03 Dec 2016 Sat 18:44 - Москва Торонто - 03 Dec 2016 Sat 11:44   

- Это вас нс касается, - сказал Лучников.

Она кивнула, погасила сигарету и потянулась.

- Ну, я, пожалуй, пойду. Благодарю вас, сэр.

- Я тоже вам благодарен. Это было мило с вашей стороны.

Уже в дверях она обернулась.

- Один вопрос. Вы, наверное, думали, что к вам Памела придет?

- Честно говоря, я ничего не думал на этот счет.

- Пока, - сказала Кристина. - Памела там внизу с Тони. Пока, мистер Мальборо.

- Всего доброго, Кристина, - очень вежливо попрощался Лучников. Оставшись в одиночестве, налил себе стакан и закурил сигарету.

...Да, совсем не трудно переменить курс "Курьера", - подумал он. - Нет ничего легче, чем презирать эту страну, нашу страну, мою, во всяком случае. Кстати, в завтрашнем номере как раз и идет репортаж о советских дорогах. Да-да, как это я забыл, это же внутренний диссидентский материал, ему цены нет. "Путешествие через страну кафе". Анонимный материал из Москвы, талантливое издевательство над кошмарными советскими придорожными кафе. Быть может, этого достаточно, чтобы на несколько дней сберечь свою шкуру?

Он повернулся на тахте и снял телефонную трубку - в принципе можно не отлучаться с этого лежбища, если и девки сами сюда приходят, и в Россию можно вернуться нажатием кнопки, и с газетой соединиться набором восьми цифр. Ответил Брук. Бодрый, нагловатый, пьяноватый голос.

- Courier! Associate editor Brook is here.

- Сколько раз вам говорить, Саша, вы все-таки работаете в русской газете, - проворчал Лучников.

- Вот вляпался! - так же весело и еще более пьяновато воскликнул Брук. - Это вы, чиф? Не злитесь. Вы же знаете наши кошмарные парадоксы: многим читателям трудновато изъясняться по-русски, а на яки я не секу, не врубаюсь. Вот по-английски и сходимся.

- Что там нового из Африки, Саша?

- Могу вас обрадовать. Ромка прислал из Киншасы абсолютно точные сведения. Бои на границе ведут племена ибу и ебу. Оружие советское, мировоззрение с обеих сторон марксистское. Мы уже заслали это в набор. На первую полосу.

- Снимите это с первой полосы и поставьте на восьмую. Так будет посмешнее.

- Вы уверены, чиф, что это смешное сообщение?

- Мне представляется так. И вот еще что, Саша. Выньте из выпуска тот московский материал.

Пауза.

- Вы имеете в виду "Путешествие через страну кафе", Андрей?

- Да.

- Но...

- Что?

Пауза.

- Какого черта? - заорал Лучников. - В чем дело? Что вы там мнетесь, Саша?

- Простите, Андрей, но... - Голос Брука стал теперь вполне трезвым. - Но вы же знаете... От нас давно уже ждут такого материала...

- Кто ждет? - завопил Лучников. Ярость, словно морская звезда, влепилась в темную стену.

- Чем заменим? - холодно спросил Брук.

- Поставьте это интервью Самсонова с Сартром! Все! Через час я позвоню и проверю!

Он швырнул трубку, схватил бутылку, глотнул из горлышка, отшвырнул бутылку, крутанулся на тахте. От скомканного пледа пахло женской секрецией. Ишь, чем решили шантажировать - жизнью!

Снова схватил трубку и набрал тот же номер.

Легкомысленное насвистывание. Брук уже насвистывает этот идиотский хит "Город Запорожье".

- Courier! Associate edi...

- Брук, извините меня, я сорвался. Я вам позже объясню...

- Ничего, ничего, - сказал Брук. - Все будет сделано, как вы сказали.

