09 Dec 2016 Fri 06:49 - Москва Торонто - 08 Dec 2016 Thu 23:49   

– Я никому ничего не скажу, Лидия, – успокаивала Кира, – а сейчас тебе лучше идти в постель, потому что ты очень устала и здесь гак холодно.

Днем Кира проводила экскурсии в Музее революции. По вечерам она сидела в столовой и читала старые книги. Говорила Кира редко. Когда кто-нибудь обращался к ней, она отвечала ровным, спокойным голосом, который, казалось, застыл на одной ноте. Галине Петровне хотелось хоть раз увидеть свою дочь рассерженной, но этого никогда не случалось. Однажды вечером Лидия уронила вазу, которая с ужасным грохотом разбилась в тишине столовой, отчего Галина Петровна подскочила, испуганно вскрикнув, а Александр Дмитриевич, передернувшись, прищурился – Кира же с невозмутимым спокойствием подняла голову, как будто ничего не произошло.

Огонек в ее глазах появлялся только тогда, когда по пути домой из экскурсионного центра она останавливалась у витрины магазина «Иностранная литература» на Литейном и погружалась в раздумья, рассматривая яркие обложки с веселыми прыгающими непонятными буквами, на которых были изображены кордебалет девиц, вскинувших длинные сверкающие ноги, колонны и прожектора, большие черные автомобили. В движениях ее пальцев появлялась жизнь лишь по вечерам, когда она с методичностью бухгалтера, орудуя огрызком тусклого карандаша, вычеркивала из висевшего на стене над ее матрасом календаря еще один день.

* * *

В заграничном паспорте было отказано.

Кира восприняла это известие со спокойным безразличием, которое сильно встревожило Галину Петровну. По ней бы лучше дочь дала выход всем своим эмоциям.

– Послушай, Кира, – начала Галина Петровна, с силой захлопнув дверь комнаты и оставшись наедине с дочерью, – давай рассудим здраво. Если у тебя в голове все еще остались бредовые идеи насчет… насчет… В общем, я запрещаю тебе и думать об этом В конце концов, ты моя дочь. И я человек не посторонний в этом вопросе. Надеюсь, ты понимаешь, что будет, если ты хоть раз попытаешься… или даже помыслишь о незаконном пересечении границы.

– Я никогда ни о чем подобном не говорила, – заметила Кира.

– Согласна. Но я знаю тебя и догадываюсь, о чем ты думаешь. Я представляю, как далеко может зайти твое безрассудство… Послушай, ставлю сто против одного, что у тебя ничего не выйдет. Будет еще хорошо, если тебя просто пристрелят при переходе границы. Но хуже, если тебя поймают и вернут назад. Даже если тебе выпадет удача и ты проскользнешь, тебя все равно загубит снежная буря где-нибудь в приграничных лесах.

– Мама, к чему все эти разговоры?

– Послушай, я удержу тебя здесь, даже если мне придется заковать тебя в цепи. В конечном счете, твое сумасшествие заходит слишком далеко. Чего тебе надо? Чем тебя не устраивает наша страна? Да, мы живем не в роскоши, но там тебе придется тоже несладко. Самое большее, на что ты сможешь там надеяться, так это устроиться горничной. Эта страна для молодых. Я знаю твое безудержное упрямство, но ты его в себе переборешь. Посмотри на меня. Я в своем возрасте и то приспособилась, и не могу сказать, что я несчастна. Ты еще слишком молода и не можешь принимать решения, которые заведомо губят твою, по сути еще не начавшуюся жизнь. С возрастом твои убеждения изменятся. Наша молодая страна – страна возможностей.

– Мама, я не хочу ввязываться в бесполезный спор. Поэтому давай закончим этот разговор.

