07 Dec 2016 Wed 23:14 - Москва Торонто - 07 Dec 2016 Wed 16:14   

– Ты знаешь, что прошло две недели с тех пор…

Но он не закончил фразы.

Потом она заметила, что он одет так, будто собирался уйти куда-то.

– Ты собирался выйти, Андрей?

– Ах… да, собирался, но это не важно.

– Куда ты собирался пойти?

– На заседание партийной ячейки.

– Заседание партийной ячейки? И ты говоришь, что это – не важно? Но ты ведь не можешь пропустить его.

– Могу. Я не пойду туда.

– Андрей, я лучше приду завтра и…

– Нет.

– Что ж, тогда давай выйдем вместе. Своди меня на крышу «Европейской».

– Сегодня?

– Да. Сейчас.

Он не хотел отказываться. Ей не хотелось видеть выражение его глаз.

Они сидели за белым столиком на крыше гостиницы «Европейская» . Они сидели в слабо освещенном углу и не видели ничего в этом большом зале, кроме голой белой спины какой-то женщины, сидящей через несколько столов от них. Небольшая прядь золотых волос завивалась на ее затылке, выскользнув из аккуратных, блестящих волн ее прически. Меж ее лопатками пролегла золотистая тень, ее длинные пальцы держали бокал с жидкостью цвета ее волос, она слегка покачивала бокал, а за этой женщиной, за туманом из желтых огоньков и синего дыма, оркестр играл фокстроты из «Баядеры», и скрипач раскачивался в такт золотистому бокалу.

Андрей сказал:

– Прошло две недели, Кира, и… и тебе, наверное, нужно это. Он сунул ей в руку рулончик, свернутый из денежных банкнот.

Это была его месячная зарплата.

Она прошептала, отталкивая ее и закрывая его пальцы на этом рулоне:

– Нет, Андрей… Спасибо… Но мне не нужно. И… и не думаю, что они снова мне понадобятся…

– Но…

– Видишь ли, я провожу так много экскурсий, а маме дали еще больше уроков в школе, и у нас у всех есть одежда и все, что нам нужно, так что…

– Но, Кира, я хочу, чтобы ты…

– Пожалуйста, Андрей! Давай не будем спорить. Не будем об этом… Пожалуйста… Возьми их назад… Если… если они мне понадобятся, я скажу тебе.

– Обещаешь?

– Да.

Скрипки стонали тяжело и уныло, и вдруг музыка взорвалась, словно фейерверк, да так, что быстрые, веселые звуки были почти видны в воздухе; они, казалось, искрами выстреливали в потолок.

– Знаешь, – сказала Кира, – мне не надо было просить, чтобы ты привел меня сюда. Это место – не для тебя. Но мне оно нравится. Это – карикатура, правда, очень дешевая и жалкая, но все же карикатура на то, чем является Европа. Ты знаешь эту музыку, что они играют? Это из «Баядеры». Я видела эту оперетту. Ее и в Европе играют. Как здесь… почти как здесь.

– Кира, – спросил Андрей, – этот Лео Коваленский, он что – влюблен в тебя, или как?

Она посмотрела на него, и отраженный электрический свет задрожал в ее глазах двумя искрами.

– А почему ты об этом спрашиваешь?

– Я видел твоего двоюродного брата Виктора Дунаева на собрании, и он сказал мне, что Лео Коваленский вернулся, и он улыбнулся так, словно эта новость что-то должна значить для меня. Я даже и не знал, что Коваленский уезжал куда-то.

– Да. Он вернулся. Он уезжал куда-то в Крым, по-моему, у него что-то не в порядке со здоровьем. Я не знаю, любит ли он меня, но вот Виктор когда-то был влюблен в меня, и этого он мне так и не простил.

– Понятно. Мне не нравится этот человек.

– Виктор?

– Да. И Лео Коваленский тоже. Я надеюсь, что ты не часто видишься с ним. Я не доверяю людям такого типа.

– О, я вижу его редко, да и то по случайности. Оркестр перестал играть.

– Андрей, попроси их сыграть что-нибудь для меня. Кое-что, что я люблю. Это называется «Песня разбитого бокала».

