04 Dec 2016 Sun 09:02 - Москва Торонто - 04 Dec 2016 Sun 02:02   

Обнаженное мраморное тело с откинутой назад в порыве страсти головой превращало комнату в храм, которого уже не существовало, – храм Стоддарда. Глаза Винанда, в глубине которых таилась сдерживаемая ярость, выжидающе смотрели на Тухи.

– Вы хотите, конечно, узнать имя натурщицы? – спросил Тухи, и в голосе его прозвучала победная нотка.

– Черт возьми, нет! – взорвался Винанд. – Я хочу узнать имя скульптора.

Его удивило, почему Тухи не понравился вопрос; что-то большее, чем досада, отразилось на лице Тухи.

– Скульптора? – переспросил Тухи. – Минутку… обождите… Я полагаю, что знал его… Стивен… или Стенли… Стенли и еще что-то… Честно говоря, не помню.

– Если вы знали, что покупаете, вы знали достаточно, чтобы спросить имя и не забывать его.

– Я наведу справки, мистер Винанд.

– Где вы ее достали?

– В одной художественной лавочке, знаете, из тех, на Второй авеню.

– Как она туда попала?

– Не знаю. Не спрашивал. Я купил, потому что знаю, кого она изображает.

– Вы лжете. Если бы вы увидели в ней только это, то не стали бы так рисковать. Вы знаете, что я никого не впускаю в свою галерею. У вас хватило наглости подумать, что я позволю вам пополнить ее? Никто еще не осмеливался предлагать мне такого рода подарок. И вы бы не стали рисковать, если бы не были уверены, абсолютно уверены, насколько ценно это произведение искусства. Уверены, что я не смогу не принять его. Что вы меня переиграете. И вы своего добились.

– Рад слышать это, мистер Винанд.

– Если вы хотите порадоваться, должен также сказать, что мне противно, что это пришло от вас. Противно, что вы оказались в состоянии оценить это. Это совсем на вас не похоже. Хотя я был явно не прав в отношении вас: вы оказались большим специалистом, чем я думал.

– В таком случае я вынужден принять ваши слова как комплимент и поблагодарить вас, мистер Винанд.

– А теперь – чего же вы хотели? Чтобы я уразумел, что вы не отдадите мне это, если я не соглашусь на свидание с миссис Питер Китинг?

– Господи, нет, мистер Винанд. Я вам это подарил. Я хотел только, чтобы вы уразумели, что это – миссис Питер Китинг.

Винанд посмотрел на статую, затем вновь на Тухи.

– Ну вы и идиот! – мягко произнес Винанд. Тухи, пораженный, уставился на него. – Неужели вы действительно использовали это как красный фонарь в окне? – Казалось, Винанд испытал облегчение; он уже не считал нужным смотреть на Тухи. – Так-то лучше, Тухи. Не так уж вы умны, как я было подумал.

– Но, мистер Винанд, что?..

– Неужели вы не поняли, что эта статуя – самый верный способ убить любое желание, которое я мог бы испытать по отношению к миссис Китинг?

– Вы ее не видели, мистер Винанд.

– О, вероятно, она красива. Возможно, еще более красива, чем ее статуя. Но она не может обладать тем, что вложил в нее скульптор. А то же лицо, лишенное значительности, подобно карикатуре – вы не думаете, что за это можно возненавидеть женщину?

– Вы ее не видели.

– А, ладно, увижу. Я уже сказал, что должен либо сразу простить вам вашу проделку, либо не простить. Ведь я не обещал, что пересплю с ней. Не так ли? Только увижусь.

– Только этого я и хотел, мистер Винанд.

– Пусть она позвонит мне в приемную и согласует время.

– Спасибо, мистер Винанд.

– Кроме того, вы лжете, что не знаете имени скульптора. Но мне лень заставлять вас его назвать. Она мне его назовет.

– Уверен, что она назовет. Но зачем мне лгать?

– Бог знает. Кстати, если скульптор оказался бы менее значительным, вы потеряли бы работу.

– Все же, мистер Винанд, у меня контракт.

– О, оставьте его для профсоюза, Эллси! А теперь, полагаю, вы пожелаете мне спокойной ночи и уберетесь.

– Да, мистер Винанд. Желаю вам спокойной ночи.

Винанд проводил его в холл. У двери Винанд сказал:

– Вы плохой бизнесмен, Тухи. Не знаю, почему вы так стараетесь, чтобы я встретился с миссис Китинг. Не знаю, что заставляет вас добиваться подряда для вашего Китинга. Но в любом случае это не стоит того, чтобы расставаться с такой вещью.

II

– Почему ты не носишь свой браслет с изумрудами? – спросил Питер Китинг. – Так называемая невеста Гордона Прескотта заставила всех разинуть рот от изумления своим звездным сапфиром.

– Извини, Питер. Я надену его в следующий раз, – ответила Доминик.

– Это был чудесный вечер. Тебе было интересно?

– Мне всегда интересно.

– Мне тоже… только… О Господи, хочешь узнать правду?

– Нет.

