06 Dec 2016 Tue 08:45 - Москва Торонто - 06 Dec 2016 Tue 01:45   

– Вы хотите сказать, что видели мои работы и они вам понравились, вам… одному… самому, без подсказок со стороны; никто вам не внушал, что они должны вам понравиться и почему. И вы решили, что я вам подойду по одной только этой причине, ничего больше не зная обо мне и не желая знать… только потому, что это мои работы и вы в них нашли нечто, что вам нравится. И поэтому-то вы решаете нанять меня, разыскиваете по всему городу, находите, выслушиваете оскорбления – все ради того, что вы усмотрели в моих работах, ради чего-то в них, что придало мне такую значимость в ваших глазах, что вы почувствовали: мне без него не обойтись, он мне нужен. Вы это хотите сказать? Это имеете в виду?

– Именно это, – сказал Рорк.

Глаза Мэллори округлились, на них страшно было смотреть. Он тряс головой и повторял, будто утешая себя, одно короткое, простое слово – «нет».

Он еще больше наклонился вперед. Голос его, умирая, молил:

– Послушайте, мистер Рорк. Обещаю не держать на вас зла. Мне просто надо знать. Хорошо, я вижу, что вы настроились заполучить меня, и вы знаете, что получите меня на любых условиях, нет нужды подписывать миллионный контракт, достаточно посмотреть на эту комнату, и вам ясно: я ваш со всеми потрохами. Тогда почему бы вам не сказать мне правду? Для вас это ничего не изменит, а для меня это очень важно.

– Что очень важно для вас?

– Чтобы я не… чтобы не… Послушайте. Я не думал, что кому-нибудь когда-нибудь понадоблюсь. Но вам я понадобился. Хорошо. Согласен еще раз пройти через все. Только теперь я не хочу думать, что работаю на кого-то, кому нравится моя работа. Вот на такое я больше не согласен. Мне будет лучше, если вы мне скажете… Спокойнее будет. Зачем вам разыгрывать передо мной спектакль? Я ничто. Я не стану хуже думать о вас, если вас это волнует. Неужели вы не понимаете, что благородней, порядочней сказать правду. Тогда все будет просто и честно. Я буду больше уважать вас. Нет, правда.

– Что с тобой, малыш? Что они сделали с тобой? Почему ты говоришь такое?

– Потому что… – Мэллори внезапно взревел, потом у него перехватило горло, голова опустилась, и закончил он равнодушным шепотом: – Потому что я провел два года, – он вялым движением очертил комнату, – вот как я провел два года, приучая себя к мысли, что всего, что вы сейчас говорите обо мне, не существует…

Рорк подошел к нему, поднял его подбородок, вздернув одним движением, и сказал:

– Какой же ты дурачок! Ты не имеешь права переживать из-за того, что я думаю о твоих работах, кто я такой и зачем пришел. Ты слишком талантлив, чтобы страдать от таких мелочей. И если все же хочешь знать мое мнение, лучшего скульптора, чем ты, у нас нет. Я так думаю, потому что твои статуи изображают человека не таким, каков он есть, но таким, каким он мог бы и должен быть. Потому что ты вышел из круга вероятного и позволил увидеть возможное – ставшее возможным благодаря тебе. Потому что в твоих работах меньше, чем у кого-либо, презрения к человечеству. Тебе присуще великое уважение к человеку. Твои статуи воплощают героическое в человеке. Так что я пришел не для того, чтобы сделать тебе одолжение, и не потому, что пожалел тебя, не потому, что ты крайне нуждаешься в работе. Меня привела к тебе простая корыстная цель, та же, что заставляет человека искать самую чистую пищу, какую можно найти. Ведь это закон выживания – не правда ли? – искать лучшее. Я пришел не ради тебя. Ради себя.

Мэллори рванулся прочь от него, рухнул лицом на постель, вытянул перед собой руки, сжал кулаки и закрыл ими голову. Тонкая ткань рубашки затрепетала у него на спине – он рыдал. Кисти рук извернулись и погрузились в подушку. Рорк видел, что перед ним человек, никогда ранее не рыдавший. Он присел на край кровати и все никак не мог оторвать взгляда от скрученных запястий, хотя вид их был невыносимо тяжел.

