03 Dec 2016 Sat 07:35 - Москва Торонто - 03 Dec 2016 Sat 00:35   

– Как вам это удается?

– Есть только два пути: или не обращать никакого внимания на людей, или, наоборот, быть внимательным ко всему, что с ними связано.

– А какой предпочтительнее, мисс Франкон?

– Тот, что труднее.

– Но желание выбрать самый трудный можно расценивать само по себе как признание собственной слабости.

– Конечно, мистер Рорк. Но это наименее оскорбительная его форма.

– Если вообще есть в чем признаваться.

Вдруг кто-то продрался через толпу гостей и полуобнял Рорка за плечи. Это был Джон Эрик Снайт.

– Рорк! Надо же, вот не ожидал! – вскричал он. – Рад, очень рад! Сколько лет, сколько зим? Послушай, мне нужно с тобой поговорить! Отпусти его со мной на минуту, Доминик.

Рорк поклонился ей, руки его оставались опущенными, но прядь волос упала ему на лоб, и Доминик не увидела его лица, только рыжую голову, вежливо склонившуюся на короткий момент, а затем он исчез в толпе вместе со Снайтом.

Снайт тараторил:

– Господи! И поднялся же ты за последние несколько лет! Послушай, ты не знаешь, собирается ли Энрайт всерьез заняться недвижимостью? Я имею в виду, не собирается ли он строить еще дома?

Появился Хэллер, он оттеснил Снайта и подвел Рорка к Джоэлу Сьюттону. Джоэл Сьюттон был восхищен. Он почувствовал, что присутствие здесь Рорка развеяло последние его сомнения; это было своего рода свидетельство о благонадежности Рорка. Пальцы Джоэла Сьюттона сомкнулись на локте Рорка: пять коротких розовых пальцев на черном рукаве. Джоэл Сьюттон доверительно сглотнул слюну:

– Послушай, мальчик, все решено. Заказ твой. Только не начинай выколачивать из меня последний цент, все вы, архитекторы, головорезы и бандиты с большой дороги. Но я поставил на тебя, ты парень ловкий, объегорил старину Рода, а? Так и меня захочешь обвести вокруг пальца, по правде говоря, уже почти обвел. Я звякну тебе через пару деньков, и мы поцапаемся как следует при заключении контракта.

Хэллер взглянул на них и подумал, что видеть их вместе почти неприлично: высокая аскетическая фигура Рорка, излучающая особую гордую чистоту статных людей, и рядом с ним улыбающаяся фрикаделька, чье решение так много значит.

Рорк начал было говорить о будущем доме, но Джоэл Сьюттон, пораженный и оскорбленный, посмотрел на него снизу вверх. Джоэл Сьюттон пришел сюда не для того, чтобы говорить о строительстве; вечера устраивались с другой целью – дать человеку порадоваться, а что может быть большей радостью в его жизни, как не возможность позабыть о серьезных вещах? Поэтому Джоэл Сьюттон заговорил о бадминтоне, который был его хобби; это увлечение патрициев, заявил он. Это совсем не походит на то, чем занимаются обычные люди, тратящие свое время на гольф. Рорк вежливо слушал. Ему было нечего сказать.

– Ты ведь, конечно, играешь в бадминтон? – внезапно спросил Джоэл Сьюттон.

– Нет, – ответил Рорк.

– Ты не играешь? – изумленно открыл рот Джоэл Сьюттон. – Не играешь? Вот это зря, это чертовски жаль! Я-то думал, что ты, конечно, играешь. С твоей-то фигурой ты бы далеко пошел, был бы чемпионом. А я размечтался, как мы разделаем под орех старину Томпкинса, пока строится дом.

– Пока будет строиться дом, мистер Сьюттон, у меня в любом случае не будет времени для игры.

– О чем это ты? Как это не будет времени? А зачем тебе чертежники? Найми еще двоих. Пусть они и вкалывают, я же тебе буду платить достаточно, разве не так? Но с другой стороны, ты не играешь, это же просто стыд собачий. Я-то думал… Архитектор, который построил мне дом там, на Кэнал-стрит, был просто ас в бадминтоне, но он умер в прошлом году, разбился в автомобильной катастрофе, черт бы его подрал. Он тоже был отличный архитектор. А ты вот не играешь.

