05 Dec 2016 Mon 07:25 - Москва Торонто - 05 Dec 2016 Mon 00:25   

– Кстати, – заметила Кира, – ты так и не подарила мне обещанную картину.

– Да, ты права. Все мои картины забрал папа. Скажи ему, чтобы он отдал тебе ту, которая тебе понравится. Объясни ему, что я велела. Но все равно это будет не то, что я тебе обещала. А обещала я тебе настоящий портрет Аео.

– Подождем до твоего возвращения.

– Мне это приятно слышать, Кира, – попробовала улыбнуться Ирина, – только я не маленькая и все понимаю. Я не боюсь. Помнишь, как отправляли в Сибирь студентов университета. Никогда они уже не вернутся. Цинга или чахотка свалят их… Я готова к этому.

– Ирина…

– Успокойся, не будем давать волю чувствам, даже если видимся мы с тобой последний раз… Я хотела спросить тебя, Кира. Если хочешь, можешь не отвечать. Просто мне любопытно: что у тебя с Андреем Тагановым?

– Вот уже около года я его любовница, – пояснила Кира. – Так получилось, что тетя Лео в Берлине никак не…

– Я так и полагала. Бедная ты, Кира. Еще не известно, кому из нас нужно запастись мужеством.

– Мне будет страшно толычо в тот роковой день, когда я сдамся. А этот день никогда не настанет.

– А я уже сдалась, и все равно ничего не боюсь. Я только хочу понять одну вещь. Но мне кажется, никто не сможет объяснить мне этого. Ясно, что меня ждет смерть. Я все понимаю. Но не могу до конца поверить в это. Все так странно. Сначала жизнь тебе кажется чем-то очень дорогим и необыкновенно прекрасным, подобно священному сокровищу. А теперь, когда моя жизнь на исходе, никому до этого нет никакого дела. И что самое главное – никто не хочет понять, что значит для меня моя жизнь, это мое сокровище и что в ней скрыто нечто, что обязательно надо понять и оценить. Откровенно говоря, я и сама не осознаю всей ее ценности. Нам всем нужно в чем-то разобраться, Кира. Но в чем? В чем?

* * *

Политзаключенных везли в отдельном вагоне; на винтовках у охранников сверкали штыки. Ирина и Саша сидели на деревянных полках друг против друга; они проехали вместе половину пути и теперь подъехали к узловой станции, где Ирину должны были пересадить на другой поезд. Темные окна вагона блестели, как будто обратная сторона стекол была обклеена лакированной кожей. Только налипшие пушистые хлопья снега свидетельствовали о том, что где-то за окном есть земля, облака и черное небо. Высоко под потолком раскачивался фонарь. Казалось, что при каждом стуке колес язычок пламени вспархивал и, подобно мотыльку, делающему круги над венчиком цветка, возвращался на свое прежнее место, на фитиль. Сидевший в одиночестве у окна юноша в старой зеленой студенческой фуражке слабым, заунывным голосом, в котором звучала усмешка, напевал сквозь зубы:

Эх, яблочко, куда ж ты котишься?

Саша и Ирина держались за руки. Ирина улыбалась, пряча подбородок в старый шерстяной шарф. Руки ее замерзли, изо рта шел пар.

– Нас не должны пугать эти десять лет, – шептала Ирина. – Срок не такой уж большой, как кажется. Знаешь, один философ, не помню, как его зовут, но это и не важно, сказал, что время – это иллюзия или что-то в этом роде. Время может идти быстро, если мы не думаем о нем. Мы все еще будем молоды, когда… когда выйдем на свободу. Давай пообещаем друг другу не думать ни о чем другом. Обещаешь?

– Да, – тихо промолвил Саша, глядя на руки Ирины. – Если бы я только не ..

– Ты же давал мне слово, что никогда не будешь вспоминать об этом. Дорогой, неужели ты не понимаешь, что для меня было бы намного тяжелее остаться дома, в то время как тебя отправляют в Сибирь. Теперь же я чувствую, что у нас с тобой что-то общее. Ведь правда.

Саша ничего не сказал, а только опустил голову ей на колени.

– Послушай, – тихо сказала она, прильнув щекой к его светлым волосам, – я знаю, что не всегда будет легко сохранять присутствие духа. Иногда возникает мысль: что толку быть смелым ради собственной гордости? Поэтому давай договоримся, что попробуем выстоять ради самих себя. Когда тебе будет очень плохо, просто улыбнись – и вспомни обо мне. Я буду поступать так же. И тогда мы останемся вместе. Запомни, очень важно хранить присутствие духа. Попробуем продержаться как можно дольше.

