете, но я-то точно знаю, меня ему не обмануть. Гай хочет моей отставки. Он думает, что может меня перехитрить, но я его насквозь вижу. Так что здесь Гай просчитался. – Он тихо захихикал.

– Мне кажется, вы меня не поняли. Это вы понимаете? – Китинг всунул письмо в наполовину согнутые пальцы Хейера.

Он смотрел, как тоненький листочек дрожит в руке Хейера. Потом письмо упало на стол, и Хейер безнадежно попытался зацепить его, как крючком, парализованными пальца ми левой руки. Хейер сглотнул и произнес:

– Вы не можете отправить это в гильдию. Тогда меня лишат лицензии.

– Конечно, – сказал Китинг. – Лишат.

– И об этом напишут в газетах.

– Во всех.

– Вы не можете так поступить.

– Могу. Если вы не подадите в отставку.

Плечи Хейера опустились до края стола. Голова его оставалась над столом, робко и нерешительно, словно тоже намереваясь исчезнуть из виду.

– Не делайте этого, пожалуйста, не надо, – бормотал Хейер на одной плаксивой ноте без всяких пауз. – Вы хороший мальчик, вы такой хороший мальчик, вы же не поступите так со мной?

На столе желтым квадратом лежало письмо. Беспомощная левая рука Хейера тянулась к нему, медленно наползая от края стола. Китинг наклонился и вырвал письмо из-под руки Хейера.

Хейер посмотрел на него, открыв рот, склонив голову набок. Он смотрел так, будто ожидал, что Китинг сейчас его ударит. Его омерзительный молящий взгляд говорил, что он стерпит этот удар.

– Пожалуйста, – прошептал Хейер. – Не надо делать этого, ну пожалуйста. Я неважно себя чувствую. Я ведь никогда вас не обижал. Я даже помню, что когда-то, кажется, сделал для вас что-то очень хорошее.

– Что? – отрезал Китинг. – Что вы мне сделали такого хорошего?

– Вы ведь Питер Китинг… Питер Китинг… Я действительно кое-что для вас сделал… Вы тот самый юноша, в которого так верит Гай Франкон. Не доверяйте Гаю. Я ему не доверяю. Но вы мне нравитесь. Когда-нибудь мы сделаем из вас проектировщика. – После этих слов рот его остался открытым. С края рта стекала тонкая струйка слюны. – Пожалуйста, не надо…

Глаза Китинга засверкали от презрения. Отвращение толкало его на более решительные действия. Ему надо было сделать эту сцену еще более мерзкой, потому что он не мог больше выносить этого.

– Вас разоблачат публично, – произнес Китинг громовым голосом. – Вас разоблачат как взяточника. Люди будут указывать на вас пальцами. Ваши портреты опубликуют в газетах. Владельцы дома подадут на вас в суд. Вы попадете за решетку.

Хейер ничего не сказал. Он не шевелился. Китинг услышал, как на столе вдруг зазвенели чашечки. Он не мог видеть, как трясется тело Хейера. В тишине комнаты раздавался лишь легкий стеклянный звон, как будто чашечки тряслись сами по себе.

– Убирайтесь! – сказал Китинг, повышая голос, чтобы не слышать этого звука. – Убирайтесь из фирмы вон! Зачем вы хотите остаться? Вы ничтожество! Вы всегда были ничтожеством.

Желтое лицо на краю стола приоткрыло рот, издавая влажный булькающий звук, похожий на стон.

Китинг сидел свободно, чуть наклонившись вперед, раздвинув колени и опершись локтем на одно из них. Рука его свисала вниз, в ней болталось письмо.

– Я… – У Хейера перехватило дыхание. – Я…

– Молчите! Вам нечего сказать. Только да или нет. Думайте, и побыстрее. Я тут с вами препираться не намерен.

Хейер перестал дрожать. На его лицо по диагонали упала тень.

Китинг видел один немигающий глаз, половину открытого рта. Через эту дыру в полулицо втекал мрак, придавая ему ужасное выражение.

– Отвечайте! – завопил внезапно перепугавшийся Китинг. – Почему вы мне не отвечаете?

Полулицо покачнулось, и Китинг увидел, как голова рухнула вперед. Она упала на стол, продолжила свое движение и рухнула на пол, как отрубленная. За ней упали две чашки, тихо разбившись на ковре. Первым чувством Китинга было облегчение от того, что за головой последовало тело, которое неловкой и неподвижной грудой лежало теперь на полу. Не раздалось ни звука – только приглушенный музыкальный звон бьющегося фарфора.