– Доминик, я смертельно скучал. Винсент Ноултон – страшная зануда. Чертов сноб. Не переношу его. – И осторожно прибавил: – Но ведь я этого не показал?

– Нет. Ты очень хорошо себя вел. Смеялся всем его шуткам – даже когда никто не смеялся.

– А, ты заметила? Это всегда срабатывает.

– Да, я заметила.

– Ты считаешь, что не следовало этого делать?

– Я этого не говорила.

– Ты считаешь, что это… низко?

– Я ничего не считаю низким.

Он глубже забился в кресло, подбородок при этом неудобно прижался к груди, но ему не хотелось двигаться. В камине горел огонь. Он выключил все освещение, кроме лампы с желтым шелковым абажуром. Но это не принесло внутреннего успокоения, лишь придало помещению нежилой вид пустой квартиры с отключенным освещением и водой. Доминик сидела в другом конце комнаты, ее стройное тело послушно приняло очертания стула с прямой спинкой; поза не казалась напряженной, скорее неудобной. Они были одни, но она сидела как леди, выполняющая общественные обязанности, как прекрасно одетый манекен в витрине расположенного на оживленном перекрестке магазина.

Они вернулись с чаепития в доме Винсента Ноултона, молодого преуспевающего светского льва, нового приятеля Питера Китинга. Они спокойно поужинали вдвоем, и теперь у них был свободный вечер. Никаких светских обязанностей до завтра не предвиделось.

– Наверно, не стоило смеяться над теософией, разговаривая с миссис Марш, – произнес он. – Она в нее верит.

– Извини, я буду осторожнее.

Он ждал, когда она выберет предмет для разговора. Она молчала. Он вдруг подумал, что она никогда не заговаривала с ним первой – за все двадцать месяцев их супружеской жизни. Он сказал себе, что это смешно и невозможно; он попытался вызвать в памяти хоть один случай, когда она обратилась бы к нему. Конечно же, обращалась; он вспомнил, как она спросила: «Когда ты сегодня вернешься?» и «Хочешь ли ты включить Диксонов в список гостей во вторник?» – и многое другое вроде этого.

Он посмотрел на нее. Она не выглядела скучающей или не желающей замечать его. Вот она сидит, бодрая и внимательная, как будто быть с ним – все, что ей нужно; она не принялась за книгу, не углубилась в собственные мысли. Она смотрит прямо на него, не мимо него, как бы ожидая, когда он заговорит. Она всегда смотрела прямо на него, как сейчас; только сегодня он задумался над тем, нравится ли ему это. Нет, пожалуй, не совсем, это не позволяло увильнуть в сторону ни тому, ни другому.

– Я только что закончил «Доблестный камень в мочевом пузыре», – начал он. – Прекрасная книга. Создание искрящегося гения, злой дух, обливающийся слезами, клоун с золотым сердцем, водрузившийся на миг на трон Господа Бога.

– Я читала эту рецензию в воскресном номере «Знамени».

– Я читал саму книгу. Ты же знаешь.

– Как мило с твоей стороны.

– Угу? – Он услышал одобрение в ее голосе и был польщен.

– Очень любезно по отношению к автору. Я уверена, что ей нравятся люди, которые читают ее книги. Очень мило, что ты потратил на нее время, заранее зная, что должен думать о книге.

– Я не знал. Но оказалось, что я согласен с автором статьи.

– В «Знамени» работают настоящие профессионалы.

– Это верно. Конечно. Так что ничего страшного, если я с ними согласен.

– Конечно, ничего. Я всегда соглашаюсь.

– С кем?

– Со всеми.

– Ты смеешься надо мной, Доминик?

– Разве ты дал повод?

– Нет. Не вижу, каким образом. Нет, конечно, не давал.

– Тогда я не смеюсь.

Китинг помолчал. Он услышал проезжавший внизу по улице грузовик, эти звуки заполнили несколько секунд, а когда они смолкли, заговорил вновь:

– Доминик, мне хочется знать, что ты думаешь.

– О чем?

– О… о… – Он поискал что-нибудь позначительнее и закончил: – О Винсенте Ноултоне.

– Я считаю, он человек вполне достойный того, чтобы целовать его зад.

– Ради Бога, Доминик!

– Извини. Скверный английский и скверные манеры. Это, конечно, не так. Ну что ж, скажем так: Винсент Ноултон – человек, с которым приятно поддерживать знакомство. Старые семьи заслуживают того, чтобы к ним относились с большим почтением, и мы должны проявлять терпимость к мнениям других, потому что терпимость – одна из величайших добродетелей, и было бы нечестным навязывать свое мнение о Винсенте Ноултоне, а если ты дашь ему понять, что он тебе нравится, он будет рад помочь тебе, потому что он очень милый человек.

– Ну вот, теперь это на что-то похоже, – сказал Китинг. Он чувствовал себя как дома в привычном стиле разговора. – Я полагаю, что терпимость – вещь очень важная, потому что… – Он помолчал. И закончил без всякого выражения: – Ты сказала точно то же самое, что и раньше.

