03 Dec 2016 Sat 07:36 - Москва Торонто - 03 Dec 2016 Sat 00:36   

Высокого роста милиционер подозрительно смотрел на Киру. На его узкий лоб была надвинута защитного цвета фуражка с красной звездой. Милиционер прищурился; его толстые бесформенные губы искривились.

– Гражданка, вы стоите здесь уже полчаса. Что вам нужно?

– Ничего, – буркнула Кира.

– В таком случае, гражданка, идите своей дорогой.

– Я просто хотела посмотреть, – пояснила она.

– Нечего вам тут смотреть, – суровым тоном заявил милиционер, шлепая губищами.

Кира молча повернулась и пошла прочь.

Небольшой карманчик, который Кира пришила с обратной стороны своего платья, становился с каждым днем все толще и толще. В нем она хранила деньги, которые ей удавалось уберечь от безрассудного транжирства Лео. Это были сбережения на будущее, ведь возможно, что когда-нибудь… за границей…

Кира возвращалась домой с собрания экскурсоводов. Она вспомнила экзамен, который на днях состоялся в экскурсионном центре. За широким столом сидел коротко подстриженный мужчина. Один за другим представали перед ним дрожащие от волнения, с побледневшими от страха губами работники центра. Они отвечали на вопросы отрывисто и неестественно четко. Кира должным образом изложила соответствующие положения о важности экскурсии по историческим местам в деле политпросвещения и воспитания классового сознания рабочих масс; она без труда ответила на вопрос, касающийся последней забастовки текстильщиков в Великобритании; она знала почти наизусть последний указ комиссара народного образования по вопросу системы ликбеза Туркестана; но она не смогла ответить, сколько угля было добыто за последний год в Донбассе.

– Разве вы не читаете газет? – сухо поинтересовался экзаменатор.

– Я слежу за периодикой.

– В таком случае я бы посоветовал вам быть более внимательной. Нам не нужны узкие специалисты с ограниченными академическими знаниями. Сегодня просветитель должен быть политически подкованным и проявлять интерес к Советской действительности во всех се деталях… Следующий!

– Меня могут уволить, – равнодушно размышляла Кира по дороге домой. Но она не беспокоилась. Она не могла больше беспокоиться. Она ни в коем случае не хотела довести себя до состояния своей коллеги товарища Нестеровой. Эта пожилая женщина, проработавшая тридцать лет в школе, в перерывах между экскурсиями, уроками в школе, заседаниями кружков, а также приготовлением пищи для своей парализованной матери проводила все ночи напролет за чтением газет, готовясь к экзамену, заучивая наизусть каждое напечатанное слово. Товарищ Нестерова боялась потерять рабочее место. Однако, стоя перед экзаменатором, она не могла произнести ни слова; она бессмысленно открывала рот, пытаясь что-нибудь выговорить, и в конце концов впала в истерику; после чего ее вывели из комнаты и вызвали к ней медсестру. Имя товарища Нестеровой было вычеркнуто из списка экскурсоводов.

К тому времени, когда Кира подошла к своему дому, она уже забыла об экзамене, теперь ее мысли были заняты Лео; Кира старалась угадать, в каком расположении духа он будет сегодня вечером. Этот вопрос беспокоил ее каждый раз, когда, возвращаясь с работы, она знала, что Лео дома. Утром он уходил улыбающийся, веселый и наполненный энергией; но она никогда не знала, чего ожидать в конце дня. Иногда она заставала его читающим какую-то иностранную книгу, и он едва отвечал на ее вопросы, отказывался есть и холодно усмехался временами над строчками того, другого мира, такого далекого от их жизни. Иногда она находила его пьяным, шатающимся по комнате, горько усмехающимся. Он рвал банкноты у нее на глазах, когда она говорила ему о деньгах, которые он потратил. Иногда она заставала его обсуждающим искусство с Антониной Павловной, зевающего и говорящего так, словно он и не слышит свои собственные слова. Иногда – редко – он улыбался ей, его глаза были молодыми и чистыми, такими, какими они были очень давно, когда они встретились в первый раз, он вкладывал деньги в ее руку и шептал:

