10 Dec 2016 Sat 09:49 - Москва Торонто - 10 Dec 2016 Sat 02:49   

За жи-и-изнь его, че-е-есть и сво-о-ободу…

– Товарищ, перестаньте щелкать семечки. Это неприлично.

– Делается это так, Прасковья: чистишь лук и добавляешь щепотку любой муки, какой сможешь достать, после чего вливаешь немного льняного масла и…

– А этим-то с какой стати стреляться?

Пронесли еще одно знамя:

КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ

ИДЕТ НА ЛЮБЫЕ ЖЕРТВЫ

В БОРЬБЕ ЗА СВОБОДУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

– Там у черного хода есть небольшая кладовая, а в ней немного соломы, и никто нас не услышит.

– А как же мой муж?

– Этот олух никогда не поумнеет.

– Перед тем как готовить, замочи просо на пару часов…

– Господи, уже седьмой месяц! Не могу же я выглядеть как спичка. А еще приходится торчать здесь… это мой пятый…

Наста-а-а-нет пора, и просне-е-ется народ,

Великий, могучий, свобо-о-о-дный!..

– Вот черт! Газета прямо-таки прилипла к пятке. Вы когда-нибудь пробовали класть под носки газетную бумагу, чтобы ноги не мерзли?

– От этого они так неприятно пахнут.

– Прикрывайте же рот рукой, когда зеваете, товарищ.

– Будь прокляты эти демонстрации! Кем он все-таки был, этот покойник?

Вы о-о-отдали все, что-о-о могли, за него…

Поле Жертв Революции представляло собой огромную площадь в самом центре Ленинграда на берегу Невы. Это была безбрежная, протянувшаяся километра на полтора пустошь, своего рода плешина на черепе города. С одной стороны поля просматривались железные пики ограды Летнего сада, заснеженного пустынного парка, голые деревья которого были как бы выкованы из темного металла.

До революции это место называлось Марсовым полем и использовалось как плац для строевого обучения. Затем здесь был воздвигнут мемориал, представлявший собой небольшой квадратный участок, по периметру которого располагались плиты из розового гранита. Под ними покоились жертвы уличных боев февраля 1917 года. С тех пор число гранитных плит возросло. Высеченные на них имена принадлежали тем, чья смерть послужила поводом для подобных демонстраций, а последней наградой которых стало почетное звание «жертвы революции».

Павел Серов взошел на возвышающуюся над красным гробом гранитную глыбу. Его стройная фигура, облаченная в новую, тщательно подогнанную кожаную куртку, бриджи и высокие военные сапоги, гордо очерчивалась на фоне серого неба; развевались на ветру белокурые волосы; руки его величественно взлетали над застывшим морем голов и знамен, как бы благословляя и призывая.

– Товарищи! – нарушая торжественную тишину среди тысяч собравшихся, зазвучал громкий голос. – Мы собрались здесь, движимые общей скорбью, общим долгом отдать последнюю дань павшему герою. Мы потеряли великого человека. Мы потеряли великого борца. Осмелюсь сказать, что, возможно, я чувствую эту потерю острее, чем многие из тех, кто не знали его живым, но собрались здесь для того, чтобы почтить память покойного. Я же был одним из его самых близких друзей – и сегодня я хочу разделить с вами эту честь. Андрей Таганов не был известным человеком, но он гордо и достойно нес звание коммуниста. Он вышел родом из трудящихся масс, и детство его прошло за верстаком. Мы с ним выросли и многие годы работали бок о бок на Путиловском заводе. Мы вместе вступили в партию еще задолго до революции, в те мрачные дни, когда за партбилет приговаривали к смертной казни или ссылали в Сибирь. Плечом к плечу мы с товарищем Тагановым сражались на улицах этого города, в те славные дни октября 1917 года. Рука об руку мы воевали в рядах Красной Армии. В последовавшие за нашей победой годы мира и реконструкции, в это тяжелое и, возможно, более героическое, чем военный период, время он добровольно вносил свой вклад в работу, которую самоотверженно проводит наша партия во имя трудящихся СССР. Он пал жертвою в беззаветном служении вам. Но, скорбя о его кончине, мы должны также испытывать чувство радости за его подвиг. Он умер, однако его дело, наше дело, живет. Человек может пасть, но коллектив живет вечно. Под руководством Советов и Всесоюзной Коммунистической партии мы шагаем в светлое завтра, когда миром будет править честный труд свободных тружеников! Труд перестанет быть рабством, как в капиталистических странах, и превратится в свободную и счастливую обязанность перед тем, что стоит превыше наших мелочных забот и печалей, превыше самой нашей жизни, – перед вечным коллективом пролетарского общества! Наш славный подвиг запомнится навсегда. Но мы неуклонно движемся вперед. Андрей Таганов ушел из жизни, но мы остаемся. Жизнь и победа в наших руках. Нам принадлежит будущее!