«Он страшно разозлится», – подумал Китинг, глядя вниз на разбитые чашки. Он вскочил, опустился на колени, принялся без всякой надобности собирать осколки, поскольку сам видел, что склеить ничего не удастся. Он сознавал, что одновременно думает о том, что это было оно, то самое, второй удар, которого все ожидали, и о том, что ему, Китингу, надо немедленно что-то предпринять, но на самом деле все в порядке – ведь теперь Хейер обязательно уйдет в отставку.

Потом он на коленях приблизился к телу Хейера. Он еще подумал – почему он не хочет дотрагиваться до Хейера?

– Мистер Хейер! – окликнул он тихим, исполненным уважения голосом. Осторожно приподнял голову Хейера. И выронил ее. Звука падения он не услышал. Он услышал лишь собственную икоту, поднимавшуюся в горле. Хейер был мертв.

Он сидел возле тела, упираясь ягодицами в пятки, вытянув руки на коленях, и смотрел прямо перед собой. Взгляд его остановился на складках дверных портьер. Он задумался: серый налет на портьерах – это пыль или ворс бархата? Бархат ли это вообще? Насколько вышли из моды дверные портьеры? Потом он почувствовал, что трясется. К горлу подступила тошнота. Он поднялся, прошел по комнате и рывком распахнул дверь, потому что вспомнил, что где-то ведь есть и остальная часть квартиры, а в ней – слуга. Он начал звать его, стараясь кричать погромче.

Китинг пришел в бюро как обычно. Он отвечал на вопросы, объяснял, что в тот день Хейер пригласил его к себе после ужина, желая обсудить с ним вопрос о своей отставке. Никто в рассказе Китинга не усомнился, да никто, как он сам понимал, и не мог бы усомниться. Конец Хейера пришел именно так, как все и ожидали. Франкон ничего, кроме облегчения, не испытал.

– Мы знали, что рано или поздно это случится, – сказал он. – Так стоит ли сожалеть о том, что он избавил себя и всех нас от затяжной агонии?

Китинг держался спокойнее, чем когда-либо за последние недели. Это было спокойствие полного оцепенения. Навязчивая, монотонная мысль преследовала его повсюду – на работе, дома, ночью в постели: «Я убийца… ну, почти убийца… почти убийца…» Он знал, что это не было несчастным случаем, его действия были рассчитаны на то, чтобы вызвать у Хейера потрясение и ужас. Он рассчитывал на этот второй удар, после которого Хейер окажется в больнице до конца своих дней. Но разве он ожидал только этого? Разве он не знал, что еще может означать второй удар? Он рассчитывал и на это? Китинг постарался припомнить. Он очень хотел припомнить, очень. Он ничего не чувствовал. Так или иначе, он ожидал, что не будет чувствовать ничего. Но ему хотелось знать наверняка. Он не замечал, что происходит вокруг него в бюро. Он совсем забыл, что у него осталось очень немного времени, чтобы заключить с Франконом договор о партнерстве.

Через несколько дней после смерти Хейера Франкон вызвал его в кабинет.

– Садись, Питер, – сказал он с улыбкой более лучезарной, чем обычно. – Что ж, малыш, у меня для тебя есть хорошие новости. Утром прочли завещание Лусиуса. Знаешь, у него ведь не осталось родственников. Признаюсь, я не ожидал, я недооценил его, но оказывается, и он при случае был способен на широкий жест. Он завещал все тебе… Душевно, не правда ли? Теперь тебе не придется беспокоиться об учредительском взносе, когда мы займемся… Что такое, Питер?.. Питер, мальчик мой, тебе плохо?..

Китинг уронил голову на руку, лежащую на столе. Он не мог допустить, чтобы Франкон видел сейчас его лицо. Его сейчас вырвет. Вырвет потому, что при всем ужасе ситуации он поймал себя на мысли: а сколько же все-таки ему оставил Хейер?..

Завещание было составлено пять лет назад. Вероятно, под влиянием минутного приступа симпатии к единственному человеку в бюро, который отнесся к Хейеру с расположением. Возможно, это был жест, направленный против партнера. Завещание было составлено и забыто. Наследство включало в себя двести тысяч долларов, а также пай Хейера в фирме и его коллекцию фарфора.