– Спрячь их от меня… Для побега. Для Европы… давай… однажды… если бы я мог не думать… Если бы только мы могли не думать…

Она научилась не думать; она помнила только то, что это Лео и что ее жизнь теплится лишь в звуках его голоса, в движениях его рук, в очертаниях его тела – и то, что она должна стоять на страже между ним и чем-то огромным, невыразимым, которое медленно приближается к нему и которое столь многих уже поглотило. Она стояла на страже: все остальное было неважно; она никогда не думала о прошлом; о будущем – никто вокруг нее не думал о будущем.

Она никогда не думала об Андрее, она никогда не задумывалась о том, какими станут для них грядущие дни, а возможно, и годы. Она знала, что зашла слишком далеко и уже не может отступить. У нее хватало мудрости понять, что она не может оставить Лео; хватало смелости даже и не пытаться сделать это.

– Кира? – позвал ее радостный голос из ванной, когда она вошла в их комнату.

Лео вышел из ванной, в его руках было полотенце, он был голым по пояс. Он стряхивал капельки воды с лица, откинув сначала спутанные волосы со лба. Он улыбался.

– Я рад, что ты вернулась, Кира. Я ненавижу приходить домой и видеть, что тебя еще нет.

Он выглядел так, словно только что вышел из речки в жаркий летний день, и казалось, что солнце играет в капельках воды на его плечах. Он двигался так, словно все его тело было живой волей, высокий, надменный, повелительный. Эти воля и тело никогда не согнутся, потому что уже с самого их рождения они не знали, что означает слово «сгибаться».

Она стояла неподвижно, боясь приблизиться к нему, боясь спугнуть один из тех редких моментов, когда он выглядел тем, кем мог бы быть, кем должен был быть.

Он подошел к ней, его рука сомкнулась на ее шее, и он рывком прижал ее губы к своим. В его движениям была какая-то презрительная нежность, в них был приказ и голод; он был не любовником, а рабовладельцем. Она держала его руки, ее рот пил сверкающие капли с его кожи, и она знала, в чем смысл всех ее дней, всего того, что ей приходится выносить и забывать в эти дни; и больше ей ничего не надо было.

* * *

Ирина приходила навестить Киру нечасто, в те редкие вечера, когда она была свободной от работы в клубе. Ирина звонко смеялась, и роняла сигаретный пепел по всей комнате, и рассказывала самые свежие, наиболее опасные политические анекдоты, и рисовала карикатуры всех их знакомых на белой скатерти стола.

Но в те вечера, когда Лео был в своей лавке, когда Кира и Ирина вдвоем сидели у зажженного камина, Ирина смеялась не всегда. Иногда она сидела подолгу молча, и, когда поднимала голову и смотрела на Киру, ее глаза были потерянными, молящими о помощи. Тогда она шептала, глядя в огонь:

