08 Dec 2016 Thu 21:06 - Москва Торонто - 08 Dec 2016 Thu 14:06   

Буря негодования, поднявшаяся против Говарда Рорка и его храма, удивила всех, кроме Эллсворта Тухи. Священники проклинали сооружение в своих проповедях. Женские клубы принимали резолюции протеста. Комитет матерей занял восьмую страницу газеты гневным протестом, в котором почему-то требовалось оградить детей. Знаменитая актриса опубликовала статью о принципиальной общности всех искусств, в ней она объясняла, что храм Стоддарда по своей структуре безгласен, еще она вспоминала о том времени, когда играла Марию Магдалину в большой библейской драме. Некая дама из общества тоже разрешилась статьей об экзотических храмах и святынях, которые ей довелось видеть во время опасных странствий в джунглях, она восторгалась трогательной верой дикарей и упрекала современного человека в цинизме. Храм Стоддарда, писала она, – символ разложения и упадка. Снимок изображал даму в бриджах, стройной ножкой она попирала гриву убитого льва. Профессор колледжа написал редактору газеты письмо о своем богатом духовном мире, он утверждал, что в таких местах, как храм Стоддарда, его духовный мир тускнеет. Кики Холкомб в письме редактору делилась мыслями о жизни и смерти.

АГА выступила с полным достоинства заявлением, в котором отмежевалась от храма Стоддарда, назвав его духовно-эстетическим суррогатом. Сходные по смыслу, но менее сдержанные в формулировках заявления сделали Советы американских строителей, писателей и художников. О них никто никогда раньше не слышал, но они называли себя советами, и это придавало вес их голосам.

Люди говорили друг другу: «А вы знаете, что Совет американских строителей считает этот храм верхом безвкусицы?» Это говорилось тоном, намекавшим на близкое знакомство со сливками мира искусства. Собеседник, конечно, не хотел обнаружить своего невежества и, хотя слыхом не слыхивал о таком объединении, отвечал: «Я так и думал, что они заявят об этом. А вы?»

Хоптон Стоддард получил так много писем с выражением сочувствия, что почувствовал себя счастливым. Раньше он не пользовался популярностью. Эллсворт, думал он, был прав, его сограждане прощали его. Эллсворт всегда прав.

Газеты повыше классом вскоре оставили эту историю. Но «Знамя» продолжало подогревать страсти. Для «Знамени» это была находка. Гейл Винанд был в отъезде, он путешествовал на своей яхте в Индийском океане. Без него Альва Скаррет рвался в бой. Его устраивало продолжение крестового похода. От Эллсворта Тухи даже не требовалось подталкивать его. Скаррет сам горел желанием. Повод был великолепен.

Он писал о закате цивилизации и оплакивал утрату чистой веры. Он устроил конкурс сочинений старшеклассников на тему «Почему я хожу в церковь». Он начал серию иллюстрированных статей «Церкви нашего детства». Он заказывал фотографии сакральных фигур и идолов, которым поклонялись в разные века: сфинкса, горгулий, тотемных столбов. Он опубликовал множество фотографий со статуей Доминик – с подобающими гневными подписями; имя модели, впрочем, упомянуто не было. Он печатал карикатуры на Рорка, изображая его в виде варвара в медвежьей шкуре, размахивающего дубинкой. Он делился умными мыслями о Вавилонской башне, не достигшей небес, а также об Икаре, рухнувшем на своих восковых крыльях.

Эллсворт Тухи воздерживался от активных действий и наблюдал. Он сделал еще два скрытых хода: нашел в архиве «Знамени» фотографию Рорка на открытии дома Энрайта – лицо человека в момент наивысшего восторга. Он напечатал фотографию в «Знамени» под заголовком «Вы счастливы, мистер Супермен?». Во-вторых, в ожидании слушания дела он заставил Стоддарда открыть храм для публики. Многочисленные экскурсанты оставили непристойные рисунки и надписи на пьедестале статуи Доминик.