Разразившиеся аплодисменты отзвуком грома докатились до Летнего сада и расположенных вдалеке домов; взвились красные стяги. Когда грохот хлопающих ладош стих и взоры устремились на гранитную глыбу, товарища Серова уже не было – на фоне серого неба теперь появилась гордая, непоколебимая фигура Виктора Дунаева, ветер трепал его черные кудри, глаза сверкали, из широко открытого рта, демонстрирующего блестящие белые зубы, вылетали ясные, звонкие ноты молодого сильного голоса:

– Трудящиеся! Тысячи людей собрались здесь, чтобы почтить память одного человека. Но перед лицом могущественного пролетарского коллектива один человек, независимо от совершенного им подвига, ничего не значит. Мы бы не стояли сейчас здесь, если бы этот человек был всего лишь отдельным индивидуумом и не являлся символом чего-то большего. Это не похороны, товарищи, а празднование дня рождения! Мы не поминаем покойного, а отмечаем рождение нового человечества. Андрей Таганов был одним из первых, но далеко не последним представителем этого человечества. Советы, товарищи, создают новую человеческую расу, которая вселяет ужас старому миру, уничтожая все его пережитки Каковы же принципы нового человечества? Первый и основной заключается в том, что мы изъяли из нашего языка самое опасное, самое коварное и самое порочное слово – слово «Я». Мы переросли его. «Мы» – вот девиз будущего. «Коллективное» занимает сегодня в наших сердцах место старого чудовищного «Личного». Мы не почитаем личный бумажник, личную власть и самолюбие. Мы не стремимся к обогащению и получению наград. Единственной честью для пас является честь служения коллективу. Наша единственная цель – честный труд, прибыль от которого идет не одному из нас. а всем. Какие примеры мы должны сегодня усвоить сами и преподать нашим заграничным недругам? Пример партийца, отдающего жизнь за коллектив. Пример партии, приносящей себя в жертву тем. кем она руководит. Посмотрите на окружающий нас мир, товарищи! Взгляните, на то, как, ведя кровавую борьбу за власть, жирные слюнявые министры в капиталистических странах наносят друг другу предательские удары! Затем обратите внимание на тех, кто руководит вами, кто отдает всю свою жизнь бескорыстному служению коллективу, кто несет на себе огромную ответственность диктатуры пролетариата! И вы поймете, поймете, что Всесоюзная Коммунистическая партия является на сегодняшний день единственным в мире честным неустрашимым политическим институтом!

Аплодисменты грохнули с такой силой, как будто старые пушки Петропавловской крепости на другом берегу реки выстрелили все разом. То же самое повторилось, когда черные кудри Виктора исчезли в толпе и ветер разметал во все стороны гриву прямых волос Товарища Сони, которая, выступая с речью о долге новой пролетарской женщины, орала так громко, насколько ей это позволяла ее широкая грудная клетка. Затем над толпой возник какой-то оратор в очках, с чахоточным, плохо выбритым лицом. Он широко раскрывал бледный рот, но слова его пропадали в кашле. После него вышел еще один выступающий, который принялся звучно реветь в густую черную бороду. Заикаясь, пробурчал что-то невнятное веснушчатый комсомолец; подбирая нужные слова, он то и дело чесал затылок. Сменившая его какая-то старая дева угрожающе потрясала в воздухе пальцем, как будто давала наставления классу непослушных школьников, ее маленький рот при этом был открыт, как у пациента в зубоврачебном кабинете. За ней появился высокий матрос; стоя руки в боки, он отпускал шуточки; время от времени в голове толпы раздавался дружный смех, который тут же подхватывали не слышащие ни единого слова задние ряды.

Тысячи собравшихся беспокойно переминались с ноги на ногу, отчаянно пытаясь согреться, пряча руки под мышками, в рукавах, под отороченными мехом лацканами, дыша через подернувшиеся влажными сосульками сырые шарфы. Они попеременно держали знамена; тот, кому выпадала очередь, крепко прижимал древко локтем к груди, отогревая своим дыханием замерзшие пальцы. Некоторым удалось незаметно от других улизнуть.

Кира Аргунова стояла молча, не шелохнувшись. Она вслушивалась в каждое слово, надеясь найти в них ответ на застывший в ее глазах немой вопрос.