В тот день Китинг рано ушел со службы и не стал выслушивать поздравлений. Он отправился домой, рассказал матери о новостях, оставил ее переживать восторги в гостиной, а сам заперся в спальне. Перед ужином он ушел из дома, не сказав ни слова. В этот вечер он ничего не ел, но много пил в своем любимом баре. Опьянение принесло беспощадную ясность сознания. Он клевал носом над стаканом, но рассудок его был ясен. Китинг испытывал нечто похожее на просветление. Он внушал себе, что терзаться незачем. Он сделал то, что на его месте сделал бы любой. Кэтрин сказала, что он эгоистичен. А кто же не эгоист? Быть эгоистом некрасиво, но не один же он такой. Просто ему повезло больше других. Повезло, потому что он лучше других. Он чувствовал себя прекрасно. Оставалось только надеяться, что бесполезные вопросы и сомнения больше не станут одолевать его. «Каждый за себя», – пробубнил он и заснул, уронив голову на стол.

Ненужные вопросы его больше не одолевали. В последующие дни у него просто не было на них времени. Он выиграл конкурс на «Самое Прекрасное Здание в Мире».

Питер Китинг знал, что это будет триумф, но того, что произошло, он не ожидал. Он мечтал о победном звуке труб, но целого симфонического оркестра не предвидел.

Все началось с тоненького телефонного звонка с объявлением имен победителей. Тут же в бюро оглушительно зазвенели все телефоны. Звонки как бы вырывались прямо из-под пальцев телефонистки, которая едва успевала управляться с коммутатором. Звонили редакторы всех городских газет, все знаменитые архитекторы. Сыпались вопросы, требования дать интервью, поздравления. Затем из лифтов в двери служебных помещений выплеснулся поток – послания, телеграммы, люди, которых Китинг знал, люди, которых он никогда раньше не видел. Секретарша совсем обезумела, не знала, кого впускать, кого не впускать, а Китинг все пожимал руки – бесконечную вереницу рук, похожую на машину, влажные и мягкие зубцы которой соприкасались с его пальцами. Он не понимал, что говорит во время первого интервью в кабинете Франкона, забитом людьми и камерами. Франкон широко распахнул дверцы своего кабинетного бара. Всем посетителям он, захлебываясь от восторга, говорил, что здание «Космо-Злотника» создано исключительно Питером Китингом. Франкон не имел ничего против. В приливе восторга он сделался великодушен. А кроме того, получалась хорошая реклама.

Реклама получилась даже лучше, чем рассчитывал Франкон. Со страниц газет на страну глядело лицо Питера Китинга – красивое, здоровое, улыбающееся лицо с сияющими глазами и темными кудрями. Под фотографиями шли колонки текстов – о бедности, борьбе, стремлениях и упорном труде, получившем, наконец, заслуженную награду; о вере матери, которая пожертвовала всем ради успеха своего мальчика; о «золушке архитектуры».

Фирма «Космо-Злотник» осталась довольна. Они не думали, что архитекторы-лауреаты могут к тому же быть молодыми, красивыми и бедными… ну, скажем, бедными в недалеком прошлом. Они открыли юного гения. «Космо-Злотник» обожала юных гениев. Мистер Злотник и сам был из их числа – ему ведь было всего сорок три.

Эскизы Китинга, изображавшие «самый прекрасный небоскреб в мире», были воспроизведены в газетах над выдержками из текста поздравительной грамоты, врученной победителю: «…за замечательное мастерство и простоту проекта… за четкую и строгую функциональность… за изобретательную экономию пространства… за мастерское сочетание современности с традициями Великого Искусства… фирме «Франкон и Хейер» и лично Питеру Китингу…»

Китинг замелькал в кинохронике – он пожимал руки мистеру Щупу и мистеру Злотнику, а в титрах излагалось мнение этих двух джентльменов о новом здании. На киноэкране Китинг пожимал руку мисс Милашке Уильямс, а в субтитрах излагалось его мнение о ее последнем фильме. Он появлялся на архитектурных и кинобанкетах на почетном месте. Ему приходилось выступать с речами, причем он нередко забывал, об архитектуре ему следует говорить или о кинематографе. Он появлялся в архитектурных клубах и клубах поклонников кино. «Космо-Злотник» выпустила фотомонтаж, изображающий Китинга на фоне его здания. Фотографию можно было приобрести, направив в фирму конверт с маркой и обратным адресом и вложив в него двадцать пять центов. Каждый вечер в течение недели Китинг собственной персоной появлялся на сцене кинозала «Космо» во время премьерного показа последнего шоу «Космо-Злотник». Он раскланивался в огнях рампы, стройный и изящный в черном смокинге, и минуты две говорил о важности архитектуры. Он председательствовал в жюри на конкурсе красоты в Атлантик-Сити, победительницу которого ждала кинопроба в «Космо-Злотник». Его фотографию вместе со знаменитым боксером опубликовали под заголовком «Победители». Был изготовлен макет его здания, который отправился в турне по всей Америке вместе с фотографиями лучших из прочих представленных проектов. Выставки проходили в фойе всех кинотеатров, принадлежащих «Космо-Злотник».

