03 Dec 2016 Sat 22:42 - Москва Торонто - 03 Dec 2016 Sat 15:42   

– Ты не против, если мы пойдем пешком?

– Договорились.

Она встала и спросила:

– А когда теперь, Рорк?

Он повел рукой в направлении улиц:

– Когда ты перестанешь ненавидеть все это, перестанешь бояться этого, научишься не замечать этого.

Они пошли на станцию. Она прислушивалась к звуку его и своих шагов на пустынной улице, ее взгляд скользил по стенам зданий, мимо которых они проходили. Она уже любила эти места, этот городок и все, что было связано с ним.

Они прошли мимо пустыря. Ветер обвил ее ноги обрывками старых газет. Они липли к ее ногам с лаской кошки. Она подумала, что все в этом городе близко ей и имеет право на подобные жесты. Нагнулась, подобрала газету и начала складывать, чтобы сохранить.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Будет что почитать в поезде, – глуповато объяснила она. Он вырвал газету из ее рук, смял и отбросил в сухие сорняки.

Она ничего не сказала, и они продолжили путь.

Над пустынной платформой горела одна-единственная лампочка. Они ждали. Он смотрел на железнодорожную колею, туда, откуда должен был появиться поезд. Когда рельсы загудели и дрогнули, а белый шар головных огней блеснул на расстоянии и уперся в небо, набухая и разрастаясь с огромной скоростью, Рорк не двинулся и не повернулся к Доминик. Стремительно несущийся луч бросил его тень поперек платформы, закружил над шпалами и отбросил во тьму. На мгновение она увидела прямые линии его тела в свете огней. Паровоз миновал их, застучали колеса замедливших свой бег вагонов. Он смотрел на проносившиеся мимо окна вагонов. Она не видела его лица, только линию щеки.

Когда поезд остановился, Рорк повернулся к ней. Они не пожали друг другу руки. Они стояли, молча глядя в лица друг друга, прямо, как по стойке смирно; это напоминало военное приветствие. Затем она схватила свой чемодан и поднялась в вагон. Минуту спустя поезд тронулся.

VI

«Чак: А почему не мускусная крыса? Почему человек воображает себя выше мускусной крысы? Пульс жизни бьется во всякой мелкой твари в поле и в лесу. Жизни, поющей о вечной печали. Давней печали. Песнь песней. Мы этого не понимаем, но кому нужно наше понимание? Только бухгалтерам и педикюршам. И еще письмоносцам. Мы же только любим. Сладкая тайна любви. Все только в ней. Подари мне любовь и брось всех философов в печку. Когда Мэри берет бездомную мускусную крысу, ее сердце раскрывается и в него врываются жизнь и любовь. Из меха мускусной крысы делают хорошую имитацию норки, но не это главное. Главное – это жизнь.

Джейк (врываясь): Скажите, парни, у кого тут есть марка с портретом Джорджа Вашингтона?

Занавес».

Айк с треском закрыл рукопись и глубоко втянул в себя воздух. После двухчасового громкого чтения голос его стал хриплым, и он прочел кульминационную сцену на едином дыхании. Он посмотрел на аудиторию, рот его насмешливо кривился, брови высокомерно изогнулись, но глаза умоляли.

Эллсворт Тухи, сидя на полу, чесал спину о ножку стула и зевал. Гэс Уэбб, распластавшийся на животе посреди комнаты, перекатился на спину. Ланселот Клоуки, иностранный корреспондент, потянулся за своим коктейлем и прикончил его в два глотка. Жюль Фауглер, новый театральный критик «Знамени», сидел не двигаясь; он был неподвижен уже в течение двух часов. Лойс Кук, хозяйка, подняла руки, потянулась и сказала:

– Господи, Айк, это ужасно.

Ланселот Клоуки протянул:

– Лойс, девочка, где ты берешь этот джин? Не будь такой жадиной. Ты худшая из всех известных мне хозяек.

Гэс Уэбб заявил:

– Я не понимаю литературы. Это непродуктивная и напрасная потеря времени. Писатели исчезнут.

Айк резко расхохотался:

– Мерзость, а? – Он помахал рукописью. – Настоящая мерзость. Зачем, вы думаете, я ее написал? Покажите мне кого-нибудь, кто мог бы написать худшую вещь. Такой гадкой пьесы вы в жизни не услышите.

Это не была очередная встреча Совета американских писателей, скорее, неофициальное сборище. Айк попросил нескольких своих друзей послушать его последнюю работу. К двадцати шести годам он написал одиннадцать пьес, но ни одна из них не была поставлена.

– Ты бы лучше отказался от театра, Айк, – предложил Ланселот Клоуки. – Творчество – вещь серьезная, она не для случайных подонков, решивших попытать счастья. – Первая книга Ланселота Клоуки – отчет о личных приключениях за границей – уже десятую неделю держалась в списке бестселлеров.