Он смотрел на нее, когда оркестр взорвался музыкой, разбрызгивая искры звуков. Такой веселой музыки он не слышал никогда; и никогда не видел Киру такой грустной; она сидела неподвижно, беспомощно глядя в одну точку, ее глаза были несчастными и потерянными.

– Музыка просто прекрасная, Кира, – прошептал он, – но почему у тебя такой вид?..

– Она нравилась мне… давным-давно… когда я была ребенком… Андрей, у тебя бывает такое чувство, что тебе что-то обещали в детстве, и ты смотришь на себя и думаешь: «Я не знал тогда, что все произойдет именно так», – и это странно, и смешно, и немного грустно?

– Нет, мне никогда ничего не обещали. Я тогда многого не знал, и теперь так странно узнавать это… Ты знаешь, в первый раз, когда я привел тебя сюда, мне было стыдно войти. Я думал, что это – не место для члена партии. Я думал… – Он мягко засмеялся, как бы извиняясь. – Я думал, что приношу жертву ради тебя. А теперь мне нравится здесь.

– Почему?

– Потому что мне нравится сидеть в таком месте, где у меня нет никаких причин быть, никаких причин, кроме того, чтобы просто сидеть и смотреть на тебя через этот столик. Потому что мне нравятся эти огоньки на твоем воротнике. Потому что у тебя очень строгий рот – а мне это нравится, – но, когда ты слушаешь эту музыку, твой рот становится веселым, словно тоже ее слушает. И все эти вещи не имеют никакого значения ни для кого на свете, кроме меня, и, ведя жизнь, в которой каждая минута должна иметь цель, я вдруг открываю для себя, что это такое – жить так, чтобы не иметь никакой другой цели, кроме самого себя, и вдруг, я вижу, что эта цель может оказаться настолько священна, что я даже не могу спорить, не могу сомневаться, не могу бороться с этим, а потом я понимаю, что возможна такая жизнь, когда живешь только ради собственного счастья – и тогда все, все остальное кажется совсем другим.

Она прошептала:

– Андрей, ты не должен так говорить. Я чувствую себя так, словно отрываю тебя от твоей жизни, от всего того, что было твоей жизнью.

– А ты не хочешь этого чувствовать?

– Но разве это не пугает тебя? Тебе иногда не кажется, что это приведет тебя к такому выбору, который ты не имеешь права делать?

Он ответил с такой спокойной уверенностью, что слово, которое он произнес, показалось каким-то легким, беззаботным и поэтому неискренним:

– Нет.

Он перегнулся к ней через стол, глаза его были спокойными, голос мягким:

– Кира, ты выглядишь испуганной. А на самом деле это – не серьезный вопрос. Мне никогда не приходилось сталкиваться в жизни со слишком уж большим количеством вопросов. Люди создают себе вопросы, потому что боятся смотреть прямо. А нужно только смотреть прямо и видеть путь, а когда ты его видишь, то не надо сидеть и смотреть на него – надо идти. Я вступил в партию, потому что знал, что я прав. Я люблю тебя, потому что знаю, что я прав. В чем-то ты и моя работа – одно целое. Все ведь очень просто.

– Не всегда, Андрей. Ты знаешь свою дорогу. Но она не для меня.

– Это – не в духе того, что ты мне говорила раньше. Она беспомощно прошептала:

– А что я тебе говорила?

Оркестр играл «Песню разбитого бокала». Никто не пел. Голос Андрея звучал, как слова этой музыки. Он сказал:

– Ты помнишь, ты сказала когда-то, что корни у нас с тобой одни и те же, потому что мы оба верим в жизнь? Это – редкая способность, и ей нельзя научить. И это нельзя объяснить тем людям, в которых это слово – жизнь – не пробуждает такого же чувства, какое пробуждает храм, военный марш или скульптура, изображающая идеальное тело. Из-за этого чувства я и вступил в партию. Из-за этого чувства я и хотел бороться с самым бессмысленным и бесполезным из всех чудовищ, что мешают человеку жить. И, таким образом, все мое существование было борьбой и будущим. Ты научила меня жить настоящим.