* * *

Кира возвращалась со своих прогулок позднее обычного. Она побывала на тех темных улицах, где украдкой шныряют по плохо освещенным лестницам, то появляясь, то исчезая в мрачных дверных проемах, подозрительные людишки, которые что-то нашептывали ей на ухо и в чьи руки она щедро отдавала банкноты. Кира узнала, что незаконная переправа на пароходе является самой опасной и требует гораздо больше средств, чем она могла собрать. Лучшим вариантом для нее была бы попытка пешком в одиночку пересечь латвийскую границу. Но для этого ей потребовалось бы белое одеяние. Одеваясь в белое, перебежчики под покровом темноты ползли по глубокому снегу к намеченной цели. На вырученные от продажи часов деньги она приобрела клочок оберточной бумаги, на котором был нанесен план участка, где был возможен переход, с указанием соответствующего населенного пункта и железнодорожной станции. Продав подаренное ей Лео меховое пальто, она заплатила за фальшивый пропуск в погранзону.

Зажигалка, шелковые чулки, французские духи, новые туфли и платья – все пошло на продажу. Насчет покупки платьев пришла поинтересоваться Вава Миловская. Она ввалилась, тяжело шаркая своими изношенными валенками. На се платье во всю грудь расплылось сальное пятно, а ее спутанные волосы, казалось, никогда не знали расчески. Лицо Вавы с синими мешками под глазами покрывал толстый слой крупной пудры, свалявшейся в складки на носу. Когда Вава медленно и неуклюже примеряла платья, Лидия заметила, что ранее стройная талия несколько округлилась.

– Вава, дорогуша! Что, уже?– открыла от удивления рот Лидия.

– Да, – безразлично ответила Вава.

– Дорогая, поздравляю! – восторженно хлопнула в ладоши Лидия.

– Да, – повторила Вава, – у меня будет ребенок. Мне нужно соблюдать режим питания и гулять каждый день на свежем воздухе. Когда он родится, мы зачислим его в пионеры.

– Не вздумай, Вава.

– А почему нет? Почему нет? Ведь он должен иметь в жизни какую-то перспективу? Ему нужно будет учиться в школе, а может быть, даже в университете. Ты что хочешь, чтобы он был у меня изгоем?.. А впрочем, какая разница. Кто его знает, кто прав, кто виноват. Я ничего уже не понимаю. Мне все равно.

– Но, Вава, это же твой ребенок.

– Лидия, что толку!.. После его рождения мне придется устроиться на работу. Коля уже работает. Это будет ребенок советских служащих. Может быть, позднее его примут в комсомол. Кира, вот то черное бархатное платье – очень хорошенькое. Выглядит почти как импортное. Оно мне несколько тесновато сейчас, но потом… может быть, ко мне вернется былая фигура. Конечно, Коля немного зарабатывает, а у папы мне просить не хочется… Но на день рождения мне папа подарил пятьдесят рублей, и я думаю, что мне не найти нигде ничего подобного.

Вава купила это платье и еще два других.

– Мне они не нужны, – объяснила Кира Галине Петровне. – Я никуда не выхожу. Тем более, мне не нравится, что они постоянно попадаются мне на глаза.

– Воспоминания? – поинтересовалась Галина Петровна.

– Да, именно, – согласилась Кира.

Однако, хотя было продано все что можно, у Киры на руках было не очень много денег. На счету был каждый рубль. Она не могла позволить себе купить белое пальто, но у нее оставалась шкура белого медведя, давным-давно купленная у Василия Ивановича. Кира тайком снесла ее к скорняку и заказала себе шубу. Однако получился всего лишь коротенький полушубок, который едва доходил до колен. Кире необходимо было белое платье, купить которое она не могла. Но она помнила про белое, кружевное свадебное платье Галины Петровны. Будучи одна дома, Кира отнесла на кухню старые валенки и покрыла их слоем извести. Она предусмотрительно купила пару белых варежек и белый шерстяной шарф.

Билет она взяла до станции, расположенной вдали от латвийской границы и от места ее непосредственной цели. Когда все было готово, Кира зашила под подкладку белого полушубка свернутые в трубочку банкноты. Они должны были ей пригодиться на случай, если она окажется по ту сторону границы.

Серым зимним днем, когда дома никого не было, Кира отправилась в путь. Она ни с кем не попрощалась и не оставила никакой записки Неторопливо спустившись по лестнице и выйдя на улицу, она направилась в сторону углового магазина. На Кире было старое пальто со свалявшимся воротником. В руках она держала маленький чемодан, п котором лежали белый полушубок, свадебное платье, пара валенок, варежки и шарф.