Были и немногие, кто приходил полюбоваться и восхититься зданием в благоговейном молчании, но это были люди, обычно не принимавшие участия в общественных движениях. Остин Хэллер опубликовал гневную статью в защиту Рорка и храма. Но он не был признанным авторитетом ни в области архитектуры, ни в области религии, и его статья осталась незамеченной.

Сам Говард Рорк никак не пытался защититься.

Его попросили высказать свое мнение, и он принял в своем кабинете группу репортеров. Он был совершенно спокоен и сказал:

– Я не могу говорить о собственной работе. Я оскорбил бы читателей и себя, если бы попытался накормить их потоком словесного вздора. Но я рад видеть вас здесь. Хочу сказать: я приглашаю осмотреть храм всех желающих, и мне было бы интересно услышать, что люди думают о моей работе, если, конечно, им захочется высказать свое мнение.

Репортаж об этом интервью был напечатан в «Знамени». В нем говорилось: «Мистер Рорк, на которого, кажется, ополчилось сейчас все общество, принял репортеров с видом самодовольного высокомерия, назвав общественное мнение вздором. Он не захотел говорить, но, по всей видимости, прекрасно осознавал, что все происходящее послужит ему хорошей рекламой. По его слогам, все, что ему нужно, – это привлечь к своему зданию внимание как можно большего числа людей».

Несмотря на настойчивые уговоры Остина Хэллера, Рорк отказался нанять адвоката для предстоящего процесса. Он сказал, что будет сам защищаться в суде, но отказался объяснить, каким образом собирается это делать.

– Остин, во многом я охотно следую общепринятым нормам. Я охотно ношу такую же одежду, что и все, ем то же, что и все, и, как все, пользуюсь метро. Но есть вещи, которые я не могу и не хочу делать так, как все. И это – одна из них.

– Да что ты понимаешь в судах и законах? Ведь он выиграет.

– Выиграет что?

– Свой иск.

– Разве так важно, кто выиграет? Это пустяки. Ведь я все равно не смогу помешать ему поступить с этим зданием, как ему заблагорассудится. Храм принадлежит ему. Он может стереть его с лица земли или отдать под фабрику по производству клея. Он может сделать это в любом случае, независимо от того, кто выиграет.

– Да, но он воспользуется для этого твоими деньгами.

– Может быть, и моими деньгами.

Стивен Мэллори никак не выразил своего отношения к происходящему. Но лицо у него было такое, как в тот вечер, когда Рорк встретил его впервые. Как-то Рорк попросил его:

– Стив, скажи мне, что ты думаешь обо всем этом, если тебе тогда станет легче.

– Не о чем говорить, – равнодушно ответил Мэллори. – Я уже сказал, что они тебя погубят.

– Чепуха. У тебя нет оснований бояться за меня.

– Я и не боюсь. Что толку? Дело совсем не в этом.

Несколько дней спустя, все в том же кабинете Рорка, Мэллори вернулся к этому разговору. Он сидел на подоконнике, глядя на улицу, и вдруг сказал:

– Говард, помнишь, я говорил тебе, что боюсь только одного чудовища? Так вот, я ничего не знаю об Эллсворте Тухи. Я никогда не видел его до того, как мне пришлось в него выстрелить. Только читал его статьи. Говард, я стрелял в него именно потому, что он, по-моему, знает все об этом чудовище.

Доминик появилась у Рорка в тот день, когда Стоддард подал иск. Она молча положила сумочку на стол и стояла, медленно снимая перчатки, как будто хотела продлить момент внутренней радости от сознания, что воспроизводя этот привычный жест здесь, в его комнате. Она взглянула на свои пальцы. Потом подняла голову. По ее лицу было видно, что она знает о самых тяжких его страданиях, и его страдания были ее страданиями, и она хотела нести их груз хладнокровно, не прося ни слова сочувствия.

– Ты не права, – мягко сказал он. Они часто разговаривали так – словно продолжая беседу. – На самом деле мне вовсе не так плохо.

