09 Dec 2016 Fri 14:31 - Москва Торонто - 09 Dec 2016 Fri 07:31   

– Лео, нам нужно попробовать. Мы не должны сдаваться. Без надежды мы не сможем прожить и минуты. Лео, нельзя допустить, чтобы ты сломался под действием этой силы. Я сделаю все возможное, чтобы ты не стал ее жертвой.

– Ты имеешь в виду ГПУ? Но каким образом ты будешь противостоять ему?

– Не о ГПУ речь. Существует еще более могущественная сила. Она сломила Виктора, Андрея, мою мать. Но она не должна уничтожить тебя.

– Она сломила Виктора, что ты хочешь этим сказать? Неужели ты сравниваешь меня с этим лизоблюдом, который…

– Лео, подхалимство и другие подобные вещи – это несущественно. Воздействие этой силы на Виктора было более пагубным, его склонность к подхалимству – это всего лишь следствие. Эта сила сломала что-то внутри Виктора. Без воздуха и воды растения погибают. Я не дам сделать то же самое с тобой. Пусть миллионам людей грозит та же участь. Но ты должен остаться в живых. Ты, Лео, человек, которого я боготворю.

– Какой возвышенный слог! Откуда?

Кира уставилась на Лео и испуганно повторила:

– Откуда…

– Иногда, Кира, меня удивляет, почему ты никак не хочешь избавиться от склонности воспринимать все всерьез. Мне ничего не угрожает. Я делаю то, что хочу, чего не скажешь о других.

– Лео, послушай, я хочу решиться на один шаг. Мы с тобой должны распутать целый клубок проблем. Сделать это нелегко. Попробуем решить все одним махом!

– Как ты это себе представляешь?

– Лео, давай поженимся!

– Что? – скептически посмотрел на нее Лео.

– Давай поженимся.

Он откинул голову и расхохотался. Это был тот звучный холодный смех, который он позволял себе по отношению к Андрею Таганову и Морозову.

– Что за чепуха, Кира? Хочешь прикрыть грех законным браком?

– Не в этом дело.

– Не поздновато ли для нас обоих?

– Ну и что?

– К чему? В этом есть какая-нибудь необходимость?

– Нет.

– Тогда зачем все это?

– Не знаю. Однако я прошу тебя об этом.

– Это недостаточно веская причина, чтобы делать глупости. Я не расположен к тому, чтобы превратиться в почтенного супруга. Если ты боишься потерять меня, то никакая бумажка, исписанная каракулями красного чиновника, не удержит меня.

– Я не боюсь потерять тебя. Я опасаюсь, что ты можешь потерять самого себя.

– И ты полагаешь, что два рубля за ритуальные услуги в ЗАГСе и благословение управдома спасут мою заблудшую душу?

– Лео, у меня нет никаких причин просить – но я прошу.

– Гы что, выдвигаешь мне ультиматум?

– Нет, – мягко сказала Кира и смущенно улыбнулась.

– Тогда забудем об этом.

– Хорошо, Лео, – сдалась она.

Лео подхватил Киру под локти и приподнял.

– Ты маленькая истеричка, – утомленно произнес он. – Ты своими глупыми страхами доводишь себя до припадка. Выбрось все это из головы. Если ты так этого хочешь, то с сегодняшнего дня будем откладывать каждый рубль, собирать их для поездки в Сан-Франциско, Монте-Карло или на путешествие к планете Юпитер.