– …Кира, я… я боюсь… я не знаю, почему. Это бывает лишь временами, но я так испугана… Что же с нами со всеми будет? Вот что меня пугает. Не сам даже вопрос, но то, что это – вопрос, который никому нельзя задать. Ты задаешь его и наблюдаешь за людьми, ты видишь их глаза и понимаешь, что они чувствуют то же самое, так же боятся, как и ты, и ты не можешь спросить их об этом, но если спрашиваешь, то они все равно не могут это объяснить… Знаешь, мы все изо всех сил стараемся не думать, не думать о том, что будет через день, а иногда, через час… Знаешь, что я думаю? Я думаю, что они намеренно делают это. Они не хотят, чтобы мы думали. Вот почему мы так вкалываем. А так как остается еще немного времени после того, как мы отработали весь день и отстояли в нескольких очередях, то поэтому нам еще нужно посещать всякие общественные мероприятия, а потом, еще эти газеты. Ты знаешь, что меня на прошлой неделе чуть не уволили из клуба? Меня спросили о новых нефтяных месторождениях около Баку, а я не знала об этом ни слова. Зачем мне знать о каких-то новых нефтяных месторождениях около Баку, если я хочу лишь зарабатывать себе на пшено, рисуя эти позорные плакаты? Почему я должна выучивать наизусть газеты, словно стихи? Конечно, мне нужен керосин для примуса. Но значит ли это, что для того, чтобы иметь керосин и готовить кашу из проса, я должна знать имя каждого вонючего рабочего на каждом вонючем месторождении, где добывают керосин? Два часа ежедневного чтения новостей государственного строительства ради пятнадцати минут стряпни над примусом?.. И мы ничего не можем поделать с этим. Если попытаемся, то будет еще хуже. Возьми вот Сашу, например… О, Кира! Я… я так боюсь! Он… он… Что ж, мне нет смысла врать тебе. Ты знаешь, что он делает. У них какая-то секретная организация, и они думают, что могут свергнуть правительство. Освободить людей. Это – его долг перед людьми, говорит Саша. А я и ты знаем, что любой из тех самых людей был бы только рад продать их всех ГПУ за лишний фунт льняного масла. У них там всякие тайные собрания, и они печатают что-то и распространяют на фабриках. Саша говорит, что нельзя ждать поддержки из-за границы, мы должны сами бороться за свою свободу… Ох, что я могу сделать? Я бы хотела остановить его, но у меня нет на это права. Но я знаю, что его поймают. Помнишь тех студентов, которых сослали в Сибирь прошлой весной? Их были сотни, тысячи. Ты больше не услышишь ни об одном из них. Он – сирота, и у него нет ни одной родной души в мире, кроме меня. Я попытаюсь остановить его, но он не будет меня слушать, и он прав, но ведь я люблю его. Я люблю его. Его когда-нибудь сошлют в Сибирь. Какой во всем этом смысл? Кира! Какой смысл?

* * *

Саша Чернов обогнул угол улицы, спеша домой. Стоял темный октябрьский вечер, и маленькая рука, которая схватила его за ремень пальто, казалось, появилась ниоткуда. Потом он заметил шаль, наброшенную на волосы, и пару глаз, глядящих на него, огромных, немигающих, испуганных.

– Гражданин Чернов, – прошептала девочка, ее дрожащее тело прижалось к его ногам и не пускало его, – не ходите домой.

Он узнал дочку своей соседки. Он улыбнулся и погладил ее по голове, но инстинктивно шагнул в сторону, в тень стены.

– В чем дело, Катя?

– Мама сказала… – выпалила девочка, – мама приказала мне сказать вам, чтобы вы не ходили домой… Там какие-то люди… Они разбросали ваши книги по комнате…

– Поблагодари от меня маму, детка, – прошептал Саша и, повернувшись, исчез за углом. Он успел заметить черный лимузин, стоящий у двери его дома.

Он поднял воротник и быстро пошел. Он вошел в ресторан и набрал номер телефона. Незнакомый голос грубо ответил. Саша, не говоря ни слова, повесил трубку; его друг был арестован.

В тот вечер у них было секретное собрание. Они обсуждали планы, говорили об агитации рабочих, о новом печатном станке. Он ухмыльнулся при мысли об агентах ГПУ, которые глядели сейчас на огромную кипу антисоветских прокламаций в его комнате. Он нахмурился – завтра эти прокламации были бы распространены среди бесчисленных рабочих петроградских фабрик.

Он запрыгнул в трамвай и поехал домой к еще одному другу. Повернув за угол, он увидел черный лимузин у дверей. Он быстро пошел прочь.

Он поехал к железнодорожному депо и набрал еще один номер. Никто не отвечал.

Он пошел, шаркая по тяжелой слякоти, еще в одно место. Он не увидел света в окне комнаты его друга. Но он увидел жену дворника у задних ворот, которая что-то возбужденно шептала соседке. Он не стал подходить к дому.