– Я не хочу этого знать.

– Но я хочу, чтобы ты знала. Все, что ты думаешь, гораздо хуже правды. Они хотят уничтожить храм, но мне, кажется, это безразлично. Может быть, боль настолько велика, что я ее уже не чувствую. Но кажется, здесь другое. Если ты хочешь страдать за меня, не страдай больше меня. Упиваться своими страданиями я не могу. Никогда не мог. Существует некий предел, до которого можно выдерживать боль. Пока существует этот предел, настоящей боли нет. Не смотри на меня так.

– Где этот предел?

– В сознании того, что этот храм создал я. Я его построил. Остальное не так важно.

– Ты не должен был его строить. Ты не должен был доводить все до такого конца.

– Это неважно. Даже если его разрушат. Важно только то, что он существовал.

Она покачала головой:

– Ты понял, от чего я тебя оберегала, когда отбирала у тебя все эти заказы?.. Я не хотела давать им право поступать так с тобой… Право жить в твоих зданиях… Право касаться тебя… каким бы то ни было образом…

Когда Доминик вошла в кабинет Тухи, лицо его озарила теплая, неожиданно искренняя приветливая улыбка. В то же время он поднял брови и нахмурил лоб, притворяясь разочарованным. Какую-то долю секунды его лицо выражало одновременно искреннее радушие и наигранное разочарование, что было смешно и нелепо. Он сделал вид, что разочарован, потому что Доминик была не такой, как всегда: в глазах ее не было ни насмешки, ни гнева. Она вошла спокойно и деловито, как служащий, пришедший по официальному поручению.

– Чего ты добиваешься? – спросила она.

Он попытался воскресить веселый задор их привычных междоусобиц и сказал:

– Присаживайся, дорогая. Ужасно рад тебя видеть и ничего с этой радостью поделать не могу. Я тебя заждался, думал, что ты придешь намного раньше. Я получил так много комплиментов по поводу своей небольшой статьи, но честно, это было совсем не весело, и я хотел услышать, что об этом скажешь ты.

– Чего ты добиваешься?

– Послушай, дорогая, я очень надеюсь, что ты не обижаешься на то, что я сказал о твоей статуе. Думаю, ты понимаешь, что я просто не мог пройти мимо такой подробности.

– Зачем тебе этот суд?

– Ну что ж, ты хочешь, чтобы говорил я. А я хотел послушать тебя. Но полурадость лучше, чем полная безрадостность. Что ж, давай поговорим. Я с таким нетерпением ждал тебя. Сядь, пожалуйста, мне будет удобней… Не хочешь? Как хочешь. Спасибо, что хоть не убегаешь. Зачем мне суд? А разве это не ясно?

– Это ведь его не остановит, – сказала она бесстрастно, как будто зачитывая статистическую сводку. – Выиграет он или проиграет, все равно ничего не изменится. Весь этот скандал – только повод повеселиться для неотесанных идиотов. Это мерзко и бессмысленно. Я не думала, что ты способен тратить время на скандалы. Не пройдет и года, как все это будет забыто.

– Господи, да ведь это мой полный провал! Никогда не думал, что я такой плохой учитель. Мы знаем друг друга уже два года, а ты научилась столь немногому! Я просто обескуражен. А ведь я не знаю ни одной женщины умнее тебя. Значит, это моя вина. Но ты все же усвоила одно: я не трачу время попусту. Совершенно верно. Не трачу. Не пройдет и года, как все будет забыто, говоришь ты. Бороться можно лишь с тем, что пока еще живо. С мертвым бороться бессмысленно. Однако всякая мертвечина не исчезает без следа – она оставляет после себя тлен и разложение. А иметь трупное пятно на репутлции – вещь не из приятных. Все совершенно забудут о существовании мистера Хоптона Стоддарда, об этом храме и о суде. Но все будут говорить: «Говард Рорк? Разве можно доверять такому человеку? Он ведь против религии. Это абсолютно аморальный тип. Вы и оглянуться не успеете, как он надует вас и присвоит ваши денежки»; «Рорк? Да это известный негодяй, как же, одному из его клиентов пришлось подать на него в суд. Он ведь провалил заказ»; «Рорк? Рорк? Минутку, уж не тот ли это парень, о котором писали все газеты из-за какого-то скандала? Что же это было? Сейчас вспомню. Какая-то скандальная история, владелец здания, кажется, это был публичный дом, не помню точно, но что бы это ни было, владельцу пришлось подать на него в суд. Зачем связываться с такой печально известной личностью. Зачем, если можно нанять приличного человека?..» Попробуй пойти против молвы, дорогая. Скажи, как бороться со слухами, особенно если у тебя нет никакого оружия, кроме таланта, что в данном случае не оружие, а помеха?