Лучников вдруг стал собираться. Куда собираюсь - неясно. С такой мордой нельзя собираться. В таких штанах нельзя никуда собираться: от них разит проституцией. Как женской проституцией, так и мужской. Однако политической проституцией от них не пахнет. Для ночного Коктебеля сойдут и такие штаны. Ширинка будет наглухо застегнута. Это новинка для ночного Коктебеля - наглухо зашторенные штаны. Возьму с собой пачку денег. Где мои деньги? Вот советские шагреневые бумажки, вот доллары - к черту! Ассигнации Банка Вооруженных Сил Юга России - это валюта! Яки, кажется, уже забыли слово "рубль". У них денежная единица - "тича". Тысяча - тыща - тича. Смешно, но в "Известиях" в бюллетенях курса валют тоже пишут "тича". Крымские тичи - за 1,0 - 0,75 рубля. Деньги охотно принимаются во всех "Березках", но делается вид, что это не русские деньги, не рубли, что на них нет русских надписей "одна... две... сто тысяч РУБЛЕЙ... Банк Вооруженных Сил Юга России". Вот это странная, но тем не менее вполне принимаемая всем народом черта в современной России, в Союзе - не замечать очевидное. Пишут в своих так называемых избирательных бюллетенях: "оставьте ОДНОГО кандидата, остальных зачеркните", а остальных-то нет, нет, и не было никогда! Фантастически дурацкий обман, но никто этого не замечает, не хочет замечать. Все хотят быть быдлом, комфортное чувство стада. Программа "Время" в советском TV - ежевечерняя лобэктомия. Однако и наши мастодонты мудацкие хороши - почему государственный банк с тупым упорством называется Банком Вооруженных Сил, да еще и ЮГА РОССИИ??? Почему Баронское Рыло до сих пор на наших деньгах? Черт побери, если вы считаете себя хранителями русской культуры, изображайте на ассигнациях Пушкина, Льва Николаевича, Федора Михайловича... Экий герой - бездарный барон Врангель, спаситель "последнего берега Отечества". Быть может, это он создал Чонгарский пролив? А лейтенанта Бейли-Лэнда вообще не было? Лжецы и тупицы властвуют на русских берегах. Почему в Москве ко мне прикрепляют переводчика? Товарищи, посудите сами - зачем мне переводчик, нелепо мне ходить по Москве с переводчиком. Стучать на меня бессмысленно, секретов-то нету, это вы знаете. Спасибо и на этом. Но для чего же тогда? У нас так полагается - к важным гостям из-за границы прикрепляется переводчик. То есть вроде бы в Крыму не говорят по-русски? Вот именно. Ты же знаешь, Андрей, что когда Сталин начал налаживать кое-какие связи с Крымом, он как бы установил, что там никто не говорит по-русски, что русским духом там и не пахнет, что это вроде бы совершенно иностранное государство, но в то же время как бы и не государство, как бы просто географическая зона, населенная неким народом, а народы нами любимы все как потенциальные потребители марксизма. Однако, возражаю я, ни Сталин, ни Хрущев, ни Брежнев никогда не отказывались от претензий на Крым как на часть России, не так ли? Верно, говорят умные друзья-аппаратчики. В территориальном смысле мы не отказываемся и никогда не откажемся и дипломатически Крым никогда не признаем, но в смысле культурных связей мы считаем, что там у вас полностью иноязычное государство. Тут есть какой-то смысл? Неужели не понимаешь, Андрюша? Тут глубочайший смысл - таким образом дается народу понять, что русский язык вне социализма не мыслим. Да ведь вздор полнейший, ведь все знают, что в Крыму государственный язык русский. Все знают, но как бы не замечают, вот в этом вся и штука. В этом, значит, вся штука? Да-да, именно в этом. Ну, вот ведь и сам ты говоришь, что и у вас там много козлов, ну вот и у нас, Андрей, козлов-то немало. Конечно, вздор, конечно, анахронизм, но в некотором смысле полезный, цементирующий, как и многие другие сталинские анахронизмы. Да ведь, впрочем, Андрей Арсениевич, тебя действительно иногда надо переводить на современный русский, то есть советский. Меня? Никогда не надо! Я, смею утверждать, говорю на абсолютно современном русском языке, я даже обе фени знаю - и старую и новую. Ах так? Тогда попробуй приветствовать телезрителей. Пожалуйста: "Добрый вечер, товарищи!" Ну вот, вот она и ошибка - надо ведь говорить: "Добрый вечер, дорогие товарищи", об интонации уж умолчим. Интонация у тебя, Андрей, совсем не наша. Знаем, знаем, что ты патриот и твою Идею Общей Судьбы уважаем, грехи твои перед Родиной забыты, ты - наш, Андрей, мы тебе доверяем, но вот фразу "нет слов, чтобы выразить чувство глубокого удовлетворения" тебе не одолеть. Так обычно мирно глумился над Лучниковым новый его друг - неразлей-вода, умнейший и хитрейший Марлен Кузен-ков, шишка из международного отдела ЦК.