– Мистер Сьюттон, разве вас это так уж расстроило?

– Я очень серьезно разочарован, мой мальчик.

– Но для чего же вы меня нанимаете?

– Для чего я – что?

– Нанимаете меня.

– Господи, конечно же, строить!

– И вы серьезно думаете, что здание стало бы лучше, если бы я играл в бадминтон?

– Ну, есть дела, а есть человеческие отношения. О, я не возражаю, просто подумал, что с таким костяком, как у тебя, ты бы, конечно… ладно, ладно. Не бывает так, чтобы все сразу…

Когда Джоэл Сьюттон отошел, Рорк услышал веселый голос, говорящий:

– Поздравляю, Говард.

Он обернулся и увидел Питера Китинга, который радостно и насмешливо улыбался ему.

– Привет, Питер. Что ты сказал?

– Я сказал, поздравляю, ты посадил в лужу Джоэла Сьюттона. Только знаешь, ты не очень хорошо это проделал.

– Что?

– Со стариной Джоэлом. О, конечно, я слышал почти все – почему бы и нет? Это было презабавно. Но это не метод вести дела, Говард. Знаешь, что бы я сделал? Я бы поклялся, что играю в бадминтон с двух лет, и что это игра графов и королей, и что только очень благородная душа способна оценить ее, и, если он захочет испытать меня, я сделаю все, чтобы тоже играть в нее пе хуже графа. Ну скажи, чего бы это тебе стоило?

– Я не подумал об этом.

– Эти секрет, Говард. И редкий притом. А я отдал его тебе совершенно бесплатно и с пожеланием всегда быть тем, кем люди хотят тебя видеть. И они все будут твои, когда ты этого захочешь. Я отдаю тебе его совершенно бесплатно, потому что ты им никогда не сумеешь воспользоваться. Ты совершенно великолепен в некоторых отношениях и – я это всегда говорил – ужасно глуп в других.

– Возможно.

– Тебе надо научиться некоторым вещам, если ты хочешь использовать в своих целях салон Кики Холкомб. Ну как? Будем расти, а, Говард? Хотя я был совершенно в шоке, увидев тебя здесь, – кто бы мог подумать? Ну и конечно, мои поздравления с домом Эпрайта. Как всегда великолепно; где, кстати, ты был все лето? Напомни мне научить тебя носить смокинг. Боже, до чего глупо он смотрится на тебе! Вот это мне и нравится, мне нравится видеть, как глупо ты выглядишь. Мы же старые друзья, не так ли, Говард?

– Ты пьян, Питер.

– Конечно, пьян. Но сегодня я не выпил ни капли – ни капельки. А отчего я пьян – ты этого никогда не поймешь, никогда, эта штука не для тебя. И от этого я тоже немного пьян. Знаешь, Говард, я люблю тебя. Действительно люблю. Люблю – сегодня.

– Да, Питер. Но знаешь, ты всегда будешь меня любить. Рорка представили многим из собравшихся, и многие говорили с ним. Они улыбались и выглядели искренними в своих усилиях быть с ним дружелюбными, выражая свое восхищение, проявляя добрую волю и сердечно изображая заинтересованность. Но он слышал лишь: «Дом Энрайта великолепен, он почти так же хорош, как здание "Космо-Злотник"»; «Я уверен, что вас ждет большое будущее, мистер Рорк, поверьте мне. Я узнаю его признаки. Вы будете новым Ралстоном Холкомбом». Он привык к враждебности, но такая приветливость оскорбляла его сильнее, чем враждебность. Он пожал плечами; он думал, что скоро выберется отсюда и снова окажется в своем бюро, где все чисто и ясно.

До конца вечера он ни разу не взглянул на Доминик. Она следила за ним из толпы. Она следила за теми, кто останавливал его и говорил с ним. Она смотрела на его плечи, которые вежливо сутулились, когда он слушал. Она думала, что это тоже его способ издеваться над ней; он позволял ей смотреть, как перед ее взором его представляли толпе и он отдавался каждому, кто хотел владеть им в течение нескольких минут. Он знал, что ей тяжелее смотреть на него, чем на солнце или работу в каменоломне. Она послушно стояла и смотрела. Она не ждала, чтобы он вновь заметил ее; она должна была оставаться в зале, пока он был там.