Кира шла на вокзал. Над крышами домов пешие коричневый туман. Склонив голову и пряча кисти рук под мышками, прохожие пробирались навстречу ветру. Мороз сковал ледяной глазурью развешанные плакаты. Купола церквей были покрыты тусклым, серебристо-серым налетом. Под ногами стлалась поземка; стоящие в витринах магазина керосиновые лампы отогревали небольшие участки замерзшего стекла.

– Кира, – раздался тихий голос на углу улицы.

Под фонарным столбом, сгорбившись, стоял Василий Иванович; воротник его пальто был высоко поднят, вокруг шеи был намотан старый шарф; на накинутых на плечи кожаных ремнях висел лоток с тюбиками с сахарином.

– Добрый вечер, дядя Василий.

– Куда это ты с чемоданом идешь, Кира?

– Как у вас дела, дядя Василий?

– Все хорошо, детка. Мое занятие может показаться немного странным, но на самом деле не так уж оно и плохо. Я не жалуюсь. Почему бы тебе не зайти навестить нас, Кира?

– Я …

– Конечно, наша комната небольшая, и кроме нас в ней живет еще одна семья. Но мы уживаемся. Лея будет рада видеть тебя. Гости у нас не часто бывают. Ася – милое дитя!

– Конечно, дядя Василий.

– Так забавно наблюдать .за тем, как она растет день за днем. Она стала лучше учиться в школе. Я помогаю ей делать домашние задания. Ну и что, что я стою здесь целый день! Я прихожу домой, а там она. Не все еще потеряно. Мне нужно позаботиться о будущем Аси. Она способный ребенок, далеко пойдет.

– Конечно, дядя Василий.

– В свободное время я почитываю газеты. В мире столько всего происходит. Тот, в ком есть еще вера и терпение, должен ждать.

– Дядя Василий, я расскажу им… там… куда я еду… Я расскажу им обо всем. Это как сигнал бедствия… И может быть… кто-нибудь… когда-нибудь… поймет…

– Детка, куда ж ты уезжаешь?

– Продайте мне одну трубочку, дядя Василий.

– Конечно, если тебе нужно – возьми просто так.

– Ни в коем случае. Я все равно собиралась где-нибудь купить сахарину, – солгала Кира. – Или я не подхожу вам в покупатели? Это может принести вам удачу.

– Хорошо, детка.

– Я возьму вот эту – с большими кристалликами. Вот деньги. Сказав это, она опустила ему в руку монету и бросила себе в карман сахариновый тюбик.

– Прощайте, дядя Василий.

– До свидания, Кира.

Она пошла прочь, не оглядываясь, пробираясь сквозь сумерки по серо-белым улицам, над которыми со стен старых домов свисали потускневшие красные знамена. Перейдя через широкую площадь, где мерцающие огни трамваев расплывались в густом тумане, Кира уверенным шагом направилась в сторону обледеневшей вокзальной лестницы.

XVII

Колеса поезда содрогнулись, затем, уныло щелкнув, замерли и тут же громыхнули снова. Вскоре стук колес напоминал размеренное тиканье часов, отсчитывающих секунды, минуты, километры.

Кира Аргунова сидела на деревянной скамье у окна. Обеими руками, широко растопырив пальцы, она придерживала стоящий у нее на коленях чемодан. Она сидела, откинув голову на спинку скамейки, чувствуя механическую дрожь поезда каждой клеткой своего тела. Веки ее налились свинцом, но глаз она не закрывала; взгляд ее был устремлен в окно. Несколько часов Кира просидела не шелохнувшись. Она уже не чувствовала своих онемевших от неподвижности мышц.

За окном проплывала бесконечная полоса белого снега, изредка прерывающаяся контурами телеграфных столбов; если бы не грохот колес, то можно было подумать, что поезд стоит, а за окном прокручивается кинопленка с неизменным серо-белым пейзажем. Время от времени на фон белоснежной пустыни выпрыгивала яркая, обрамленная серым размытым ореолом черная проплешина.