Вначале миссис Китинг разрыдалась, крепко прижала к себе Питера и с придыханиями пролепетала, что поверить в это не может. Отвечая на вопросы о своем Питти, она запиналась и с неловкостью и робостью позировала перед фотокамерами. Потом она привыкла. Пожимая плечами, она сказала Питеру, что он, конечно, победил, но изумляться тут нечему. Никто другой и не мог победить. В разговорах с репортерами у нее выработался бодрый, чуть презрительный тон. Ее явно раздражало, когда она не попадала на фотографии вместе со своим драгоценным Питти. Она купила себе норковую шубу.

Китинг позволил себе просто плыть по течению. Ему нужны были люди и создаваемый вокруг него шум. Когда он стоял на возвышении, глядя на море лиц, у него не возникало ни вопросов, ни сомнений. Воздух был густой, спертый, насыщенный лишь одним компонентом – обожанием. Для всего прочего попросту не оставалось места. Китинг был велик – велик пропорционально количеству людей, которые верили в его величие. Китинг был прав – прав пропорционально количеству людей, которые верили в его правоту. Он смотрел на лица, на глаза. Он видел, как заново рождается в этих глазах, словно вновь наделявших его даром жизни. Вот он – Питер Китинг; его тело – это отражение его собственного отражения в зрачках поклонников.

Однажды вечером он выкроил время и провел с Кэтрин два часа. Он держал ее в объятиях, она восторженно шептала ему на ухо блистательные планы их совместного будущего. Он смотрел на нее с удовольствием, не слыша ее слов. Он думал о том, как смотрелась бы их фотография в такой позе и в скольких газетах ее можно было бы опубликовать одновременно.

Один раз он встретился с Доминик. Она уезжала из города на лето. Доминик его разочаровала. Она вполне вежливо его поздравила, но смотрела на него так, как смотрела всегда, будто ничего не случилось. Из всех публикаций, посвященных архитектуре, только в ее колонке ни слова не говорилось ни о конкурсе «Космо-Злотник», ни о его победителе.

– Я уезжаю в Коннектикут, – сказала она. – У отца там дом, я поживу в нем летом. Он предоставляет дом в мое полное распоряжение. Нет, Питер, в гости ко мне нельзя. Ни разу. Я ведь для того и еду туда, чтобы никого не видеть.

Он был разочарован, но это не испортило его триумфальных дней. Он больше не боялся Доминик. Он испытывал уверенность, что сумеет заставить ее изменить свое отношение, что перемену в ней он увидит, когда она вернется осенью.

Но одно все-таки портило его триумф – не часто и не слишком заметно. Ему никогда не надоедало слушать, что говорят лично о нем, но ему не нравилось, когда слишком много говорили о его здании. И когда ему приходилось это выслушивать, он не возражал против комментариев о «мастерском сочетании современности и традиции». Но когда речь заходила о планировке – а случалось это нередко, – когда он слышал о «гениальной простоте… четкой и жесткой функциональности… изобретательной экономии пространства», когда он слышал это и думал о… Нет, не думал. В мозгу его не было слов. Он не допускал их туда. Было только тяжелое, мрачное чувство – и имя.

В течение двух недель после присуждения премии он усиленно вытеснял такие мысли из сознания как нечто не заслуживающее внимания, нечто, что нужно было похоронить, как он похоронил свое скромное, исполненное сомнений прошлое. Всю зиму он хранил свои чертежи, перечеркнутые карандашными линиями, выведенными чужой рукой. В вечер получения награды он первым делом сжег их.

Но неприятные мысли не покидали его. Потом он сообразил, что в них заключена не просто некая туманная угроза, но и реальная опасность. И он утратил страх. Он умел справляться с реальными опасностями. Он мог легко от них избавиться. Облегченно усмехнувшись, он позвонил в бюро Рорка и договорился о встрече.