Значит, нечто общее есть и в Москве и в Симферополе? Общее нежелание замечать существующие, но неприятные факты, цепляние за устаревшие формы: все эти одряхлевшие "всероссийские учреждения" в Крыму, куда и мухи уже не залетают, и элитарное неприсоединение к гражданам страны, которой мы сами же и управляем, - это словечко "вр. эвакуант" и московское непризнание русских на Острове, и все их бюллетени и почему-то Первая Конная Армия, когда ни слова о Второй, и почему-то в юбилейных телефильмах об истории страны ни Троцкого, ни Бухарина, ни Хрущева, куда же канул-то совсем недавненький Никита Сергеевич, кто же Гагарина-то встречал? - да все эти московские фокусы с неупоминаниями и не перечислишь, но... но раз и у нас тут существует такая тенденция, значит, может быть, и не в тоталитаризме тут отгадка, а может быть, просто в некоторых чертах национального характера-с? Характерец-то, характеришка-то у нас особенный. Не так ли? У кого, например, еще существует милейшая поговорочка "сор из избы не выносить"? Кельты, норманны, саксы, галлы - вся эта свора, избы, небось, свои очищала, вытряхивала сор наружу, а вот гордый внук славян заметал внутрь, имея главную цель - чтоб соседи не видели. Ну, а если все эти гадости из национального характера идут, значит, все оправдано, все правильно, ведь мы же и говном себя называем, а вот англичанин говном себя не назовет.

Придя в конце концов после довольно продолжительных размышлений к этому несколько вонючему выводу, Андрей Арсениевич Лучников обнаружил себя несущимся в своей рявкающей машине по серпантину, который переходил сразу в главную улицу Коктебеля, заставленную многоэтажными отелями. Обнаружив себя здесь, он как бы вспомнил свои предшествующие движения: вот вышел, размахивая пачкой тичей из Гостевой башни, вот энергично двигался по галерее, вот чуть притормозил, увидев на парапете неподвижный контур Кристины, вот прошел мимо, вот засвистал что-то демонстративно старомодное, "Сентиментальное путешествие", вот чуть притормозил, увидев в освещенном окне библиотеки молчаливо стоящую фигуру отца, вот прошел мимо во двор и перепрыгнул, словно молодой, через бортик "литера", услышал призывный возглас Фредди: дескать, возьми с собой - и тут же включил зажигание.

Сейчас, обнаружив себя среди ночи подъезжающим к злачным местам своей юности и вспомнив все свое сегодняшнее поведение, Андрей Арсениевич так изумился, что резко затормозил. Что происходит сегодня с ним? Oн обернулся. Зеленое небо в проеме улицы, серп луны над контуром Сюрю-Кая. В боковой улочке, уходящей к морю, медленно вращается светящийся овал найт-клаба "Калипсо". Пронзительный приступ молодости. Ветер, прилетевший из Библейской Долины, согнул на миг верхушки кипарисов, вспенил и посеребрил листву платана, взбудоражил и закрутил Лучникова. Что обострило сегодня все мои чувства - появившаяся опасность, угроза? Совершенно забытое появилось вновь - простор и обещания Коктебельской ночи., У входа в "Калипсо" стояло десятка полтора машин. Несколько стройных парней-яки пританцовывали на асфальте в меняющемся свете овала. Вход - 15 тичей. За двадцать лет, что Лучников здесь не был, заведение стало фешенебельным. Когда-то здесь в гардеробной висела большая картина, которую лучниковская компания называла "художественной". На ней была изображена нимфа Калипсо с большущими грудями и татарскими косами, которая с тоской провожала уплывающего в пенных волнах татарина Одиссея. Теперь в той же комнате по стенам вился изысканнейший трех-, а может быть, и четырехсмысленный рельеф, изображающий приключения малого как сперматозоид Одиссея в лоне гигантской, разваленной на десятки соблазнительных кусков Калипсо. Все это было подсвечено, все как бы дышало и трепетало, двигались кинетические части рельефа. Лучников подумал, что не обошлось в этом деле без новых эмигрантов. Уж не Нусберг ли намудрил?

Едва он вошел в зал и направился к стойке, как тут же услышал за спиной чрезвычайно громкие голоса.

- Смотрите, господа, редактор "Курьера"!