Лео высокомерно улыбался. Его необыкновенно красивое лицо было для Киры своего рода наркотиком, волшебным, безграничным и совершенным, как музыка. Она положила голову ему на плечо и стала беспомощно и безнадежно повторять наркотически действующее на нее имя:

– Лео… Лео… Лео…

X

Перед тем как пойти на работу, Павел Серов выпил. Днем он еще пропустил рюмочку. Он позвонил Морозову, и голос, принадлежащий явно самому Карпу, ответил ему, что товарища Морозова нет дома. Павел прошелся взад-вперед по своему кабинету. Схватив со стола чернильницу, он грохнул ее об пол. Затем, найдя в письме, которое он продиктовал, орфографическую ошибку, скомкал его и бросил в лицо секретарше. Он снова позвонил Морозову, но никто не поднял трубку. После этого Павлу позвонила женщина. Сладким голосом она настойчиво прошептала:

– Павлуша, дорогой, ты пообещал мне браслет! Какой-то спекулянт принес браслет, завернутый в грязный носовой платок, но отказался оставить его, пока не будет выплачена вся сумма. Серов позвонил Морозову в Пищетрест; но когда секретарь поинтересовался, кто звонит, Серов, не ответив, бросил трубку. Затем Серов разорался на какого-то посетителя в ободранной одежде, который пришел спросить, нет ли работы. Серов пригрозил ему ГПУ и распорядился, чтобы секретарша выпроводила всех визитеров. Он ушел с работы на час раньше обычного, хлопнув за собой дверью.

По пути домой, проходя мимо дома Морозова, Павел было задержался у подъезда, но, заметив стоящего на углу милиционера, не решился войти.

За ужином – который был прислан из столовой, расположенной в соседнем квартале, и состоял из холодного борща, на поверхности которого плавал застывший жир – Товарищ Соня объявила:

– Павел, мне нужна шуба. Ты же понимаешь, что мне нельзя простужаться, ради здоровья нашего ребенка. И не кроличью. Я знаю, тебе это по средствам. Нет, я не намекаю на то, чем ты подрабатываешь, просто я трезво смотрю на вещи.

Павел швырнул свою салфетку прямо в суп и, не притронувшись к еде, вышел из-за стола.

Он попытался позвонить Морозову домой, но, тщетно прождав в течение пяти минут, положил трубку. После этого Павел сел на кровать и опустошил бутылку водки. Товарищ Соня собралась и ушла на заседание педсовета в какую-то вечернюю школу для безграмотных домработниц. Павел прикончил еще одну бутылку.

Затем он решительно встал – его слегка покачивало из стороны в сторону – и туго затянув пояс своей меховой куртки, направился к Морозову домой. Павел позвонил в дверь три раза. Никто не открывал. Безразлично облокотившись о стену, он продолжал держать палец на кнопке звонка. За дверью было тихо. Тут Павел вдруг услышал шаги. Кто-то поднимался по лестнице. На всякий случай он спрятался в самом дальнем углу лестничной площадки. Шаги стихли этажом ниже, и Павел услышал, как сначала открылась, а потом закрылась дверь. Он смутно осознавал, что его не должны здесь видеть. Достав из кармана свою записную книжку и прислонив ее к стене, при проникающем в подъезд свете уличного фонаря, он вывел:

«Морозов, ублюдок!

Если ты не вернешь мне долг до утра, то будешь завтракать в ГПУ.

Надеюсь, ты меня понял.

С наилучшими пожеланиями.

Павел Серов».

Павел сложил записку и просунул ее под дверь.

По истечении пятнадцати минут Морозов бесшумно вышел из ванной комнаты и на цыпочках прошмыгнул в коридор. Он нервно прислушался. На лестнице было тихо. Вдруг его взгляд привлек слабо различимый в темноте клочок бумаги, лежащий на полу.

Склонившись над лампой в гостиной, Морозов прочитал записку. Он побледнел.

Раздался телефонный звонок. Вздрогнув, Морозов замер как вкопанный. Ему вдруг показалось, что тот, кто находится на другом конце телефонного провода, мог увидеть его с запиской в руке. Он затолкал клочок бумаги в карман и, дрожа от страха, поднял трубку. Звонила старая тетушка Морозова. Тяжело сопя, она попросила денег взаймы. Морозов назвал ее старой сукой и повесил трубку.