Он подышал на замерзшие голые руки. Он поспешил в еще одно место. В окне квартиры, которая ему была нужна, горел свет. Но на подоконнике стояла ваза необычной формы, что было сигналом опасности.

Он снова поехал на трамвае. Было уже поздно, и трамвай был почти пустой; в нем было слишком светло. Какой-то мужчина в военной форме вошел на следующей остановке. Саша вышел.

Он прислонился к темному фонарному столбу и вытер лоб. Его лоб был покрыт потом даже более холодным, чем тающие снежные хлопья.

Он быстро шел по улице, когда увидел какого-то мужчину в старом котелке, прогуливающегося по другой стороне. Саша повернул за угол и прошел два квартала, затем снова повернул, прошел квартал и повернул еще раз. Затем он осторожно оглянулся. Тот же самый мужчина в старом котелке изучал витрину аптеки на расстоянии трех домов от него.

Саша пошел еще быстрей. Серые снежные хлопья порхали над желтыми огнями. Улица была безлюдной. Он не слышал никаких звуков, кроме собственных шагов и хрустящего снега. Но сквозь эти звуки, сквозь скрип колеса где-то вдалеке и сквозь приглушенный стук где-то в его груди он различил тихие, легкие, как вздох, шаги того, кто следовал за ним.

Он резко остановился и оглянулся. Мужчина в котелке нагнулся, чтобы завязать шнурок. Саша посмотрел вверх. Он стоял у двери дома, который он хорошо знал. Все заняло лишь одно мгновение. Он был уже за дверью и, прижавшись к стене в темном коридоре, не двигаясь, не дыша, смотрел в стекло двери. Он увидел, как человек в котелке прошел мимо. Он услышал его удаляющиеся шаги, затем они стали замедляться, остановились нерешительно и стали приближаться. Котелок снова проплыл мимо двери. Шаги скрипели то громче, то тише, то удалялись, то приближались.

Саша бесшумно взлетел по лестнице и постучал в дверь.

Ирина открыла ее.

Он прижал палец к губам и прошептал:

– Виктор дома?

– Нет, – шепнула она.

– А его жена?

– Она спит.

– Можно войти? За мной гонятся.

Она втянула его внутрь и стала медленно закрывать дверь. Дверь закрылась беззвучно.

* * *

Галина Петровна вошла со свертком в руках.

– Добрый вечер, Кира… Бог мой, Кира, чем это так воняет в комнате?

Кира поднялась с безразличием и уронила книгу.

– Добрый вечер, мама. Это у Лавровых. Они квасят капусту.

– Боже мой! Так вот что он мешал в большой бочке. Он – какой-то грубиян, этот старик Лавров. Он даже не поздоровался со мной. Мы ведь, в некотором смысле, родственники.

За дверью деревянный черпак тоскливо поскрипывал в бочке с капустой. Жена Лаврова монотонно вздыхала:

– Тяжелы грехи наши… грехи наши тяжкие…

Мальчик стругал полено в углу, и хрустальный подсвечник вздрагивал и звенел при каждом ударе. Лавровы въехали в эту комнату, когда их дочь освободила ее. До этого они жили на чердаке вместе с двумя другими рабочими семьями; они были рады переехать сюда.

Галина Петровна спросила:

– Лео дома?

– Нет, – сказала Кира. – Я жду его.

– Я должна идти на вечерние занятия, – сказала Галина Петровна, – и я просто заскочила на минутку… – Она колебалась. Она постучала пальцами по своему свертку, виновато улыбнулась и сказала, как бы ненароком: – Я заскочила, чтобы показать тебе кое-что, может быть, тебе понравится это… может, ты захочешь… купить это.

– Купить это? – повторила удивленно Кира. – Что это такое, мама?

Галина Петровна развязала сверток; она держала в руках старомодное платье, отделанное белым кружевом; длинный шлейф свисал до пола; нерешительная улыбка Галины Петровны была почти застенчивой.

– Но мама! – глотнула воздух Кира. – Это ведь – твое свадебное платье!