– Для чего все это?! – пессимистически возразил Саша. – У нас все равно не хватит сил.

– Саша, не говори так. – Приподняв его голову, Ирина посмотрела ему прямо в глаза. В ее взгляде, казалось, отражалась вера в каждое сказанное ею слово. – У нас крепкое здоровье. И кроме того, я уверена, что все эти рассказы о голоде и чахотке слишком преувеличены. Не так страшен черт, как его малюют.

Раздался скрежет колес. Поезд сбавлял ход.

– Господи, – простонал Саша, – разве уже станция?

Состав дернулся, и колеса застучали все быстрее и быстрее.

– Нет, – облегченно выдохнула Ирина, – еще нет.

Студент у окна продолжал завывать в такт колесам:

Эх, яблочко, куда ж ты котишься?

Он не спеша, с расстановкой повторял слово за словом, как будто в каждом из них заключались одновременно и вопрос, и ответ, подтверждавшие какую-то его мысль:

Эх… яблочко… куда… ты… котишься…

– Послушай, – шепотом обратилась Ирина к Саше, – знаешь, что мы сделаем? Иногда мы будем смотреть на луну – луна же везде одна, – таким образом мы будем смотреть вместе на одно и то же.

– Это будет здорово.

– Я сначала хотела выбрать солнце, но я не думаю, что там, куда мы едем, оно частый гость, поэтому…

Тут Ирина закашлялась, содрогаясь всем телом, прикрывая рот рукой.

– Ирина, – закричал Саша, – что с тобой?

– Ничего страшного, – улыбнулась Ирина, переводя дыхание. – Просто немного простудилась. Камеры в ГПУ плохо отапливаются.

За окном мелькнул свет фонаря. Затем все вновь погрузилось в темноту, только снежинки бесшумно бились об оконное стекло. Но продрогшие от холода Ирина и Саша продолжали сидеть, уставившись в окно.

– Кажется, подъезжаем, – заметила Ирина.

Саша выпрямился. Его медного цвета лицо было темнее волос. С неожиданной решительностью в голосе он спросил:

– Ирина, если они разрешат, мы будем писать друг другу письма… каждый день?

– Конечно, – успокоила его Ирина.

– Ты будешь посылать мне в письмах свои рисунки?

– С удовольствием… Смотри! – С этими словами она отколола от оконной рамы обугленную щепку. – Я нарисую для тебя что-нибудь прямо сейчас.

Несколькими быстрыми и уверенными, как движения скальпеля в руках хирурга, штрихами она набросала на спинке полки, на которой сидела, рожицу, ухмыляющегося во весь рот чертенка с изогнутыми бровями. Он озорно подмигивал. Глядя на его заразительную усмешку, невозможно было удержаться от улыбки.

– Вот так, – закончив рисовать, бросила Ирина, – он составит тебе компанию до конца пути.

Саша ответил улыбкой на улыбку чертенка. И вдруг, откинув голову назад и со всей силы сжав кулаки, он закричал так громко, что студент, сидящий у окна, вздрогнул и посмотрел на Сашу.

– К чему они говорят о чести, идеалах и патриотическом долге? Почему они берутся учить нас?..

– Дорогой, тише! Не забивай голову бесполезными мыслями. В этом бренном мире столько бесполезных мыслей!

На станции, у параллельной платформы уже стоял другой поезд. Часовые со штыками на винтовках вывели под конвоем нескольких заключенных. Саша крепко обнял Ирину могучими руками. Он стал целовать ее губы, щеки, волосы, шею. Его стон напоминал рычание зверя. Уткнувшись лицом ей в шарф, Саша хрипло, неистово, краснея и задыхаясь, прошептал слова, которые до этого он всегда произносил с неохотой:

– Я… Я люблю тебя…

Часовой коснулся Ирининого плеча; она с трудом оторвалась от Саши и последовала за красноармейцем вдоль прохода. В дверях Саша в бешенстве оттолкнул часового и, схватив Ирину, стал страстно обнимать и целовать жену, которой никогда не владел.

Часовой оттолкнул Ирину от Саши и повел ее к выходу. На мгновение она обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на мужа. Подобно нарисованному чертенку, Ирина простодушно улыбалась, вздернув носик и озорно подмигнув. Затем дверь закрылась.