– Отчего же, Ланс? – сладким голосом протянул Тухи.

– Ладно же! – рявкнул Клоуки, – хорошо! Налей-ка выпить.

– Это ужасно, – заявила Лойс Кук. Ее голова устало перекатывалась из стороны в сторону. – Совершенно ужасно. Так ужасно, что даже великолепно.

– Чепуха, – сказал Гэс Уэбб. – Зачем я вообще сюда хожу? Айк запустил рукопись в камин. Она натолкнулась на проволочный экран и упала обложкой вверх, тонкие листы помялись.

– Если Ибсен мог писать пьесы, почему же я не могу? – спросил он. – Он гений, а я бездарь, но ведь этого недостаточно для объяснения.

– В космическом смысле нет, – подтвердил Ланселот Клоуки.

– И все же ты бездарь.

– Не повторяй. Я первый сказал.

– Это великая пьеса, – произнес чей-то голос – медленно, устало и в нос. Голос звучал в этот вечер впервые, и все повернулись к Жюлю Фауглеру. Один карикатурист нарисовал его знаменитый портрет – две соприкасающиеся окружности – маленькая и большая, большая была животом, маленькая – нижней губой. На нем был великолепно сшитый костюм, цветом напоминавший, как он говорил, merde d'oie – гусиное дерьмо. Руки его постоянно скрывали перчатки, он всегда ходил с тростью. Жюль Фауглер был знаменитым театральным критиком.

Фауглер протянул к камину трость, подцепил рукопись и подтащил по полу к своим ногам. Он не поднял рукопись, но повторил, глядя на нее:

– Это великая пьеса.

– Почему? – спросил Ланселот Клоуки.

– Потому что я так сказал, – ответил Жюль Фауглер.

– Это шутка, Жюль? – спросила Лойс Кук.

– Я никогда не шучу, – ответил Жюль Фауглер, – это вульгарно.

– Пошлите мне пару билетов на премьеру, – скривился Ланселот Клоуки.

– Восемь восемьдесят за два места, – сказал Жюль Фауглер.

– Это будет гвоздь сезона.

Жюль Фауглер повернулся и увидел, что на него смотрит Тухи. Тухи улыбнулся, его улыбка не была легкой и беспечной. Это был одобрительный комментарий, признак того, что Тухи считал разговор серьезным. Фауглер посмотрел на остальных, взгляд его был презрителен, но смягчился, остановившись на Тухи.

– Отчего бы вам не войти в Совет американских писателей, Жюль? – спросил Тухи.

– Я индивидуалист, – сказал Фауглер. – Я не верю в организации. И кроме того, разве это необходимо?

– Нет, совершенно не обязательно, – ответил Тухи весело. – Не для вас, Жюль. Нет ничего, чему я могу вас научить.

– Что мне в вас нравится, Эллсворт, так это то, что вам ничего не надо объяснять.

– Черт возьми, зачем здесь что-то объяснять? Ведь мы шестеро одного поля ягоды.

– Пятеро, – заметил Фауглер. – Мне не нравится Гэс Уэбб.

– Почему? – спросил Гэс. Он не был оскорблен.

– Потому что он не моет уши, – ответил Фауглер, как будто его спросил кто-то другой.

– А, – протянул Гэс.

Айк встал и уставился на Фауглера, не совсем уверенный.

– Вам нравится моя пьеса, мистер Фауглер? – наконец спросил он тихим голосом.

– Я не сказал, что она мне нравится, – холодно отвечал Фауглер. – Я считаю, что она смердит. Именно поэтому она великая.

– О! – рассмеялся Айк. Казалось, он успокоился. Его взгляд прошелся по лицам присутствующих, взгляд скрытого торжества.

– Да, – подтвердил Фауглер, – мой подход к критике тот же, что и ваш подход к творчеству. Наши побуждения одинаковы.

– Вы прекрасный парень, Жюль.

– Мистер Фауглер, с вашего разрешения.

– Вы прекрасный парень, превосходнейший мерзавец, мистер Фауглер.

Фауглер перевернул страницы рукописи концом своей трости.

– Вы слишком сильно бьете по клавишам, Айк, – сказал он.

– Черт возьми, я же не стенографистка. Я творческая личность.

– Вы сможете позволить себе взять секретаршу после открытия сезона. Я считаю себя обязанным похвалить пьесу – хотя бы для того, чтобы пресечь дальнейшее издевательство над пишущей машинкой. Пишущая машинка – прекрасный инструмент, не следует над ней издеваться.

– Хорошо, Жюль, – сказал Ланселот Клоуки. – Все это очень остроумно, вы великолепны, как и все, кто выбился, но почему все-таки вы намерены хвалить это дерьмо?

– Потому что это, как вы выразились, дерьмо.