В зале был еще один человек, который в этот вечер неестественно остро ощущал присутствие Рорка, ощущал его с того момента, как тот вошел в гостиную. Эллсворт Тухи видел, как Рорк вошел. Тухи никогда прежде его не видел и не знал. Но Тухи долго стоял и разглядывал его. Затем начал пробираться среди гостей, улыбаясь друзьям. Но, улыбаясь и произнося свои афоризмы, он все время обращал взгляд к человеку с рыжими волосами. Он смотрел на него, как смотрел время от времени на мостовую из окна тринадцатого этажа, раздумывая о собственном теле: что бы могло произойти, если бы его вдруг выбросили из окна вниз и оно ударилось об эту мостовую. Он не знал имени этого человека, его профессии или прошлого; ему не надо было знать; он был для него не человеком – только силой; Тухи никогда не видел людей. Возможно, было что-то завораживающее в ощущении этой особой силы, так явно воплощенной в конкретном человеческом теле.

Через некоторое время он спросил Джона Эрика Снайта, указывая на этого человека:

– Кто это такой?

– Это? – переспросил Снайт. – Говард Рорк. Помните – дом Энрайта?

– О-о… – протянул Тухи.

– Что?

– Конечно. Так и должно быть.

– Хотите познакомиться?

– Нет, – ответил Тухи. – Нет, я не хочу с ним знакомиться. До конца вечера, когда кто-нибудь заслонял Тухи обзор, он нетерпеливо дергал головой, чтобы вновь найти Рорка. Он не хотел смотреть на Рорка – но он должен был смотреть, как не мог не смотреть вниз, на далекую, пугающую мостовую.

В этот вечер Эллсворт Тухи не осознавал никого вокруг, только Говарда Рорка. А Рорк и не знал, что Тухи присутствует в гостиной.

Когда Рорк ушел, Доминик продолжала стоять и считать минуты. Прежде чем уйти, она должна была удостовериться, что улицы уже поглотили его. Потом она двинулась к выходу.

Тонкие влажные пальцы Кики Холкомб сжали ее руку на прощание, рассеянно пожали и на секунду скользнули к запястью.

– Дорогая, – спросила Кики Холкомб, – что ты думаешь об этом новичке? Знаешь, я видела, как ты с ним разговаривала. Ну, об этом Говарде Рорке.

– Я думаю, – твердо сказала Доминик, – что более отвратительной личности я еще не встречала.

– О, даже так?

– Разве может понравиться ничем не сдерживаемая заносчивость? Не знаю, что можно сказать в его пользу, кроме того, что он чертовски хорош собой. Но это ничего не меняет.

– Хорош собой? Ты что, смеешься, Доминик?

Кики Холкомб увидела, что Доминик как-то глупо удивилась. Доминик поняла: то, что поразило ее в его лице, позволило ей увидеть лицо полубога, оставило других равнодушными; и ее, казалось бы, случайная реплика по поводу совершенно очевидного факта в действительности являлась признанием чего-то понятного только ей.

– Господи, дорогая, – воскликнула Кики, – он вовсе не так красив, просто он в высшей степени мужественен!

– Пусть это тебя не поражает, Доминик, – произнес голос за ее спиной. – Эстетические воззрения Кики отнюдь не твои – и не мои.

Доминик обернулась. За ней стоял Эллсворт Тухи, улыбаясь и внимательно глядя ей в лицо.

– Ты… – начала она и осеклась.

– Конечно, – ответил Тухи, слегка кланяясь и показывая, что он понял и то, что ею не было сказано. – Позволь мне, пожалуйста, указать, Доминик, что моя способность видеть самую суть отнюдь не хуже твоей. Хотя и не для эстетического любования. Это я предоставляю тебе. Но мы прозреваем вещи, которые временами не столь уж явны, – не правда ли? – и ты, и я.

– Что конкретно ты имеешь в виду

– Дорогая, это могло бы вызвать долгую философскую дискуссию – и какую! – но все же совершенно ненужную. Я всегда говорил тебе, что нам надо бы быть друзьями. Интеллектуально у нас много общего. Мы исходим из противоположных полюсов, что совершенно неважно, потому что, понимаешь ли, мы сходимся в одной точке. Это был очень интересный вечер, Доминик.

– К чему ты это все ведешь?