Синь неба над безбрежным полем принимала темно-серый, грязный оттенок, где-то в далеком окне, приветствуя ранние зимние сумерки, мерцала желтая искорка света. Уже смолк голос последнего выступающего, застыв на морозе, заключающем в свои невидимые оковы все живое. Гроб заколотили и, опустив в яму, закидали землей, после чего водрузили над могилой глыбу красного гранита. Внезапно серое море всколыхнулось, ряды нарушились и по прилегающим улицам разлились людские потоки, как будто сдерживающая их ранее плотина рухнула. В глубине морозных сумерек удаляющийся военный оркестр заиграл «Интернационал», эту песню живых, звучащую подобно размеренному маршу тяжелых, уверенных солдатских сапог.

Кира Аргунова медленным шагом направилась к свежей могиле.

Поле опустело. Небо над городом образовывало замкнутый темно-синий свод, через трещину в котором проникал холодный тусклый свет одинокой звезды. Плоские ломаные тени домов слились в узкую тонкую ширму, которая в некоторых местах пропускала дрожащие отблески отгораживаемого ею коричнево-красного зарева заката. Пейзаж не был городским. Белая пустыня, над которой кружили вихри мелкой снежной сечки, была погружена в пустое, спокойное молчание сельской местности.

У могильного камня одиноко вырисовывалась маленькая женская фигурка.

Снежные хлопья лениво падали на ее склоненную голову. Ресницы ее блестели, но не от слез, а от тающих снежинок. На красном граните было высечено:

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ЖЕРТВАМ РЕВОЛЮЦИИ

АНДРЕЙ ТАГАНОВ

1896 – 1925

Кира размышляла над тем, кто же все-таки убил его – она сама, революция или и то и другое?

XVI

Лео в одиночестве сидел у камина и курил. Сигарета, которую он некрепко держал в пальцах, в конечном счете выскользнула и осталась незамеченной лежать на полу. Лео взял еще одну и, не зажигая, долго рассеянно мусолил ее в руках. Затем он огляделся вокруг в поисках спичечного коробка; и хотя тот лежал на ручке кресла, Лео с трудом отыскал его. Подняв коробок, он изумленно уставился на предмет поисков, силясь вспомнить, что он хотел сделать.

В последние две недели Лео говорил мало. Изредка он целовал Киру с натянутой нежностью, однако она, чувствуя те усилия, которые он прилагает, старалась избежать прикосновений его губ и рук.

Лео часто уходил из дому, и Кира никогда его ни о чем не спрашивала. Он пил слишком часто и слишком много, но она не делала никаких замечаний. Оставаясь дома вдвоем, они хранили молчание, которое лучше слов говорило ей о том, что все кончено. Лео тратил последние деньги, и Кира не задавала ему вопросов о будущем. Она вообще ни о чем его не спрашивала, потому что боялась заранее известного ей ответа: она проиграла.

Когда Кира пришла с похорон домой, Лео даже не встал, он продолжал неподвижно сидеть у камина, гладя на Киру отсутствующим взглядом.

Кира молча скинула пальто и повесила его в гардероб. Снимая шляпу, она услышала резкий, жестокий смех Лео, который заставил ее обернуться. Она глянула на него широко раскрытыми глазами:

– В чем дело, Лео?

– А ты не знаешь? – вспылил он. Кира отрицательно покачала головой.

– Я все знаю, – бросил он.

– Что именно, Лео?

– Думаю, неуместно говорить об этом прямо сейчас, после похорон твоего любовника. Как ты считаешь?

– Моего…

Лео поднялся и подошел к Кире. Он стоял, держа руки в карманах, окидывая ее тем надменным взглядом, который она боготворила; скривив губы в пренебрежительной усмешке, он четко проговорил три слова:

– Ты – маленькая сучка.

Кира застыла на месте; ее лицо побледнело.

– Лео…

– Заткнись. Я не хочу от тебя ничего слышать. Ты мерзкая маленькая… Я бы не возражал, если бы ты была такая же, как мы все! Но ты, со своей святостью и высокопарностью, наставляя меня на путь истинный, легла под первого партийного засранца, который соблаговолил на тебя влезть.

– Лео, кто…

– Заткнись… А впрочем, я дам тебе возможность ответить всего лишь одним словом на мой вопрос. Ты была любовницей Таганова? Была? Да или нет?

– Да.

– Все время, пока я отсутствовал?

– И после моего возвращения?

– Да. Что тебе еще сказали, Лео?