- Андрей Лучников собственной персоной!

- Что бы это значило - Лучников в "Калипсо"?

Говорили по-русски и явно для того, чтобы он обернулся. Он не обернулся. Присев к стойке, он заказал "Манхэттен" и попросил бармена сразу после идиотской песенки "Город Запорожье" (Должно быть, не меньше десяти раз уже крутили за сегодняшний вечер? Не менее ста, сэр, у меня уже мозжечок расплавился, сэр, от этого "Запорожья"), так вот сразу после этого включите, пожалуйста, музыку моей юности "Serenade in Blue" Глена Миллера. С восторгом, сэр, ведь это и моя юность тоже. Не сомневался в этом. Мне кажется, сэр, я вас уже встречал. Еще сомневаетесь? Не исключено, что вы из Евпатории, сэр. Кажется, там у вас отель. Смешно, Фаддеич... Как вы меня?... Смешно, говорю, Фаддеич, прошло двадцать лет, я стал знаменитым человеком, а ты так и остался занюханным буфетчиком, но вот я тебя прекрасно узнаю, а ты меня, хер моржовый, не узнаешь. Андрюша! Хуюша! Не надо сквернословить! Ну, а обняться-то можно, а? Слегка всплакнуть? Слышишь серебряные трубы - Глен Миллер бэнд!... Голубая серенада, 1950 год, первые походы в "Калипсо"... первые поцелуи... первые девушки... драки с американскими летчиками...

Хлопая по спине и по скуле Фаддеича, слушая свинговыс обвалы Миллера, Лучников вдруг осознал, что привело его в эту странную ночь именно сюда - в "Калипсо". В юности здесь всегда была пленительная атмосфера опасности. Неподалеку за мысом Хамелеон находилась американская авиабаза, и летчики никогда не упускали возможности подраться с русскими ребятами. Быть может, и сегодня, неожиданно помолодев от ощущения опасности, от словца "покушение", Лучников почувствовал желание бросить вызов судьбе, а где же бросить вызов судьбе, как не в "Калипсо".

Признаться в этом даже самому себе было стыдно. Все здесь переменилось за два десятилетия. Клуб стал респектабельным, дорогим местом вполне благопристойных развлечений верхушки среднего класса, секс перестал быть головокружительным приключением, а летчики, постарев, демонтировали базу и давно уже отбыли в свои Милуоки.

Остался старый Фаддеич и даже вспомнил меня, это приятно. Сейчас допью "Манхаттен" и уеду домой в Симфи и завтра в газету, а через три дня в самолет - Дакар, Нью-Йорк, Париж, конференция против апартеида, сессия Генеральной Ассамблеи, встреча редакторов ведущих газет мира по проблеме "Спорт и политика", и, наконец, Москва.

Вдруг он увидел в зеркале за баром своего сына, о котором он, планируя следующую неделю, гнуснейшим образом забыл. Что же удивляться - мы потеряли друг друга, потому что поищем друг друга. Распланировал всю неделю - Дакар, Нью-Йорк, Париж, Москва - и даже не вспомнил о сыне, которого не видел больше года.

С кем он сидит? Странная компания. В глубине зала - в нише - бледное длинное лицо Антошки, золотая головка Памелы на его плече, а вокруг за столом четверо плотных мужланов в дорогих костюмах, браслеты, золотые "роллексы". Ага, должно быть, иностранные рабочие с Арабатской стрелки.

- Там мой сын сидит, - сказал он Фаддеичу.

- Это твой сын? Такой длинный.

- А кто там с ним, Фаддеич?

- Не знаю. Первый раз вижу. Это не наша публика.

Нынешний Фаддеич за стойкой как зав. кафедрой, седовласый мэтр, а под началом у него три шустрых итальянца.

Лучников махнул рукой и крикнул сыну:

- Антоша! Памела! Идите сюда! Приготовь шампанского, Фаддеич, - попросил старого друга.

Щелчок пальцами - серебряное ведерко с бутылкой "Вдовы" мигом перед нами. Однако где же наш сын? В конце концов необходимо познакомить его с Фаддеичем, передать эстафетную палочку поколений. Не хочет подойти - пренебрегает? Generation gap? В зеркале Лучников, однако, видел, что Антон хочет подойти, но каким-то странным образом не может. Он сидел со своей Памелой в глубине ниши, а четверо богатых дядек вроде бы зажимали его там, как будто не давали выйти. Какие-то невежливые.