– Ну, например, было интересно понять, кто, по-твоему, хорош собой. Это позволило бы мне определенным образом классифицировать тебя саму. Без слов – ориентируясь лишь на предпочтительный тебе тип лица.

– Если… если ты способен понять то, о чем говоришь, значит, ты не тот, кто ты есть.

– Нет, дорогая. Я как раз тот, кто я есть, именно потому, что понимаю.

– Знаешь, Эллсворт, по-моему, ты гораздо хуже, чем я думала.

– И возможно, намного хуже, чем ты думаешь сейчас. Но я полезен. Мы все полезны друг другу. Так же, как ты будешь полезна мне. Я думаю, ты захочешь быть мне полезной.

– О чем ты говоришь?

– Жаль, Доминик. Очень жаль. Если ты не понимаешь, о чем я говорю, возможно, я никак не смогу этого объяснить. Если же понимаешь, я уже все объяснил и не прибавлю ни слова.

– О чем вы говорите? – в изумлении спросила Кики.

– Просто поддразниваем друг друга, – весело ответил Тухи.

– Пусть это тебя не беспокоит, Кики. Доминик и я всегда поддразниваем друг друга. Возможно, не очень удачно, потому что, видишь – не получается.

– Когда-нибудь, Эллсворт, – проговорила Доминик, – ты сделаешь ошибку.

– Очень возможно. А ты, дорогая, ее уже сделала.

– Спокойной ночи, Эллсворт.

– Спокойной ночи, Доминик.

Когда Доминик ушла, Кики повернулась к Тухи:

– В чем дело? Что у вас произошло, Эллсворт? Что это за разговор – совершенно ни о чем? Лица людей и первые впечатления еще ни о чем не говорят.

– Это, дорогая Кики, – ответил он, и голос его звучал мягко и отстраненно, будто он отвечал не ей, а собственным мыслям, – одно из наших общих и самых больших заблуждений. Нет ничего более значительного, чем лицо человека. И более красноречивого. На самом деле мы можем по-настоящему узнать человека только с первого взгляда. Более того, при этом взгляде мы узнаем о нем все, хотя не всегда бываем достаточно мудры, чтобы развить это наше знание. Ты когда-нибудь задумывалась о стиле души, Кики?

– О… чем?!

– Стиле души. Помнишь знаменитого философа, который говорил о стиле цивилизации? Он называл это стилем. Он говорил, что это самое подходящее по смыслу слово, которое можно найти. Он говорил, что у каждой цивилизации есть свой главный принцип, одна-единственная высшая определяющая идея, и все усилия каждого человека внутри этой цивилизации подчинены этому принципу – неосознанно и неотвратимо… Я думаю, Кики, что каждая человеческая душа также имеет свой собственный стиль, свою главную тему. Ты видишь, как она отражается в каждой мысли, каждом поступке, каждом желании этой личности. Единственный абсолют, единственный императив этого существа. Годы изучения человека не расскажут тебе этого. Но расскажет его лицо. Чтобы описать личность, потребуются тома и тома. Но вспомни его лицо. Больше тебе ничего не понадобится.

– Это совершеннейшая фантастика, Эллсворт. И это, если верно, нечестно. Люди окажутся перед тобой совершенно голыми.

– Хуже того. Голым окажешься перед ними и ты. Обнаружишь себя тем, как ты реагируешь на определенные лица. На определенный сорт лиц… Стиль твоей души… В мире нет ничего важнее человека. Нет ничего более важного в человеке, чем его отношение к себе подобным…

– Ну и что же ты видишь в моем лице?

Он посмотрел на нее, будто только сейчас заметил ее присутствие:

– Что ты сказала?

– Я спросила, что ты видишь в моем лице.

– О… да… Ну что ж, скажи мне имя кинозвезды, которая тебе нравится, и я скажу тебе, кто ты.

– Знаешь, мне нравится, когда меня анализируют. Ну, посмотрим. Моей любимой кинозвездой всегда была…

Но он уже не слушал. Он отвернулся от нее и удалялся, даже не извинившись. Он выглядел утомленным. Она никогда раньше не видела, чтобы он был груб, – разве что намеренно.

Чуть позже до нее донесся его сильный, вибрирующий голос, утверждавший:

– …и таким образом, самая благородная идея на свете – идея абсолютного равенства людей.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 ]

предыдущая                     целиком                     следующая