– А что ты еще хотела, чтобы мне сказали?

Лео посмотрел на Киру неожиданно холодным и ясным взглядом. – Кто рассказал тебе обо всем, Лео?

– Один твой приятель. Вернее, его приятель. Наш дорогой товарищ Павел Серов. Он заходил, возвращаясь с похорон. Он просто хотел поздравить меня со смертью моего соперника.

– Для тебя это было… было большим ударом, Лео!

– Это была самая хорошая новость после революции. Мы пожали друг другу руки и выпили вместе с товарищем Серовым, За тебя и за твоего любовника. А также за всех других твоих любовников. Видишь ли, это значит, что теперь я свободен,

– Свободен… Отчего, Лео?

– От маленькой дуры, которая поддерживала во мне остатки самоуважения. Маленькой дуры, которой я не осмеливался смотреть прямо в лицо, которой боялся причинить боль! Знаешь, забавно получается Я имею в виду тебя и твоего героя коммуниста. Я думал, он принес себя в жертву, чтобы я был с тобой. А ты просто-напросто надоела ему, и он. возможно, ради какой-нибудь другой шлюхи, решил избавиться от тебя. В роду человеческом не осталось ничего благородного.

– Лео. не будем обсуждать его, хорошо?

– Гы по прежнему его любишь?

– Какая тебе – сейчас – разница?

– Абсолютно никакой. Я даже не буду тебя спрашивать, любила ли ты когда-нибудь меня или нет. Это мне тоже безразлично. Было бы даже лучше, если нет. Легче будет в будущем.

– Ты говоришь о будущем, Лео?

– Каким же ты хотела его видеть?

– Догадываюсь. Получив уважаемую должность в советском учреждении и зачахнув над примусом и продовольственными карточками, охранить непорочность духа, души и чести – всего гого, что никогда не существовало и не должно существовать, а если и существовало бы, то заслуживало бы самых чудовищных проклятий. С меня довольно. Все не так уж безысходно. Я буду пить шампанское, есть белый хлеб, носить шелковые рубашки и рэяьезжать в лимузинах, и мне не придется ни о чем беспокоиться. Да здравствует диктатура пролетариата!

– Лео… что ты собираешься делать?

– Я ухожу.

– Куда?

– Сядь.

Лео сел за стол. Взгляд Киры задержался на покоящейся в свете лампы его удивительно белой руке, голубые вены которой казались безжизненными. Кира села рядом, лицо ее ничего не выражало, глаза были полуприкрыты. Лео заметил сухие иголочки ее ресниц.

– Гражданин Морозов, – начал он, – уехал из города.

– Ну и что?

– Он не хотел, чтобы копались в его связях, и поэтому расстался с Тоней, оставив ей приличную сумму денег. Она собирается на Кавказ немного отдохнуть и зовет меня с собой. Я принял ее предложение. Лев Коваленский – великий альфонс СССР!

– Лео!

Кира стояла перед ним, и в глазах ее он увидел такой неподдельный и ничем не прикрытый ужас, что предполагаемый смех застрял у него в горле.

– Лео… только не это!

– Она старая сука. Я знаю. Но все же мне так нравится больше. У нее есть деньги, и она меня хочет. Обычная сделка.

– Лео… ты… ты…

– Называй меня как хочешь. Мои собственные определения все равно будут точнее.

Лео, увидев, что Кира, неестественно отведя руки, попыталась нащупать ими позади себя опору, вскочив, поинтересовался:

– Надеюсь, ты не будешь падать сейчас в обморок?

– Конечно, нет, – съежившись, успокоила его Кира. – Садись, все в порядке…

Устроившись на краю стола, крепко вцепившись в него руками, она посмотрела на Лео, но тут же отвернулась, не выдержав мертвецкой холодности его глаз.

– Лео, – прошептала она, – если бы тебя убили в застенках ГПУ, или ты продал бы себя какой-нибудь прекрасной молодой иностранке и…

– Я пока не могу продаться прекрасной молодой женщине. Через год, может быть, у меня это и получится.

Лео встал и улыбнулся мягкой, безразличной улыбкой.

– Знаешь, не тебе давать мне нравственные наставления. Ну, а коли мы оба – одного поля ягоды, не могла бы ты мне сказать, почему, встречаясь с ним, ты не бросила меня? Тебе просто нравилось спать со мной, как всем прочим женщинам? Или ты находила удачным сочетание моих денег и его положения?

Гордо и уверенно поднявшись, Кира спросила:


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 ]

предыдущая                     целиком                     следующая