Два поезда тронулись одновременно. Плотно прижавшись лицом к оконному стеклу, Саша разглядел темный силуэт Ирининой головы в желтом квадрате окна в поезде напротив. Поезда ехали вровень друг с другом. Колеса стучали все чаще и чаще; по вагону, за которым следил Саша, скользнул свет станционных огней. Саша думал, что если бы окно было открыто, то он, вытянув руку, смог бы достать идущий рядом поезд. Затем полоска снега, отделяющая один состав от другого, начала расширяться и поезда разъехались так, что даже вытянись он во весь рост, состав напротив оказался бы вне досягаемости. Он перевел взгляд с окна на белую полоску, которая все больше и больше разделяла их. Он держал пальцы на стекле, как бы пытаясь схватить и удержать эту полоску. Железнодорожные пути расходились все дальше и дальше. Теперь на уровне его глаз катились голубовато-стальные колеса, взрывая две узкие борозды в снегу. Саша уже не смотрел на снег. Его взгляд задержался на маленьком желтом квадратике, светящемся где-то очень далеко, в центре которого была едва различима черная точка – силуэт дорогого ему человека. Желтый квадратик таял на глазах, но Саша не выпускал его из поля зрения. Он чувствовал, как какая-то неведомая сила притягивает его взгляд, вызывая щемящую боль. Две длинные гусеницы уползали друг от друга по бесконечной заснеженной пустыне; перед гусеницами бежали две тонкие серебряные нити, устремленные во тьму. Саша потерял из вида окно; он видел только одну сплошную полоску, состоящую из желтых пятнышек, над которой двигалось что-то темное, отдаленно напоминающее крыши вагонов. Нанизанные на одну нить желтые бусинки срывались в темную бездну. Вскоре осталось только грязное оконное стекло, обратная сторона которого была обклеена лакированной кожей. И Саша уже не был уверен, действительно ли он еще видит желтые искорки или их ему рисует его воспаленное воображение.

У Саши теперь остался только улыбающийся во весь рот, подмигивающий чертенок, нарисованный на полке прямо напротив него.

IX

«Товарищ Виктор Дунаев, один из наших самых молодых и талантливых инженеров, назначен на ответственную должность на Волховстрой, величайший строительный объект советской гидроэлектротехники. Впервые такой молодой работник назначен на столь ответственный пост».

Это была вырезка из «Правды», которая лежала в новеньком блестящем портфеле Виктора рядом с подобной же заметкой из «Красной газеты», а между ними было вложено аккуратно сложенное сообщение из «Известий», несмотря на то, что в нем товарищу В. Дунаеву была отведена всего лишь одна строчка.

Отправившись на строительную площадку на реке Волхов, расположенную в нескольких часах езды от Петрограда, Виктор взял с собой этот портфель. На вокзал провожать его пришла делегация от парткома. С площадки вагона Виктор произнес короткую, но впечатляющую речь о будущем пролетарского строительства. Он уехал, даже не поцеловав Маришу. На следующий день текст его речи был опубликован в стенной газете парткома.

Мариша была вынуждена остаться в Петрограде; ей необходимо было закончить курсы рабфака и продолжать свою общественную работу. Она было робко предложила, что может бросить все это и поехать с Виктором, но он настоял на том, чтобы она осталась в городе.

– Дорогая моя, мы должны помнить, – сказал он ей, – что наш общественный долг превыше всех личных интересов.

Виктор пообещал, что зайдет домой, как только снова окажется в городе. Однажды Мариша неожиданно встретила его на партийном собрании. Виктор сбивчиво объяснил тогда, что не может вернуться с ней домой по причине того, что ему нужно было успеть на ночной поезд и вернуться на стройку. Мариша на это никак не отреагировала, хотя и знала, что никакого ночного поезда нет.

Она развила в себе склонность хранить молчание. Доклады на комсомольских собраниях она читала заунывным и бесстрастным голосом. Застигнутая врасплох, она сидела, безучастно уставившись в одну точку своими полными недоумения глазами. Она осталась совершенно одна в большой пустой квартире Дунаева. Виктор переговорил с некоторыми влиятельными должностными лицами, которые в свою очередь распорядились, чтобы в свободные комнаты не был никто подселен. Но тишина квартиры пугала Маришу, поэтому вечера она проводила со своими родными, живущими по соседству с Кирой.

Когда Мариша приходила, ее мать вздыхала и несмело жаловалась на дороговизну продуктов в кооперативах, а затем молча склонялась над своей штопкой.

– Добрый вечер, – бурчал ее отец и потом делал вид, что не замечает ее присутствия.

– Снова ты? – бросал младший брат Мариши. Она не знала, что ответить. Расположившись в углу за роялем, она до самой ночи читала книги. Затем, промямлив: «Ну, я пошла», – уходила домой.