Она терпеливо слушала, пристально глядя на него, но ничем не выдавала своего гнева. Она стояла, напряженно выпрямившись перед его столом, похожая на часового на посту, который заставляет себя противостоять натиску ветра и бури даже тогда, когда чувствует, что у него больше нет сил.

– Ты хочешь, чтобы я продолжил? – сказал Тухи. – Теперь ты видишь, как отлично действует забытый скандал. Нельзя ничего объяснить, защититься или оправдаться. Никто не будет тебя слушать. Заслужить репутацию трудно. Заслужив же, невозможно изменить. Нельзя погубить карьеру архитектора, доказывая, что он плох как профессионал. Но можно это сделать, убедив всех в том, что он, например, атеист, или был под судом, или спит с какой-нибудь женщиной, или любит отрывать крылышки у мух. Ты говоришь, это вздор? Конечно. Именно вздор и срабатывает. Можно пытаться опровергать разумные доводы, но как опровергнуть нелепицу? Ты, милая, как и многие, недооцениваешь бессмыслицу. В этом твоя слабость. А ведь она – движущая сила нашей жизни. Если бессмыслица против тебя – ты обречен. Но если ты можешь превратить ее в союзника… Послушай, Доминик, я замолчу, как только увижу, что это тебя пугает.

– Продолжай, – последовал ответ.

– Тебе следовало бы задать мне вопрос. Может быть, ты не хочешь казаться тривиальной и ждешь, когда я сам это сделаю? Что ж, хорошо. Вопрос такой: почему именно Говард Рорк? Потому что – здесь я позволю себе процитировать собственную статью – я не мухобойка. В статье я говорил это по другому поводу, но это неважно. Кроме того, это помогло мне добиться кое-чего от Хоптона Стоддарда, но это так, побочный эффект, небольшой навар. Главное то, что весь этот скандал – своеобразный эксперимент, проба сил. Результаты же самые удовлетворительные. Если бы ты могла посмотреть со стороны, ты стала бы единственной, кто по достоинству оценил бы зрелище. В самом деле, посуди сама, мне это почти ничего не стоило, я почти ничего не сделал, а какой результат! Разве не интересно наблюдать, как огромный, сложный механизм – наше общество, – состоящий из бесчисленного множества винтиков, колесиков, рычагов – попробуй-ка управлять такой штукой! – вдруг рассыпается и становится всего лишь кучей лома? А все отчего? Оттого, что ты нарушаешь центр тяжести этой громоздкой конструкции, ткнув мизинцем в самое уязвимое место. Это можно сделать, дорогая. Но на это нужно время. Столетия. У меня было много предшественников – в этом мое преимущество. Думаю, я буду последним и самым удачливым. Не потому, что я умнее, просто я лучше знаю, что мне нужно. Но это отвлеченные рассуждения. Если же говорить конкретно, то, на мой взгляд, в моем маленьком эксперименте много забавного. Посуди сама, ну, например, все случилось так, как, по идее, должно было быть: на сторону Рорка встали совсем не те, кто должен бы. Мистеру Альве Скаррету, профессорам университета, редакторам газет, членам торговой палаты, уважаемым матерям семейств следовало бы броситься на защиту Рорка – если им дорого собственное благополучие. Но они поддерживают Стоддарда. В то же время какая-то банда застольных радикалов – они называют себя Новый союз пролетарского искусства – собирала, как я слышал, подписи в поддержку Рорка. Они называют его жертвой капитализма. А должны бы знать, что главный их поборник – Хоптон Стоддард. Кстати, нужно отдать должное Рорку, у него хватает ума ни во что не вмешиваться. Он все понимает, так же как ты, я и еще кое-кто. Но каждому свое. Металлолом тоже нужен.