Она вспомнила, что последний раз ела очень давно, но сколько часов или дней прошло с тех пор, она с уверенностью не могла определить; забыв про чувство голода, но смутно осознавая необходимость в питании, она все-таки отломила ломоть от черствой буханки, которую купила на вокзале, и принялась монотонно жевать.

Каждый раз, когда поезд останавливался на какой-нибудь станции, вокруг нее начинали суетиться пробирающиеся к выходу люди, которые через некоторое время возвращались, держа в руках кипящие чайники. Один раз ей всунули в руку кружку, и Кира глотала ее содержимое, обжигая губы о жестяные края.

Телеграфные провода состязались в скорости с поездом; их черные нити встречались и снова расходились, набирая с каждым разом все большую и большую скорость, превосходящую ту, с которой мчался содрогавшийся состав.

Днем бледная полоска прозрачного серого неба парила над тяжелой заснеженной землей. Ночью же мрачное небо давило на голубоватую ленту снега, лежащую под темной бездной.

Кира спала, положив руки на чемодан и опустив на них голову. Кусочком шнурка она привязала ручку чемодана к своему запястью. Вокруг по вагону то и дело раздавались жалостные стоны о пропаже багажа. Все ее сонное сознание было сосредоточено на драгоценном грузе. И каждый раз, когда при содрогании вагона чемодан слегка соскальзывал с колен, Кира беспокойно просыпалась.

Она ни о чем не думала. Пустота и спокойствие охватывали все ее тело, являвшее собой воплощение воли, которая, подобно напряженной стреле, была направлена в одну цель: во что бы то ни стало пересечь границу. Сейчас для Киры единственным живым существом был ее чемодан. Стук ее сердца сливался со стуком колес.

Однажды Кира поймала неясным взглядом сидевшую напротив нее женщину, прижимающую холодную белую грудь к устам младенца. Еще жили люди, еще существовала жизнь. Кира не была мертва. Она просто ждала своего рождения.

С наступлением темноты Кира часами сидела, уставившись в окно. Она не видела ничего, кроме тусклого отражения отблеска свечи, лавок, дрожащих дощатых стен и тени своей взъерошенной головы. Мир по ту сторону окна отсутствовал. Только где-то далеко за колеей неслась вереница высвечиваемых на земле желтых квадратиков окон, сопровождаемая снежным вихрем. Изредка темноту пронзал исходящий из-под небесного купола яркий свет, который неожиданно возрождал к жизни бесконечную синюю пустоту за окном. Вспышка – и все исчезало во мгле, на оконном стекле оставались дощатые стены, свечи и взъерошенная голова.

На некоторых станциях Кира выходила, стояла у окошек касс на продуваемых ветром платформах, ожидала следующего, грохочущего в сумерках поезда, который, появляясь, извергал фейерверк красных искр из трубы черного паровоза.

Затем снова стук колес, новые станции, кассы, другие поезда. Проходили день за днем, ночь за ночью, но Кира этого не замечала. Аюди в форменных фуражках, проверяющие билеты, не могли знать, что эта девушка в старом пальто с потрепанным меховым воротником направляется к границе Латвии.

Последняя станция, на которой она уже не покупала билета, была темной маленькой платформой из гнилых деревянных досок, это была последняя станция перед пограничным городком.

Становилось темно. Коричневая колея в снегу уходила вдаль и сливалась там в красное пятно. Несколько сонных бойцов на платформе не обратили на нее никакого внимания. Большая плетеная корзинка с грохотом рухнула на землю, когда здоровые ручищи выкинули ее из багажного вагона. У двери вокзала кто-то громко просил кипятку. В окнах вагонов мерцали огоньки.

Она пошла прочь по машинной колее, сжимая свой чемодан.

Она шла, и ее черная худенькая фигура слегка клонилась назад. Она была одна в огромном поле, которое казалось ржавым в отблеске заходящего солнца.