Однажды вечером Мариша увидела Киру, которая торопливо шла через комнату к выходу. Подскочив, Мариша с надеждой улыбнулась, хотя она не знала, чего именно она ждет от Киры и что сама хочет сказать ей. Сделав робкий шаг вперед, Мариша остановилась; Кира, не замечая ее, вышла из комнаты. Мариша, продолжая растерянно улыбаться, снова села.

* * *

Снег выпал рано. Сугробы на тротуарах Петрограда постепенно превратились в горные хребты, пронизанные тонкими черными нитями сажи, испещренные коричневыми комьями, окурками и сероватыми, поблекшими клочками газет. Нетронутый снег, скапливающийся под стенами домов, доходил до оконных рам цокольных этажей, он был мягким и белым, словно чистый хлопок.

Выходящие на улицу подоконники напоминали белые заваленные снегом полки. Карнизы, украшенные стеклянными кружевами длинных сосулек, сверкали на солнце. В холодное голубое небо медленно поднимались нежные, как лепестки цветка, клубы розового дыма.

Высоко на крышах за металлическими оградами возвышались белые стены снега, которые могли рухнуть вниз в любую минуту. Мужчины в грубых рукавицах, высоко взмахивая лопатами, сбрасывали с крыш огромные замерзшие белые глыбы, которые разбивались с глухим стуком. Избегая столкновения, сани резко сворачивали; голодные воробьи с распущенными перьями бросались врассыпную из-под тяжелых копыт.

На углах улиц стояли огромные котлы, заключенные в ящики из некрашеных досок. Мужчины в больших рукавицах закладывали в эти котлы снег, а из-под них вдоль обочин журчали узкие потоки грязной воды.

Ночью открытые топки горели ярким пламенем, повсюду сияли оранжевые, с пурпурным отливом огоньки. Бездомные в оборванных одеждах выныривали из темноты и, склонившись, протягивали замерзшие руки к красному пламени.

Кира бесшумно шагала по дворцовому саду. К флигелю через глубокий снег вела слегка припорошенная цепочка следов. Она знала, что они принадлежат Андрею – посетители редко забирались в глубину сада. Голые, безжизненные стволы деревьев походили на телеграфные столбы. В окнах дворца было темно, но в дальнем конце сада сквозь окоченевшие ветки пробивался яркий квадратик желтого света, и на небольшой участок снега под окном Андрея падали золотисто-розовые блики.

Кира медленно начала подниматься по неосвещенной лестнице. Она нерешительно нащупывала ногой подернувшиеся льдом, скользкие ступеньки. В парадном подъезде царил мертвый сырой холод мавзолея. Ее рука осторожно скользила по разбитым перилам. Она ничего перед собой не видела; казалось, ступенькам не будет конца.

Когда перила внезапно оборвались, Кира замерла на месте.

– Андрей! – беспомощно позвала она, в ее испуганном голосе чувствовались нотки смеха.

Клинышек света прорезал темноту, когда Андрей открыл дверь.

– Кира! – Андрей бросился ей навстречу, виновато улыбаясь. – Извини, тут все провода оборвали.

Он подхватил ее на руки и понес в комнату.

– Мне стыдно, Андрей, я такая трусиха! – весело заметила Кира.

Подойдя к камину, Андрей опустил Киру на пол. Он снял с нее пальто и шляпу. От тающего снега на воротнике ее пальто руки Андрея стали мокрыми. Он усадил Киру у огня и, стащив с ее рук варежки, стал растирать в своих ладонях ее замерзшие пальцы. Затем он стянул с Киры галоши и стряхнул с них снег, капельки которого, попав на раскаленные угли, зашипели.

Андрей молча обернулся и, взяв в руки длинную узкую коробку, кинул ее на колени Киры. На его лице застыла выжидающая улыбка.

– Что это, Андрей? – удивилась Кира.

– Одна заграничная вещичка.

Кира сорвала оберточную бумагу и открыла коробку. В ней лежал черный шифоновый пеньюар. Она ахнула от изумления; он был настолько прозрачен, что когда Кира, расправляя, подняла его повыше, то сквозь тонкие складки видно было, как играет огонь в камине.

– Андрей, где ты это взял? – испуганно и недоверчиво поинтересовалась Кира.

– Купил у контрабандиста.

– Андрей, ты – покупаешь у контрабандистов?!

– Почему бы и нет!

– Они же спекулянты.

– Ну и что! Мне очень хотелось купить этот пеньюар. Я знал, что он тебе понравится.

– Но когда-то ты…

– Это было давно.

Он сжал в руке невесомый шифон.

– Так что? Тебе не нравится?


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 ]

предыдущая                     целиком                     следующая