– Ты не логичен, Ланс, – возразил Айк. – В космическом смысле. Написать хорошую пьесу, пьесу, которую хвалят, – ерунда. Это любой может. Любой, у кого есть талант, а талант лишь продукт

деятельности желез. Но написать дерьмовую пьесу и хвалить ее – что ж, попробуй сделать лучше.

– Он сделал, – подсказал Тухи.

– Это зависит от мнения, – вставил Ланселот Клоуки. Он опрокинул пустой бокал и высасывал из него остатки льда.

– Айк понимает ситуацию лучше, чем вы, Ланс, – сказал Жюль Фауглер. – В своей небольшой речи он только что доказал, что он подлинный философ, и как философ оказался лучше, чем его пьеса.

– Свою следующую пьесу я напишу об этом, – пообещал Айк.

– Айк изложил свое мнение, – продолжал Фауглер. – Теперь рассмотрим мою позицию, если желаете. Разве похвалить хорошую пьесу – заслуга для критика? Никоим образом. Критик в этом случае не более чем осыпанный похвалами мальчик на побегушках между автором и публикой. На что мне это все? Осточертело. Я вправе предложить людям самого себя как личность. Иначе я впаду в тоску – а мне это не нравится. Но если критик способен поднять на щит совершенно никчемную пьесу – вы видите разницу! Таким образом, я сделаю гвоздем сезона… Как называется ваша пьеса, Айк?

– «Не твое собачье дело», – подсказал Айк.

– В каком это смысле? – Она так называется.

– А, понимаю. Я сделаю «Не твое собачье дело» гвоздем сезона.

Лойс Кук громко расхохоталась.

– Как много шума из ничего, – заявил Гэс Уэбб, лежа на спине с заложенными за голову руками.

– А теперь, Ланс, если хотите, рассмотрим ваш случай, – продолжил Фауглер. – Что получает корреспондент, передающий новости о жизни планеты? Публика читает о международных событиях, а вы счастливы, если заметят вашу подпись внизу. Но ведь вы ничуть не хуже какого-нибудь генерала, адмирала или посла. Вы имеете право заставить людей задуматься о вас самих. И вы поступаете очень мудро. Вы пишете кучу всякой чепухи – да, чепухи, но эта чепуха морально оправдана. Толковая книга. Вселенские катастрофы как фон для вашей дурной натуры. Как Ланселот Клоуки наклюкался во время международной конференции. С какими красотками он спал во время вторжения. Как он схватил понос во время всеобщего голода. А почему бы и нет, Ланс? Ведь номер прошел, не так ли? Эллсворт его протащил.

– Публике нравится читать о человеческих слабостях и пристрастиях, – сказал Ланселот Клоуки, сердито уставясь в стакан.

– Кончай трепаться, Ланс! – воскликнула Лойс Кук. – Перед кем ты притворяешься? Ты прекрасно знаешь, что дело не в человеческих слабостях, а в Эллсворте Тухи.

– Я помню, чем я обязан Тухи, – вяло парировал Клоуки. – Эллсворт мой лучший друг. Но и он не сделал бы этого, не будь в его распоряжении хорошего материала.

Восемь месяцев назад Ланселот Клоуки стоял перед Эллсвортом Тухи с рукописью в руках, как теперь Айк перед Фауглером, и не верил своим ушам, когда Тухи сказал, что его книга возглавит список бестселлеров. И когда было продано двести тысяч экземпляров, Клоуки навсегда утратил способность к реальной оценке.

– Как-никак успех на книжном рынке «Доблестного камня в мочевом пузыре» – свершившийся факт, – безмятежно констатировала Лойс Кук, – хоть это и чушь несусветная. Уж я-то знаю. Но факт есть факт.

– Этот факт мне дорого стоил, – мимоходом вставил Тухи. – Я чуть не потерял работу.

– Лойс, почему ты зажимаешь выпивку? – сердито отреагировал Клоуки. – Бережешь себе на ванну, что ли?

– Не возникай, алкаш, – сказала Лойс Кук, лениво поднимаясь.

Она пересекла комнату, шаркая ногами, подобрала чей-то недопитый стакан, выпила остатки и вышла. Вскоре она вернулась с дюжиной дорогих бутылок. Клоуки и Айк поспешили к ним приложиться.

– Думаю, ты несправедлива к Лансу, Лойс, – сказал Тухи. – Почему он не может написать свою биографию?

– Потому что так, как он, и жить не стоит, не то что писать об этом.

– Именно поэтому я и сделал книгу бестселлером.

– Что-то ты разоткровенничался.

– Всякому овощу свое время.

Рядом было много удобных кресел, но Тухи предпочел расположиться на полу. Он перекатился на живот, приподнялся на локтях и с видимым удовольствием переносил тяжесть тела с одного локтя на другой, разбросав ноги по ковру. Раскованность позы явно была ему по душе.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 ]

предыдущая                     целиком                     следующая