Через некоторое время Мэллори поднял голову. Он посмотрел на Рорка и увидел самое спокойное и доброе из лиц – лицо без намека на жалость. Это не было лицо человека, которому агония другого доставляет тайное наслаждение, которому приятен вид нищего, нуждающегося в сострадании; это не была маска жадной души, питающейся унижениями ближнего. Лицо Рорка выглядело усталым, кожа на висках натянулась, будто его только что побили. Но глаза были безмятежны и спокойно смотрели на Мэллори уверенным, чистым взглядом понимания и уважения.

– Приляг, – сказал Рорк, – полежи немного спокойно.

– Как только разрешили тебе жить на свете?

– Ложись. Отдохни. Поговорим после.

Мэллори встал. Рорк взял его за плечи, уложил на кровать, поднял его ноги с пола, опустил его голову на подушку. Молодой человек не сопротивлялся.

Отступив назад, Рорк натолкнулся на заваленный всякой всячиной стол. Что-то полетело на пол. Мэллори дернулся подхватить. Рорк отвел его руку и поднял упавшую вещь.

Это была небольшая гипсовая дощечка с изображением вроде тех, что продают в дешевых сувенирных лавках. Ребенок, растянувшийся на животе, с пухленькой, в ямочках попкой, лукаво смотревший назад через круглое плечико. Изумительный талант, который невозможно скрыть, обнаруживал себя в линиях тельца, в структуре мышц и складках кожи. Талант яростно рвался наружу. Остальное было намеренной попыткой казаться банальным, привычным, вульгарным – неуклюжим, мучительно неубедительным усилием скрыть истину. Это был предмет, уместный в камере пыток.

Мэллори увидел, как задрожала рука Рорка. Потом она двинулась назад и вверх, поднялась над головой – медленно, как бы спрессовывая воздух в изгибе локтя. В сущности, она взметнулась, показалось, что движение длилось долго, рука застыла вверху и вдруг – резкий взмах вперед, и гипсовый барельеф полетел через комнату и разбился вдребезги, ударившись в стену. Редко можно было видеть Рорка в таком убийственном гневе.

– Рорк.

– Да?

– Рорк, жаль, что я не встретил тебя до того, как ты пришел ко мне с заказом. – Он говорил без всякого выражения, закрыв глаза, откинув голову на подушку. – Тогда ничто не примешивалось бы. Понимаешь, я очень тебе благодарен. Не за работу. Не за твой приход. Не за что-либо, что ты сделаешь для меня. Просто за то, что ты есть.

Потом он лежал без движения, вытянувшийся и обмякший, как человек, который давно уже перешел за грань всякого страдания. Рорк стоял у окна и смотрел на убогую комнату и мальчика в кровати. Он спрашивал себя, откуда у него ощущение ожидания. Он как будто ожидал, что над их головами грянет взрыв. В этом не было смысла. Потом он понял. Он подумал: вот что чувствуют люди, попавшие в западню; эта комната не просто свидетельство нищеты, это след войны, она опустошена и растерзана взрывчаткой более мощной и зловещей, чем та, что хранится на военных складах. Война?.. Против кого?.. У противника не было ни лица, ни имени. Но этот юноша был соратником, его опалила война, и Рорк стоял, склонившись над его телом, испытывая странное незнакомое чувство, желание поднять его на руки и отнести в безопасное место… Только неизвестно, где именно ад, а где – безопасное место… На ум ему пришел Кент Лансинг, и он пытался припомнить что-то сказанное им…

Потом Мэллори открыл глаза и поднялся на локте. Рорк подтянул стул к кровати и сел.

– Теперь, – велел он, – говори. Говори о том, что действительно надо высказать. Не говори о семье, детстве, друзьях или чувствах. Говори о том, о чем ты думаешь.

Мэллори недоверчиво взглянул на него и прошептал:

– Но как ты догадался?

Рорк улыбнулся и ничего не сказал.

– Как ты догадался, что мучает меня? Медленно, годами, заставляя меня ненавидеть людей, тогда как я не хочу ненавидеть… Ты тоже это испытал? Тебе тоже пришлось узнать, что лучшие друзья любят в тебе все, за исключением того, что действительно важно? А то, что действительно важно, для них ничто, пустой, никчемный звук. Ты в самом деле хочешь услышать? Хочешь знать, что я делаю и почему? Ты хочешь знать, о чем я думаю? Тебе это не скучно? Это для тебя важно?