Она повернулась и шагнула к двери.

– Как, ты уходишь? – Его голос звучал обиженно. – Ты так ничего и не скажешь? Совсем ничего?

– Нет.

– Доминик, ты меня разочаровываешь. Я ведь так тебя ждал! Вообще-то, я очень независим, люблю одиночество, но и мне иногда нужна аудитория. Ты единственная, с кем я могу быть самим собой. Это потому, наверное, что ты меня слишком презираешь. Что бы я ни говорил, это не изменит твоего отношения ко мне. Ты видишь, я это знаю, но мне все равно. Кроме того, методы, которые я применяю к другим, на тебя не действуют. Остается только одно – быть откровенным. Да, чертовски обидно, когда никто не в состоянии оценить мое мастерство. Ты сегодня сама не своя, иначе ответила бы, что у меня психология убийцы, который совершает идеальное преступление, не оставив ни одной улики, и доносит сам на себя только потому, что не в состоянии переживать свой триумф в одиночку. Я ответил бы, что это действительно так, мне нужны зрители. Жертвы не знают, что они жертвы, в этом их недостаток. Так и должно быть, но это слишком скучно, и половина наслаждения пропадает. Куда забавнее было бы, если бы жертва знала, что над ней нависла угроза. А ты такая редкость. Ты жертва, способная по достоинству оценить мастерство палача… Господи, Доминик, как ты можешь уйти, ведь я буквально умоляю тебя остаться.

Она взялась за ручку двери. Он пожал плечами и откинулся на спинку стула.

– Что ж, как хочешь, – сказал он. – Кстати, не пытайся переманить Стоддарда. Он мой и не даст себя подкупить.

Она уже открыла дверь, но, услышав это, остановилась на пороге и снова закрыла ее.

– Да, я знаю, ты уже пыталась. Бесполезно. Ты не настолько богата. Ты не сможешь выкупить храм, тебе столько не собрать. Да Хоптон и не примет от тебя денег на реконструкцию. Впрочем, я знаю, ты уже предлагала. Он хочет, чтобы это оплатил Рорк. Между прочим, вряд ли Рорк обрадуется, если узнает от меня, что ты пыталась это сделать. – Он язвительно усмехнулся, чтобы разозлить ее. Ее лицо оставалось непроницаемым. Она вновь повернулась к двери. – Еще только один вопрос, Доминик. Адвокат Стоддарда спрашивал, может ли он вызвать тебя в качестве свидетельницы. Как эксперта в области архитектуры. Ты ведь, конечно, будешь свидетельствовать в пользу истца?

– Да. Я буду свидетельствовать в пользу истца.

Процесс по делу Хоптона Стоддарда против Говарда Рорка начался в феврале 1931 года.

Зал суда был настолько переполнен, что реакцию слушателей можно было заметить только по медленному волнообразному движению, пробегавшему по головам собравшихся подобно колыханию мышц под шкурой морского льва.

Толпа – коричневая с прожилками – выглядела как слоеный пирог всех искусств, обильно увенчанный сливками Американской гильдии архитекторов.

Здесь было много знаменитостей, людей, известных в своей области. Их жены были богато одеты, с чопорно поджатыми губами. Каждая, казалось, обладала неоспоримым правом на ту область искусства, в которой проявил себя ее муж. Каждая ревностно оберегала эту монополию, бросая негодующие взгляды на остальных. Почти все присутствующие были знакомы. В зале царила атмосфера общего собрания, театральной премьеры и семейного пикника одновременно. Присутствующих не покидало ощущение, что они пришли на встречу старых знакомых.