Было уже темно, когда она увидела дома деревни и желтые пятна свечей в низеньких окнах этих домов. Она постучала в какую-то дверь. Дверь открыл мужчина; его волосы и борода были каким-то светлым кустистым клубком, из которого на нее с любопытством смотрели два глаза. Она сунула ему в руку купюру и попыталась объяснить ему все быстрым приглушенным шепотом. Ей не нужно было объяснять слишком долго. Те, кто был в доме, все знали и все понимали.

За деревянной перегородкой, стоя в соломе, где спали, прижавшись друг к другу, две свиньи, она переоделась, а те, кто были в доме, сидели у стола так, словно ее и не было; пять светловолосых голов, одна из которых была покрыта косынкой. Деревянные ложки стучали по деревянной посуде на столе, и стук еще одной ложки доносился от кирпичной печки в углу, где над деревянной плошкой склонилась, вздыхая, седая голова. На столе стояла свеча, и еще три маленьких язычка пламени плясали перед бронзовым треугольником из икон в углу: маленькие красные отблески на бронзовых нимбах.

Она надела белые сапоги и достала свое платье; ее голые руки слегка дрожали, хотя в комнате было тепло и даже душно. Она надела на себя белое свадебное платье, его длинный шлейф шуршал в соломе, одна из свиней приоткрыла глаз. Кира подняла шлейф и тщательно приколола его большими английскими булавками к поясу. Она крепко обвязала волосы белым шарфом и надела свой белый меховой полушубок. Она осторожно потрогала маленький бугорок над ее левой грудью, куда она зашила ассигнации; это было последним и единственным оружием, которое ей понадобится.

Когда она подошла к столу, светловолосый гигант сказал голосом, лишенным всякого выражения:

– Лучше подождать часок, пока луну не закроет. Тучи не очень плотные.

Он подвинулся, давая ей место на лавке. Затем молча и повелительно указал на это место. Она подняла кружевное платье, переступила через скамью и села. Она сняла шубку и, повесив ее себе на руку, прижала к телу. Две пары женских глаз уставились на ее кружевной воротник, и девочка в голубой косынке прошептала что-то женщине постарше. Ее глаза были испуганными и недоверчивыми.

Мужчина молча поставил перед ней дымящуюся плошку.

– Нет, спасибо, – сказала она. – Я не голодна.

– Ешь, – приказал он. – Тебе это понадобится.

Она послушно стала есть густые щи, приправленные свиным салом.

Мужчина неожиданно прервал тишину. Он сказал, не глядя на нее:

– Почитай всю ночь идти. Она кивнула.

– Совсем молодая, – сказала женщина с дрзтого конца стола, покачивая головой и вздыхая.

Когда она была готова идти, мужчина открыл дверь, и ветер жалобно завыл в пустой темноте. Мужчина пробормотал в свою светлую бороду:

– Иди, пока сможешь. Когда увидишь пограничников – ползи.

– Спасибо, – сказала она, и дверь закрылась.

* * *

Снег был ей до колен, каждый шаг превратился в падение вперед, так что ей пришлось высоко поднять свое платье, сжав подол в руках. Вокруг нее синева, которая совсем не была синей, скорее некий цвет, которого не существовало в известном ей мире, простирался бесконечно, и ей то казалось, что она стоит одиноко очень высоко над плоским кругом, то казалось, что эта белая синева огромной стеной сомкнулась над ее головой.

Низкое небо было испещрено серыми и черными с голубыми прожилками кляксами, которые не увидишь в дневное время; между облаками тонкими струйками просачивался из ниоткуда тусклый свет: Кира не могла смотреть на все это и опустила глаза.

Света впереди не было; хотя Кира не оглядывалась, она наверняка знала, что огни позади нее уже давно растворились. Теперь в руках у нее ничего не было: чемодан и старую одежду она оставила в деревне; там, впереди, ей ничего не понадобится, кроме небольшого свертка под подкладкой, который она время от времени нащупывала рукой.

Колени Киры пронзала острая боль растянутых сухожилий, как во время восхождения по высокой лестнице. Она с любопытством, как бы извне, наблюдала эту боль. Мороз обжигал си щеки, вызывая зуд. Время от времени она безуспешно царапала их своими белыми варежками.


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 ]

предыдущая                     целиком                     следующая