– Рассказывай, – сказал Рорк.

И он сидел, слушая, долгие часы, пока Мэллори рассказывал о своей работе, о том, что он вкладывал в нее, об идеях, которые формировали его жизнь, рассказывал, как изголодавшийся, как утопавший, которого выбросило, наконец, на берег и он ненасытно хватает глотки пьяняще чистого воздуха.

На следующее утро Мэллори пришел в контору Рорка, и Рорк показал ему эскизы храма. Когда Мэллори стоял у кульмана, когда он решал проблему, это был другой человек – никакой неуверенности, никаких болезненных переживаний; движения рук, перебиравших чертежи, были четкими и уверенными, как у солдата на посту. Эти движения говорили, что теперь никакие превратности судьбы не помешают функционированию того механизма внутри него, который был запущен. Он излучал непреклонную безличную уверенность, он обращался к Рорку как равный.

Он долго изучал чертежи, потом поднял голову. Он контролировал все в своем лице, кроме выражения глаз.

– Нравится? – спросил Рорк.

– Не говори глупостей.

Он взял один из эскизов, подошел к окну и стоял, снова и снова переводя взгляд с эскиза на улицу и на лицо Рорка.

– Невероятно, – сказал он. – Вот это. И вот это. – Он показал на улицу.

На перекрестке внизу были клуб, жилой дом с коринфским портиком, тумба с афишей мюзикла на Бродвее, на крыше виднелась веревка с серо-розовым нижним бельем, трепетавшим на ветру.

– И это в одном городе, на одной планете, – сказал Мэллори. – Но ты это сделал. Это возможно… Я больше никогда не буду бояться.

– Чего?

Мэллори осторожно положил эскиз на стол. И ответил:

– Вчера ты что-то сказал насчет основного закона. Закона, требующего, чтобы человек выбирал лучшее… Смешно… Непризнанный гений – эта история стара как мир. А не приходило тебе в голову, что есть трагедия похуже – чрезмерно признанный гений?.. То, что множество людей – бедняги, которым не дано отличить лучшее, еще пустяки. На это не стоит сердиться. Но как понять людей, которые видят лучшее, но, отличая, его же и отвергают?

– Невозможно понять.

– Конечно, невозможно. Как ни старайся. Я всю ночь думал о тебе. Не мог заснуть ни на минуту. И знаешь, в чем твой секрет? В твоей ужасной наивности.

Рорк громко расхохотался, глядя в мальчишеское лицо Мэллори.

– Нет же, – сказал Мэллори, – это не смешно. Я знаю, о чем говорю, а ты нет. Ты не можешь знать. По причине идеального здоровья. Ты так здоров, что болезнь для тебя непостижима. Ты знаешь, что болезни существуют, но поверить в них не можешь. А я могу. Кое в чем я умнее тебя, потому что слабее. Мне понятна… другая сторона. Потому и случилось со мной… то, что ты видел вчера.

– Это прошло.

– Возможно. Но не совсем. Больше я не боюсь. Но я знаю, ужас существует. Я знаю, каков этот ужас. Тебе этого не представить. Скажи, что самое ужасное можно себе представить? Для меня это остаться безоружным взаперти в камере с истекающим слюной хищным зверем или маньяком, рассудок которого пожрала болезнь. И у тебя нет ничего, кроме голоса и разума. Ты начинаешь, крича, объяснять ему, почему он не должен трогать тебя, ты произносишь прекрасные, неопровержимые слова, становишься глашатаем истины. И ты видишь, что он не спускает с тебя глаз, и тебе ясно:он тебя не слышит, до него не докричаться, ни за что, никак, хоть он и дышит, и передвигается перед тобой с какой-то своей целью. Вот это ужас. Вот что нависло над миром, крадется где-то среди людей – нечто замкнутое в себе, безмозглое, беспринципное, но по-своему целеустремленное и хитрое. Надеюсь, я не трус, но я его боюсь. И все, что я знаю о нем, – он есть. Его цели мне неизвестны, неизвестно его имя.

– Принцип, олицетворяемый деканом, – сказал Рорк.

– Что?

– Нечто, о чем я размышляю время от времени… Мэллори, почему ты пытался застрелить Эллсворта Тухи? – Увидев глаза юноши, он добавил: – Если не хочешь, можешь не рассказывать.