– Подбирай выражения, – через открытую дверь спальни раздался пронзительный голос Антонины Павловны, которая причесывалась, сидя за туалетным столиком. В ответ на это разъяренный Морозов взвился:

– Если бы не ты и не этот твой чертов любовник…

– Он не мой любовник – пока! – завизжала Антонина Павловна. – Неужели ты думаешь, что если бы он был им, я бы ползала на четвереньках перед таким старым гнусным дуралеем, как ты!

Они разругались.

Морозов забыл о лежащей в его кармане записке.

* * *

Потолок ресторана, расположенного «на крыше» гостиницы «Европейская», был выполнен из стекла; казалось, что на присутствующих неумолимо надвигается черная пустота, давящая с большей силой, чем свод, сооруженный из стальных пластин. Горел желтый свет, который приглушался легкой пеленой из табачного дыма, жары и беспросветной мглы за стеклом. Лежащее на белых столиках серебро было начищено до блеска.

На бриллиантовых запонках людей и в капельках пота, проступившего на их раскрасневшихся лицах играли желтые искорки. Публика вожделенно склонилась над тарелками; все недоверчиво и поспешно пережевывали пищу; они не просто беззаботно проводили время в ночном кабаке – они насыщались.

За угловым столиком какой-то лысый мужчина был увлечен поглощением кровяного бифштекса; он один за другим отрезал маленькие кусочки и отправлял их себе в рот, энергично шлепая при этом толстыми губами. Напротив него сидела девочка лет пятнадцати с рыжими волосами; она ела торопливо, втянув голову в плечи; когда она подняла лицо, оно залилось краской; рот девочки перекосился, казалось, еще чуть-чуть – и она разрыдается.

Облако дыма клубилось у окна; худощавый мужчина с вытянутым лицом, при близком рассмотрении которого без труда просматривались линии черепа, раскачивался взад и вперед на задних ножках стула. Он курил без остановки, зажав сигарету в длинных желтых пальцах и выпуская дым через широкие ноздри; на лице его застыла сардоническая нездоровая усмешка.

Между столами прохаживались женщины; держались они с какой-то неуклюжей, наигранной дерзостью. Девица с мягкими золотистыми кудрями, сидящая одна за столиком в свете лампы, клевала носом. Вокруг ее глаз синели круги теней. Ротик был приоткрыт в порочной улыбке. Какая-то сухопарая темноволосая женщина до неприличия громко хохотала. Ее накрашенный помадой рот разверзся глубокой раной, выставляя напоказ белые зубы и очень красные десны. На плечах женщины выпирали кости, под ключицами просматривались впадины; ее кожа была цвета мутного кофе.

Оркестр играл «Джона Грэя», играл грубо и отрывисто, как бы срывая ноты со струн до их полного созревания, и этим подменяя неуловимую веселость судорожным ритмом.

Официанты бесшумно сновали сквозь толпу сидящих и с чрезмерным раболепием склонялись над столиками. Их отвисшие щеки выражали одновременно уважение, издевку и жалость к тем бедолагам, которые с таким трудом пытаются разогнать тоску.

Морозов помнил о том, что деньги ему нужно достать до утра. В ресторан «Европейской» он пришел один. Он успел посидеть за тремя столиками, выкурить четыре сигары и переговорить по душам с пятью дородными мужами, которые, казалось, не были ограничены во времени. По истечении двух часов у Морозова в бумажнике уже была необходимая сумма денег.

Он с облегчением вытер пот со лба и, заняв столик в дальнем углу, заказал себе коньяк.

Степан Тимошенко так основательно облокотился на стол, что казалось, будто он лежит на белой скатерти. Одной рукой он подпирал голову, держа пальцы на мощном затылке, в другой сжимал рюмку. Когда рюмка опустела, он нерешительно стал покачивать ею в воздухе, гадая о том, как бы снова наполнить ее, действуя одной рукой. Степан разрешил проблему элементарно просто: он грохнул рюмку об пол и, схватив бутылку, поднес ее ко рту. Метрдотель искоса бросил на Степана нервный хмурый взгляд, ему не по душе были ни куртка с кроличьим воротником, ни помятая, сдвинутая на один бок бескозырка, ни черные ботинки, которыми матрос наступил на шлейф атласного платья женщины, сидящей за соседним столиком. Однако метрдотель должен был быть осторожен – до этого Степан Тимошенко уже бывал здесь, все знали, что он член партии.