- Какие-то там невежливые, - сказал Лучников Фаддеичу и заметил, что тот весьма знакомым образом весь подобрался - как в старые времена! - и сощуренными глазами смотрит на невежливых.

- That's true, Андрей, - проговорил медленно и так знакомо улыбаясь Фаддеич. - Они невежливые.

Подхваченный восторгом, Лучников спрыгнул с табуретки.

- Пойду поучу их вежливости, - легко сказал он и зашагал к нише.

Пока шел под звуки "Голубой серенады", заметил, что симферопольские интеллектуалы смотрят па него во все глаза.

Подойдя, Лучников взял руку одного нз дядек и сжал. Рука оказалась на удивление слабой. Должно быть, от неожиданности: у такого мордоворота не может быть столь слабая рука. Лучников валял эту руку, чуть ли не сгибал ее.

- В чем дело, Антоша? - спросит он сына. - Что это за люди?

- Черт их знает, - пробормотал растерянно Антон. Как растерялся, так, небось, по-русски заговорил. - Подошли к нам, сели и говорят - вы отсюда не выйдете. Что им надо от нас - не знаю.

- Сейчас узнаем, сейчас узнаем, - Лучников крутил слабую толстую руку, а другой своей свободной рукой взялся расстегивать пиджак на животе незнакомца. В старые времена такой прием повергал противника и панику.

Между тем к нише подходили любопытные, и среди них симфи-пипл, те, что его знали. С порога за этой сценой наблюдал дежурный городовой. Кажется, Фаддеич с ним перемигивался.

Четверо были все мужики за сорок, и говорили на яки с уклоном в татарщину, как обычно изъяснялись на Острове турки, работающие в "Арабат-ойл-компани".

- Гив май хэнд, ага, - попросил Лучникова пленник. - Кадерлер вери мач, пжалста, Лучников-ага.

Лучников отпустил руку и дал им всем выйти из ниши, одному, другому, третьему, а на четвертого показал сыну.

- Поинтересуйся, Антон, откуда джентльменам известно наше имя.

Мальчик быстро пошел за четвертым и в середине зала мгновенным и мощным приемом каратэ зажал его. Лучников пришел в восторг. Этот прием был как бы жестом дружбы со стороны Антона: несколько лет назад они вместе брали уроки каратэ.

- Откуда ты знаешь моего отца? - спросил Антон.

- Ти Ви... яки бой... Ти Ви... юк мэскель... кадерлер... маярта... сори мач... - кряхтел четвертый.

- Он тебя на телевизии видел, - как бы перевел Антон. - Извиняется.

- Отпусти его, - сказал Лучников.

Он хлопнул сына по плечу, тот ткнул его локтем в живот, а Памела, хохоча, шлепнула обоих мужчин по задам. Четверо мигом улетучились из "Калипсо". Городовой, засунув руки за пояс с мощным кольтом, вышел вслед за ними. Симфи-пипл аплодировал. Сцена получилась, как в вестерне. Молодым огнем сияли глаза Фаддеича.

Они выпили шампанского. Памела с интересом посматривала на Лучникова, должно быть, прикидывая, была ли у него Кристина и что из этого вышло. "Очевидно, возможен был и другой вариант", - решил Лучников. Антон рассказывал Фаддеичу разные истории о каратэ, как ему пригодилось его искусство в разных экзотических местах мира. Фаддеич серьезно и уважительно кивал.

Когда они втроем вышли на улицу, обнаружилось, что три колеса дедушкиного "лендровера" пропороты ножом. "Неужели СВРП занимается такими мелкими пакостями? - подумал Лучников. - Может быть, сам Иг-Игнатьев? На него это похоже".

К ним медленно, все та же шерифская кинематофафическая походочка, подходил городовой. Рядом кучкой брели присмиревшие четверо злоумышленников.

- Видели, офицер? - Лучников показал городовому на "лендровер".

- Эй, вы, - позвал Городовой четверых. - Расскажите господам, что вы знаете.

Четверо сбивчиво, но с готовностью стали рассказывать. Оказалось, что они попросту шли в "Калипсо" повеселиться, когда к ним подошел какой-то ага, предложил 200 тичей... 200 тичей? Вот именно - двести... и попросил попугать "щенка Лучникова". Ну, настроение было хорошее, ну вот и согласились сдуру. Оказалось, что этот ага все время сидел в "Калипсо" и за всей этой историей наблюдал, а потом выскочил перед ними на улицу, проткнул даггером шины у "лендровера", сел в свою машину и укатил. Ярко-желтый, ага, сори мина, старый "форд", кандерлер.