Она сделала отчаянную попытку. Она медленно сказала, глядя на него:

– Андрей, когда ты в первый раз сказал мне, что ты любишь меня, ты был голоден. Я хотела удовлетворить твой голод.

– И это все?

– Это – все.

Он спокойно засмеялся, так спокойно, что ей пришлось сдаться.

– Ты не знаешь, что говоришь, Кира. Такие женщины, как ты, не могут любить только из-за этого.

– А что это за женщины – как я?

– Эти женщины – все равно что храм, все равно что военный марш и…

– Давай выпьем, Андрей.

– Ты хочешь выпить?

– Да. Прямо сейчас.

– Ладно.

Он заказал бутылку вина. Он наблюдал за блеском бокала у ее губ; длинная, тонкая, подрагивающая линия жидкости между ее пальцами казалась золотой. Он сказал:

– Давай поднимем тост за то, что я не осмелился бы произнести в любом другом месте, только здесь: за мою жизнь.

– Твою новую жизнь?

– За мою единственную.

– Андрей, а что, если ты потеряешь ее?

– Я не могу потерять ее.

– Но ведь столько всего может случиться. Я не хочу держать твою жизнь в своих руках.

– Но ты уже держишь ее.

– Андрей, ты должен задумываться… иногда… что, возможно, случится так… Что, если со мной что-нибудь произойдет?

– Зачем об этом думать?

– Но это возможно.

Ей вдруг показалось, что слова его ответа были звеньями цепи, которую она ни за что не смогла бы порвать:

– А еще возможно, что каждому из нас предстоит быть приговоренным к смертной казни. Но разве это значит, что мы должны готовиться к этому?

IV

Они рано ушли с крыши гостиницы, и Кира попросила Андрея отвезти ее домой; она устала, она не смотрела на него.

Он сказал: «Конечно, любимая», подозвал извозчика и дал ей посидеть молча, положив голову на его плечо. Он держал ее руку в своей и молчал, чтобы не беспокоить ее.

Он ссадил ее у дома ее родителей. Она подождала на темной лестничной площадке и услышала, как извозчик отъехал; она подождала еще десять минут; она стояла в темноте, прислонившись к холодному окну. Там, за окном, торчали вентиляционная шахта и голая кирпичная стена с одним окном; в этом окне желтое пламя свечи конвульсивно вздрагивало и огромная тень женской руки то поднималась, то опускалась, монотонно и бессмысленно.

Спустя десять минут Кира спустилась по ступенькам и быстрым шагом пошла к трамвайной остановке.

Проходя через комнату Мариши, она услышала незнакомый голос, доносящийся из ее собственной комнаты. Это был медленный, глубокий, растягивающий слова голос, который методично и щепетильно делал паузу на букве «о», а затем снова катился дальше, словно на хорошо смазанных шарнирах. Она резко открыла дверь.

Первой, кого она увидела, была Антонина Павловна в парчовом тюрбане, которая с любопытством вытянула свой подбородок вперед. Потом она увидела Аео; затем она увидела человека с тягучим голосом – и ее глаза вдруг застыли. Он тяжело приподнялся, одарив ее пронзительным, оценивающе-подозрительным взглядом.

– А, Кира, я уж думал, что ты проведешь всю ночь с экскурсионными гидами. А ты говорила, что вернешься быстро, – резко поприветствовал ее Лео, а Антонина Павловна протянула:

– Добрый вечер, Кира Александровна.

– Извини, я ушла оттуда сразу, как только смогла, – ответила Кира, ее глаза неподвижно смотрели на лицо незнакомца.

– Кира, позволь представить. Карп Карпович Морозов, а это

– Кира Александровна Аргунова.

Она не замечала того, что большая рука Карпа Карповича пожимает ее руку. Она смотрела на его лицо. На его лице были большие веснушки, светлые узкие глаза, тяжелый красный рот и коротенький нос с широкими, отвесными ноздрями. Она уже видела это лицо дважды до этого; она вспомнила мешочника на Николаевском вокзале, торговца продуктами с рынка.

Она стояла, не снимая пальто, не говоря ни слова, ледяная от чувства необъяснимого жуткого страха.

– В чем дело, Кира? – спросил Лео.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 ]

предыдущая                     целиком                     следующая