– Я не люблю говорить об этом, – сразу напрягся Мэллори. – Но ты задал правильный вопрос.

– Присядем, – сказал Рорк, – поговорим о нашем заказе.

Рорк стал говорить о сооружении и задаче скульптора. Мэллори внимательно слушал. Рорк сказал в заключение:

– Только одна статуя. Она будет стоять здесь. – Он указал место на эскизе. – Пространство будет организовано вокруг нее. Статуя обнаженной женщины. Если тебе понятен замысел здания, то понятно, какой должна быть статуя. Ее идея – человеческая душа, героическое в человеке. Одновременно и устремление, и свершение. Взыскующая Бога и обретающая себя. Показывающая, что нет более высокого совершенства, чем совершенство ее формы… Никто, кроме тебя, не сможет изваять такое.

– Да.

– Ты будешь работать на тех же условиях, на каких я работаю на заказчика. Ты знаешь, что мне нужно, в остальном ты предоставлен сам себе. Твори, как знаешь; я мог бы предложить тебе натурщицу, но, если она тебе не подойдет, подбери другую по своему желанию.

– Кого ты выбрал?

– Доминик Франкон.

– О Боже!

– Знаешь ее?

– Видел. Если бы она согласилась… Господи! Другой нельзя и желать. Она… – Он осекся. Потом добавил: – Она не станет позировать. Для тебя – ни за что.

– Станет.

Гай Франкон, услышав об этом, пытался возражать.

– Послушай, Доминик, – сердито сказал он. – Всему есть предел. Даже для тебя. Зачем тебе это? Да еще для здания, которое возводит Рорк. После всех твоих стараний насолить ему. Неудивительно, что люди теперь говорят. Если бы речь шла о ком-то другом, никто бы и слова не сказал, даже не заметил бы. Но ты и Рорк! Я шагу шагнуть не могу из-за расспросов. Что прикажешь мне делать?

– Закажи себе копию статуи, отец. Она будет прекрасна.

Питер Китинг не хотел обсуждать эту тему. Но, встретив Доминик на вечеринке, спросил против воли:

– Правда, что ты позируешь для статуи в храме Рорка?

– Да.

– Доминик, мне это не нравится.

– Вот как?

– Извини меня. Конечно, я не вправе… Тут всего лишь… Одного не могу понять – как ты могла подружиться с Рорком? С кем угодно, только не с ним.

Казалось, она заинтересовалась:

– А что?

– Ну, не знаю…

Его встревожил пристальный взгляд Доминик.

– Возможно, дело в том, – забормотал он, – что твое презрительное отношение к его работам было не вполне справедливым. Сам я был просто счастлив, что ты его так… так… но псе это было как-то не в твоем духе.

– Не в моем?

– Да. Но как человек он ведь тебе тоже не нравится?

– Нет, как человек он мне не нравится.

Эллсворт Тухи тоже был недоволен:

– Очень неумно с твоей стороны, Доминик, – сказал он, когда они оказались вдвоем в его кабинете. И голос его звучал отнюдь не плавно.

– Я знаю.

– Не лучше ли передумать и отказаться?

– Я не передумаю, Эллсворт.

Тухи пожал плечами и сел; через минуту он улыбнулся:

– Хорошо, дорогая, поступай как знаешь.

Она вертела карандаш в пальцах и ничего не сказала.

Тухи зажег сигарету.

– Итак, он нанял Стивена Мэллори, – сказал он.

– Да. Забавное совпадение, так ведь?

– Вовсе не совпадение, дорогая. Подобных совпадений не бывает. За ними скрыта закономерность. Хотя я уверен, что он не в курсе и никто не руководил его выбором.

– Полагаю, ты одобряешь?

– Всей душой. Все образуется как нельзя лучше. Лучше, чем когда-либо.

– Эллсворт, почему Мэллори пытался убить тебя?

– Не имею ни малейшего представления. Не знаю. Думаю, что мистер Рорк знает. Или должен бы знать. Кстати, чья идея – чтобы ты позировала для статуи? Рорка или Мэллори?

– Это не твое дело, Эллсворт.

– Понятно. Рорка.

– Кстати, я сказала Рорку, что это ты убедил Хоптона Стоддарда нанять его.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 ]

предыдущая                     целиком                     следующая