Стивен Мэллори, Остин Хэллер, Роджер Энрайт, Кент Лансинг и Майк сидели вместе в одном углу. Они старались не смотреть по сторонам. Майк волновался за Стивена Мэллори. Он старался держаться к нему поближе, настояв на том, чтобы сесть рядом с ним, и посматривал на него всякий раз, когда до их слуха доносились особо обидные реплики. Мэллори наконец заметил это и сказал:

– Спокойней, Майк. Я не буду кричать и никого не застрелю.

– Следи за собой, мальчик, – заметил Майк, – следи за собой!

– Майк, помнишь тот вечер, когда мы засиделись почти до самого утра? В машине Доминик кончился бензин, автобусы уже не ходили, и мы решили пойти домой пешком. Солнце уже освещало крыши, когда мы добрались до дома.

– Помню. Ты думай об этом, а я буду думать о гранитной каменоломне.

– Какой еще каменоломне?

– Мне там было очень плохо однажды, но потом оказалось, что, по большому счету, это не имело ровно никакого значения.

Небо за окнами было белым и плоским, как заиндевевшее стекло. Свет, казалось, исходил от шапок снега на крышах и карнизах. Он казался неестественным, из-за него все в зале выглядело оголенным.

Судья сидел на своем возвышении, нахохлившись, как петух на насесте. У него было маленькое сморщенное личико, казавшееся добродетельным из-за сети покрывавших его морщин. Руки он положил прямо перед собой, соединив кончики пальцев на уровне груди. Стоддард не пришел. Его представлял высокий, красиво-осанистый, похожий на посла адвокат.

Рорк сидел в одиночестве за столом защиты. Публика внимательно разглядывала его. Его поведение не оправдывало ожиданий, это всех рассердило, и его перестали рассматривать. Он не казался подавленным, но и не вел себя вызывающе. Он выглядел бесстрастным и спокойным, как будто слушал музыку в собственной комнате, и совсем не походил на человека, находящегося в центре всеобщего внимания. Он не делал никаких пометок. На столе перед ним лежал лишь большой коричневый конверт. Толпа может простить что угодно и кого угодно, только не человека, способного оставаться самим собой под напором ее презрительных насмешек. Некоторые из присутствующих пришли сюда, настроившись пожалеть Рорка, но с первых же мгновений все возненавидели его.

Адвокат истца изложил дело в кратком вступительном слове. По его словам, Хоптон Стоддард действительно дал Рорку полную свободу в строительстве и отделке храма. Но дело было в том, что мистер Стоддард ясно дал понять, что ему нужен храм; здание же, о котором идет речь, едва ли можно назвать храмом, руководствуясь общепринятыми требованиями, предъявляемыми к подобным постройкам. Именно это адвокат и хотел доказать с помощью самых известных авторитетов в области архитектуры.

Рорк отказался от права выступить перед присяжными со вступительным словом.

Первым свидетелем со стороны истца был Эллсворт М. Тухи. Он сел на краешек стула перед столом присяжных и, облокотившись на спинку, закинул ногу на ногу. Казалось, что происходящее его забавляет, но ему удалось дать понять, что его поведение – лишь попытка воспитанного человека скрыть, как ему это все наскучило.

Адвокат задал целый ряд вопросов, касающихся его профессиональной подготовки, выяснил даже количество проданных экземпляров его книги «Проповедь в камне». Затем он зачитал вслух статью Тухи «Святотатство» и попросил его подтвердить, что статья написана им. Тухи подтвердил. Последовала серия вопросов, касающихся архитектурных достоинств храма. Тухи доказал, что таковых храм не имеет. Затем он сделал небольшой экскурс в историю. Он говорил свободно и легко. Он кратко охарактеризовал все известные цивилизации и их культовые сооружения, начав с инков, финикийцев и жителей острова Пасхи. Он упомянул даты постройки, число рабочих, занятых на строительстве, и приблизительную стоимость работ в американских долларах. Аудитория завороженно слушала. Тухн доказал, что храм Стоддарда противоречит любому историческому прецеденту.