- А какой он был, тот ага? - спросил Лучников. - Вот такой? - и попытался изобразить Игнатьева-Игнатьева, как бы оскалиться, расслюнявиться, выкатиться мордой вперед в ступо-розном взгляде.

- Си! Си! - с восторгом закричали они. - Так, ага!

- Вы знаете того? - спросил городовой Лучникова.

- Да нет, - махнул рукой Лучников. - Это я просто так. Должно быть, псих какой-нибудь. Забудьте об этом, офицер.

- Псих - это самое опасное, - наставительно проговорил городовой. - Нам здесь психи не нужны. У нас тут множество туристов, есть и советские товарищи.

Тут на груди у него забормотал и запульсировал уоки-токи, и он стал передавать в микрофон приметы "психа", а Лучников, Антон и Памела зашли за угол, где и обнаружили красный "турбо" в полной сохранности.

- Можете взять мой кар, ребята, - сказал Лучников. - А я тут немного поброжу в одиночестве.

- Да как же ты, па... - проговорил Антон.

Памела молчала, чудно, спокойно улыбаясь, прижавшись щекой к его плечу. Лучников подумал: вполне сносная жена для Антошки. Вот бы поженились, гады.

- У меня сегодня ночь ностальгии, - сказал он. - Хочу побродить по Коктебелю. Да ты не бойся, я вооружен до зубов. - Он хлопнул себя по карману "сафари", где и в самом деле лежала "беретта".

Медленно растворялось очарование ночи, малярийный приступ молодости постепенно проходил. Гнусноватое выздоровление. Ноги обретали их собственную тяжесть. Лучников шел по Коктебелю и почти ничего здесь не узнавал, кроме пейзажа. Тоже, конечно, не малое дело - пейзаж.

Вот все перекаты этих гор, под луной и под солнцем, соприкосновение с морем, скалы и крутые лбы, на одном из которых у камня Волошина трепещет маслина, - все это столь отчетливо указывает нам на вездесущее присутствие Души.

Вдруг пейзаж стал резко меняться. Лунный профиль Сюрю-Кая значительно растянулся, и показалось, что стоишь перед обширной лунной поверхностью, изрезанной каньонами и щелями клыкастых гор. Ошеломляющая новизна пейзажа! За Во-лошинским седым холмом вдруг вырос некий базальтовый истукан. Шаг в сторону - из моря поднимается неведомая прежде скала с гротом у подножия... Тогда он вспомнил: Диснейлэнд для взрослых! Он уже где-то читал об этом изобретении коктебельской скучающей администрации. Так называемые "Аркады Воображения". Экое свинство - ни один турист нс замечает перехода из мира естественного в искусственный: первозданная природа вливается сюда через искусно замаскированные проемы в стенах. Вливается и дополняется замечательными имитациями. Каждый шаг открывает новые головокружительные перспективы. У большинства посетителей возникает здесь особая эйфория, необычное состояние духа. Не забыта и коммерция. Там и сям в изгибах псевдомира разбросаны бары, ресторанчики, витрины дорогих магазинов. Никому не приходит в голову считать деньги в "Аркадах Воображения", тогда как швырять их на ветер считает своим долгом каждый.

За исключением, конечно, "советских товарищей". Гражданам развитого социализма швырять нечего, кроме своих суточных. Эйфория и у них возникает, но другого сорта, обычная советская эйфория при виде западных витрин. Вежливо взирая на коктебельские чудеса, дисциплинированно тащась за гидами, туристские группы с севера, конечно же, душой влекутся не к видам "воображения", но к окнам Фаберже, Тестова, Сакса, мысленно тысячный раз пересчитывая "валюту", все эти паршивые франки, доллары, марки, тичи...

В глухой и пустынный час Лучников увидел в "Аркадах Воображения" вдалеке одинокую женскую фигуру. Без сомнения, советский человек, кто же еще посреди ночи на перекрестке фальшивого и реального миров, под накатом пенного и натурально шипящего, по тем не менее искусственного прибоя, будет столь самозабвенно изучать витрину парфюмерной фирмы.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 ]

предыдущая                     целиком                     следующая