– Так ты заметил, – сказала она. Она произнесла это равнодушно, просто как факт. В ее голосе не было иронии, хотя ему этого хотелось бы, ведь ирония подтверждала бы признание его личности, желание уязвить его. Но в ее голосе никогда не было личных ноток, связанных с ним, – за все двадцать месяцев.

Он посмотрел на огонь в камине. Вот что делает человека счастливым – сидеть и мечтательно смотреть на огонь – у своего собственного камина, в своем собственном доме; это было то, о чем он всегда слышал и читал. Он смотрел, не мигая, на пламя, стараясь проникнуться установленной истиной. «Пройдет еще минута этого покоя, и я почувствую себя счастливым», – подумал он сосредоточиваясь. Но ничего не произошло.

Он подумал о том, как убедительно мог бы описать эту сцену друзьям, заставив их позавидовать полноте его счастья. Почему же он не мог убедить в этом себя? У него было все, чего он когда-либо желал. Он хотел главенствовать – и вот уже целый год являлся непререкаемым авторитетом в своей профессии. Он хотел славы – и у него уже накопилось пять толстенных томов посвященных ему публикаций. Он хотел богатства – и у него уже достаточно денег, чтобы обеспечить себе жизнь в роскоши. Сколько людей боролось и страдало, чтобы добиться того, чего он уже достиг? Сколькие мечтали, истекали кровью и погибали, так ничего и не достигнув? «Питер Китинг – самый счастливый парень на свете». Сколько раз он слышал это?

Последний год был лучшим в его жизни. К тому, чем владел, он прибавил невозможное – Доминик Франкон. Было так приятно небрежно рассмеяться, когда друзья повторяли: «Питер, как это тебе удалось?» Было настоящим наслаждением, представляя ее, легко бросить: «моя супруга» и увидеть глупый, безотчетный блеск зависти в глазах. Однажды на большом приеме какой-то подвыпивший элегантный тип, подмигнув, спросил его, не в силах скрыть своих намерений:

– Послушай, ты не знаком с той роскошной женщиной?

– Немного, – с удовлетворением ответил Питер, – это моя жена.

Он часто благодарно повторял себе, что их брак оказался намного удачнее, чем он предполагал. Доминик стала идеальной женой. Она полностью посвятила себя его интересам: делала все, чтобы нравиться его клиентам, развлекала его друзей, вела его хозяйство. Она ничего не изменила в его упорядоченной жизни: ни рабочего расписания, ни меню, даже обстановки. Она ничего не принесла с собой – только свою одежду; она не прибавила ни единой книги, даже пепельницы. Когда он высказывал свое мнение о чем-либо, она не спорила, она соглашалась с ним. Она охотно, как будто так и должно быть, растворилась в его заботах.

Он ожидал смерча, который поднимет его на воздух и разобьет о неведомые скалы. И не обнаружил даже ручейка, впадающего в мирные воды его жизни. Словно кто-то пришел и спокойно опустился в ее плавно текущие воды; нет, это было даже не плавание – действие активное и требующее усилий, а следование за ним по течению. Если бы ему была дана власть определять, как должна вести себя Доминик после свадьбы, он бы потребовал, чтобы она вела себя так, как сейчас.

Только ночи оставляли его в неприятной неудовлетворенности. Она отдавалась, когда ему этого хотелось. Но все было как в их первую ночь: в его руках была безразличная плоть, Доминик не выказывала отвращения, но и не отвечала ему. С ним она все еще оставалась девственницей: он никак не мог заставить ее что-то почувствовать. Каждый раз, терзаясь оскорбленным самолюбием, он решал больше не прикасаться к ней. Но желание возвращалось, возбужденное постоянным лицезрением ее красоты. И он отдавался ему, когда не мог сопротивляться, но не часто.

То, в чем он не смел себе признаться, если говорить об их совместной жизни, было высказано его матерью:

– Я не могу этого вынести, – сказала она спустя полгода после их свадьбы. – Если бы она разозлилась, обругала меня, бросила в меня чем-то, все было бы в порядке. Но этого я не могу вынести.

– Чего, мама? – спросил он, чувствуя, как в нем поднимается холодок начинающейся паники.

– А, что толку говорить, Питер, – ответила она.

Мать, поток доказательств, мнений, упреков которой он обычно не мог остановить, больше ни слова не проронила об их женитьбе. Она сняла для себя маленькую квартирку и покинула его дом. Она часто приходила навестить его и была вежлива с Доминик, принимая какой-то странно побитый и смиренный вид. Он сказал себе, что должен, вероятно, радоваться, освободившись от матери, но не испытывал радости.

Кроме того, он не мог понять, каким образом Доминик пробуждала в нем безотчетный страх. Он не находил ни слова, ни жеста, которыми мог бы упрекнуть ее. Но все двадцать месяцев было так же, как сегодня: ему было тяжело с ней наедине – и все же он не хотел уйти от нее, а она не выражала желания избегать его.

– Сегодня уже никто не придет? – спросил он ровным голосом, отворачиваясь от камина.

– Нет, – ответила она и улыбнулась, ее улыбка как бы предварила слова: – Может быть, оставить тебя одного, Питер?


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 ]

предыдущая                     целиком                     следующая