– Я постарался показать, – сказал он в заключение, – что храм изначально был сооружением, в котором человек должен испытывать два чувства: благоговейный трепет и смирение. Можно .отметить в этой связи гигантские размеры культовых сооружений, их напряженные линии, гротескные фигуры богов, подобных чудовищам, или, в более поздние века, горгулий. Все это призвано внушить человеку глубокое чувство собственной незначительности, подавить его одними только размерами, вселить в него тот священный ужас, который ведет к кротости и добродетели. Храм Стоддарда – бесстыдное отрицание всего нашего прошлого, дерзкое «нет», брошенное в лицо истории. Позволю себе высказать предположение относительно того, почему это дело вызвало такой широкий интерес общественности. Все мы интуитивно поняли, что нравственная сторона вопроса гораздо важнее, чем правовая. Этот храм – символ глубокой ненависти ко всему человечеству. Символ отрицания одним человеком самых святых порывов всего человечества, каждого из нас, каждого, кто сидит в этом зале!

Эту речь нельзя было назвать свидетельскими показаниями в суде. Эллсворт Тухи говорил так, будто выступал с трибуны на митинге. Реакцию публики можно было предугадать – зал разразился аплодисментами. Судья постучал молоточком и пригрозил очистить зал. Порядок был восстановлен, но на лицах присутствующих все еще блуждало самодовольство уверенных в своей правоте людей. Тухи угодил всем: он выделил всех и дал им почувствовать себя потерпевшей стороной. Подавляющее большинство присутствующих не видели храм Стоддарда даже издали.

– Спасибо, мистер Тухи, – сказал адвокат, слегка поклонившись. Затем чрезвычайно учтиво повернулся к Рорку: – Ваши вопросы к свидетелю.

– У меня нет вопросов, – сказал Рорк.

Тухи поднял бровь и с сожалением покинул свидетельское место.

– Мистер Питер Китинг! – вызвал адвокат.

Питер Китинг выглядел очень свежо, будто прекрасно выспался. Он со студенческим задором взобрался на возвышение, где находилось свидетельское место, без надобности раскачивая плечами. Он поклялся говорить только правду и весело ответил на первые вопросы. Его манера сидеть на свидетельском кресле выглядела странно: он с развязной непринужденностью выгнулся вбок, но ноги держал до нелепости прямо, тесно сдвинув колени. За все время, пока давал показания, он так и не взглянул на Рорка.

– Назовите, пожалуйста, несколько известных всем зданий, созданных вами, мистер Китинг, – попросил адвокат.

Китинг начал перечислять, и этот список выглядел впечатляющим. Начал он бодро и быстро, но чем дальше, тем медленнее и тише говорил он, будто желая, чтобы его остановили. Последнее название он попросту проглотил.

– Вы, кажется, забыли назвать основную вашу работу. Ведь это вы воздвигли здание «Космо-Злотник»? – спросил адвокат.

– Да, – прошептал Китинг.

– Итак, мистер Китинг, вы посещали Технологический институт в Стентоне вместе с мистером Рорком?

– Да.

– Вы можете сказать что-нибудь об успехах мистера Рорка в институте?

– Его исключили.

– Его исключили, потому что он не был способен справиться с высокими требованиями, предъявляемыми к студентам?

– Да. Да, именно так.

Судья взглянул на Рорка. Юрист протестовал бы против такого свидетельства, как не имеющего отношения к делу. Рорк этого не сделал.

– Как вы считаете, он проявил способности к архитектуре в то время?

– Нет.

– Не могли бы вы говорить немного громче, мистер Китинг?

– Не думаю… что у него были какие-то способности к архитектуре.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 ]

предыдущая                     целиком                     следующая