– Видишь ли, – очень быстро стала объяснять Галина Петровна, – все дело в школе. Я вчера получила зарплату и… и у меня отчислили очень большие членские взносы в Пролетарское общество химической защиты – а я даже и не знала, что я – член этого общества, и я… Понимаешь, твоему отцу нужны новые ботинки – сапожник отказался чинить старые – и я собиралась купить их в этом месяце… но эта химическая защита и… Видишь ли, ты ведь можешь прекрасно перешить его – ну, платье, я хочу сказать – хороший материал, я его надевала… только один раз… И я подумала, может, ты захочешь сделать из него вечернее платье или…

– Мама, – сказала Кира сурово и сама удивилась легкой дрожи в своем голосе, – ты прекрасно знаешь, что если тебе что-то нужно…

– Я знаю, дочка, знаю, – перебила ее Галина Петровна, и морщины ее лица вдруг стали пунцовыми. – Ты всегда была прекрасной дочерью, но… ты так много уже дала нам… Я не могла просить… и я подумала, что лучше… но, если тебе не нравится это платье…

– Нравится, – решительно сказала Кира, – оно мне нравится. Я куплю его, мама.

– Мне оно, действительно, не нужно, – пробормотала Галина Петровна.

– Я все равно собиралась купить вечернее платье, – соврала Кира.

Она нашла свой бумажник. Он был плотно набит хрустящими новыми купюрами. Прошлым вечером, придя домой поздно, шатаясь, Лео поцеловал ее, сунул руку в карман, рассыпал по всему полу мятые купюры и стал набивать ее бумажник, смеясь: «Давай, трать их! Будет еще куча. Еще одна сделка с товарищем Серовым. Великий товарищ Серов. Трать их, я тебе говорю!»

Она опустошила свой бумажник в руку Галины Петровны.

– Постой, дочка! – стала протестовать Галина Петровна. – Не все же! Мне не нужно столько. Платье не стоит столько!

– Конечно, стоит. Ведь это прекрасное кружево… Давай не будем спорить, мама… И большое тебе спасибо.

Галина Петровна запихнула купюры в свою старую сумочку, быстро и с испугом. Она посмотрела на Киру и мудро, очень грустно покачала головой и пробормотала:

– Спасибо, дочка…

Когда она ушла, Кира примерила платье. Оно было длинным и простым, как средневековое одеяние; рукава были узкими, тесный воротник подпирал подбородок, кружева были простыми, без всяких украшений.

Она стояла перед высоким зеркалом, уперев руки в бока, откинув голову назад; ее волосы струились по белым плечам. Ее тело стало вдруг высоким, слишком худым и очень хрупким в этом платье, покрытом торжественными складками кружев, тонких как паутина. Она смотрела на себя, как на незнакомую женщину, возникшую откуда-то из глубины веков. И ее глаза показались вдруг очень большими, очень темными и испуганными. Она сняла платье и кинула его в дальний угол шкафа.

Лео пришел домой с Антониной Павловной. На ней было пальто из котикового меха и тюрбан из фиолетового атласа. Ее тяжелые французские духи перекрывали запах квашеной капусты, что шел из комнаты Лавровых.

– Где служанка? – спросил Лео.

– Ей надо было идти. Мы ждали, но ты пришел поздно, Лео.

– Все в порядке. Мы поужинали в ресторане, Тоня и я. Ты не передумала, Кира? Может быть, пойдешь с нами на это открытие?

– Извини, Лео, я не могу. У меня сегодня собрание гидов… И, Лео, ты уверен, что хочешь туда идти? Это – уже третий ночной клуб, который открылся за последние две недели.

– Это – особенный клуб, – сказала Антонина Павловна. – Это – настоящее казино, почти что заграничное. Как в Монте-Карло.

– Лео, – беспомощно вздохнула Кира, – опять будешь играть?

Он засмеялся:

– Почему бы и нет? Не надо переживать из-за нескольких сотен, не так ли, Тоня?

Антонина Павловна улыбнулась, выпятив свой подбородок:


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 ]

предыдущая                     целиком                     следующая