К столику матроса ненавязчиво подскочил официант и собрал осколки стекла на совок. Другой официант принес начищенную до блеска рюмку и, осторожно взяв бутылку Тимошенко, тихо сказал:

– Вам помочь, гражданин?

– Пошел к черту, – бросил Тимошенко и тыльной стороной ладони оттолкнул рюмку, которая упала и разбилась.

– Что хочу, то и делаю, – заревел Тимошенко так, что со всех сторон на него оглянулись. – Если захочу, то буду пить из горла. Могу и из двух сразу.

– Позвольте, гражданин…

– Хочешь, чтобы я тебе показал, как это делается? – поинтересовался Тимошенко; его глаза зловеще сверкали.

– Нет, не нужно, гражданин, – поспешно отказался официант.

– Убирайся к черту, – с мягкой убедительностью произнес Тимошенко. – Мне не нравится твоя рожа. Я терпеть не мог все эти рожи. – Пошатываясь, он встал. – Я ненавижу все эти рожи! – продолжал орать он.

Степан стал пробираться между столиками. Метрдотель последовал за ним, при этом осторожно нашептывая:

– Гражданин, если вы себя плохо чувствуете…

– Прочь с дороги! – завопил Тимошенко, споткнувшись о туфли какой-то женщины.

Почти дойдя до двери, он внезапно остановился, и лицо его расплылось в мягкой улыбке.

– Ба! – воскликнул он. – Друг мой! Друг мой дорогой! Степан поплелся к Морозову. Схватив стул, он пронес его над чьей-то головой, и с грохотом опустив его, подсел за столик к Морозову.

– Прошу прощения, гражданин, – задыхаясь произнес Морозов, вставая из-за стола.

– Сиди спокойно, старик, – приказным тоном сказал Тимошенко и своей мощной заскорузлой лапой, как кувалдой, хлопнул Морозова по плечу так, что тот с глухим звуком свалился на стул. – Тебе не удастся убежать от друга, товарищ Морозов. Мы же с тобой друзья. Старые друзья. Хотя может быть, ты меня и не знаешь. Мое имя Степан Тимошенко, Степан Тимошенко, – и, немного подумав, он добавил. – Красный балтиец.

Морозов недоумевал.

– Да, – продолжал Тимошенко, – твой старый друг и обожатель. Знаешь что?

– Что? – повторил Морозов.

– Мы должны с тобой выпить. Как хорошие друзья. Мы должны выпить. Официант! – Степан заорал так громко, что скрипач, исполняющий «Джона Грэя», сфальшивил.

– Принеси нам две бутылки, – приказал Тимошенко, когда расторопный официант возник у него за спиной. – Нет! Принеси нам три бутылки!

– Три бутылки чего? – робко спросил официант.

– Чего угодно, – бросил Тимошенко. – Нет! Подожди! Неси что подороже. Что хлещут эти зажравшиеся капиталисты в подобных случаях?

– Тогда шампанского, гражданин?

– Давай шампанского, и побыстрее. Три бутылки и два фужера. Когда официант принес шампанское, Тимошенко наполнил один фужер и поставил его перед Морозовым.

– Вот! – дружески улыбнулся Тимошенко. – Выпьешь со мной?

– Да, то… товарищ, – смиренно выговорил Морозов. – Благодарю вас, товарищ!

– За твое здоровье, товарищ Морозов, – торжественно произнес Тимошенко, поднимая фужер. – За товарища Морозова – гражданина Союза Советских Социалистических Республик!


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 ]

предыдущая                     целиком                     следующая