На эту встречу он отправился без колебаний. Впервые в жизни он почувствовал себя полностью избавленным от той непонятной неловкости, которую испытывал в присутствии Рорка и которой никак не мог найти объяснение. Теперь он чувствовал себя в безопасности. Он покончил с Говардом Рорком.

Рорк сидел за столом в кабинете и ждал. Утром один раз позвонили – но звонил Питер Китинг, который просил о встрече. Теперь он уже забыл, что придет Китинг. Он ждал звонка. За последние несколько недель у него выработалась зависимость от телефона. Он должен быть в любую минуту готов услышать о судьбе своих эскизов для банка «Метрополитен».

Он давно задолжал за помещение. И за комнату, в которой жил. Комната его не волновала, он мог попросить домовладельца подождать. До сих пор тот ждал. Если он перестанет ждать, никаких существенных изменений не произойдет. Но бюро – совершенно иное дело. Он сказал сборщику арендной платы, что придется немного подождать. Он не просил отсрочки, а просто и без обиняков сказал, что задержится с платой. Как сказать об этом по-другому, он просто не знал. Но само осознание того, что ему нужна эта поблажка от сборщика, породило в нем ощущение, что он клянчит, как нищий. Это была настоящая пытка. «Ладно, – подумал он. – Пытка так пытка. И что с того?»

За телефон он задолжал за два месяца. Он получил последнее предупреждение. Через несколько дней телефон отключат. Ему оставалось только ждать. За несколько дней может произойти многое.

Ответ из правления банка, который давно уже обещал ему Вейдлер, откладывался с недели на неделю. Правление не могло прийти к единому мнению. Были противники, были и убежденные сторонники. Проходили многочисленные совещания. Вейдлер красноречиво отмалчивался, но Рорк и сам о многом догадывался. Наступили дни тишины. Тишины в бюро. Тишины во всем городе. Тишины в самом Рорке. Он ждал.

Он сидел, навалившись на стол, уронив голову на руки, пальцы лежали на телефонной полочке. Мелькала смутная мысль, что не надо бы так сидеть. Но он очень устал. Он подумал, что надо бы убрать руку от телефона, но не шевельнулся. Да, он зависит от телефона. Он может встать и разбить аппарат вдребезги, но зависимость не исчезнет. Он будет зависеть от телефона каждым своим вздохом, каждой клеточкой. Его пальцы неподвижно лежали на полочке. Телефон; и еще письма. Он лгал себе еще и по поводу писем. Лгал, с трудом заставляя себя не вскакивать, когда через щелочку в двери падало редкое письмо, не бежать хватать его, а ждать, стоять, глядя на белый конверт на полу, потом медленно подойти к нему и поднять. Щелочка в двери и телефон – больше для него ничего в мире не оставалось.

Подумав об этом, он поднял голову и посмотрел на дверь, в самый низ. Ничего не было. Начинался вечер, наверное, до завтра почту разносить уже не будут. Он поднял руку и хотел взглянуть на часы. Но часы были заложены. Он повернулся к окну. Можно было разглядеть часы на далекой башне. Была половина пятого. Сегодня писем уже не будет.

Он увидел, что рука его подняла телефонную трубку, а пальцы набирают номер.

– Нет, еще нет, – пояснил в трубке голос Вейдлера. – Это совещание у нас было запланировано на вчера, но пришлось отложить… Я вцепился в них как бульдог… Могу лишь обещать вам, что завтра будет определенный ответ. Почти обещать. Если не завтра, то придется переждать выходные, но в понедельник ответ будет точно… Вы проявили ангельское терпение, мистер Рорк. Мы очень вам благодарны.

Рорк бросил трубку и закрыл глаза. Он решил дать себе отдохнуть и ни о чем не думать несколько минут, прежде чем начать вспоминать, какого числа пришло извещение об отключении телефона и как ему протянуть до понедельника.

– Привет, Говард, – сказал Питер Китинг.

Он открыл глаза. Китинг вошел в кабинет и, улыбаясь, стоял перед ним. На нем было легкое бежевое весеннее пальто нараспашку, концы пояса висели по бокам, как ручки от сумки. В петлице красовался василек. Он стоял, широко расставив ноги, упершись кулаками в бедра, сдвинув шляпу на затылок. Его черные кудри так ярко и свежо выделялись над бледным лбом, что возникало ощущение, что на них, как на васильке, выступают капли росы.

– Привет, Питер, – сказал Рорк.

Китинг удобно уселся, снял шляпу, бросил ее посередине стола и с легким шлепком опустил ладони на колени.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 ]

предыдущая                     целиком                     следующая