09 Dec 2016 Fri 12:39 - Москва Торонто - 09 Dec 2016 Fri 05:39   

Фельштинский объяснил, что Саша в Тбилиси ждет, пока некие "друзья" сделают ему фальшивые документы. Как только он их получит, он сможет переехать в более безопасную страну, где Марина и Толик смогут к нему присоединиться. Это наиболее благоприятный сценарий. Если же документы выправить не удастся, то дело плохо: тогда Саше придется тем же катером возвращаться в Россию, где его непременно посадят в тюрьму; нет никаких шансов, что его оправдают в третий раз. Грузия – не самое безопасное место, и поэтому телефонные дискуссии следует свести до минимума. Если Саше все же придется вернуться, то лучше, чтобы никто не знал, что он нарушал подписку и выезжал за границу. А пока им не остается ничего другого, только ждать.

Теперь все стало на свои места. Марина решила отложить решение, пока ситуация с паспортом не прояснится. В течение следующих десяти дней она старалась получить хоть какое-то удовольствие от отпуска, и они разговаривали с Сашей только на безобидные темы. "Как на свидании в Лефортово", шутила она потом.

Убедившись, что Марина и Толик в порядке, Фельштинский оставил их в Марбее и улетел к Саше. Позднее он рассказал мне, что связывался в Тбилиси с английским и американским посольствами, пытаясь заинтересовать их Сашиной персоной, но ничего не добился.

23 октября "друзья" наконец выполнили обещание и доставили Саше новенький грузинский паспорт с его фотографией, но с другой фамилией. Они с Фельштинским тут же уехали в Турцию, которая предоставляет безвизовый въезд жителям бывшего СССР.

Утром 25 октября Саша позвонил Марине из Антальи. Он только что переговорил с Борисом и со мной. Наступил момент истины. Теперь у него появилась возможность перебраться в одну из западных стран. Она должна для себя понять, чего она хочет – жить в изгнании или вернуться в Москву? Он согласится со всем и сделает, как она скажет. Только ей придется решать за двоих.

Это было самое трудное решение в ее жизни. Она очень любила Сашу, но никогда не ощущала себя частью его жестокого и опасного мира; она никогда не интересовалась подробностями его работы и не стремилась участвовать в его сражениях. Если сейчас она к нему поедет, то, скорее всего, ей предстоит превратиться в его боевую подругу. Может, лучше вернуться домой, а дальше пусть бежит один? Она будет его ждать, ведь ждала же она, пока он сидел в тюрьме. Пусть сам справляется со своими проблемами – переходами границ и фальшивыми паспортами; ведь у нее на руках шестилетний ребенок и мать с больным сердцем в Москве.

Как она объяснила мне потом, принять окончательное решение ей помог звонок Березовского. Она лежала в гостиничном номере, глядя в потолок. Толик играл на улице с мальчиком из их тура. Где-то далеко звучала андалузская мелодия. Зазвонил телефон.

– Марина, – сказал Борис. – Я только что говорил с Сашей и пообещал ему, что никогда не оставлю тебя и Толика, что бы с ним ни случилось. Это первое, что ты должна знать. Второе: догадываюсь, что тебя мучает. Хочешь верь, хочешь нет, но передо мной сейчас стоит точно такой же выбор. Мир, в который мы вступаем, кажется чужим, холодным и непонятным. А в Москве все тепло и уютно, потому что это наш дом. Но именно в этом ловушка. Эти люди убийцы, Марина. Я понял это совсем недавно, а если точно, ровно месяц назад. Именно поэтому я и отправил Фельштинского в Москву, чтобы помочь Саше убежать. Эти люди отморозки. Если Саша вернется, его убьют. А если ты вернешься, он поедет за тобой. Может, не сразу, может через три недели или три месяца, но точно поедет. Он не может один. Ты дала ему силы взбунтоваться, а теперь силы нужны ему больше всего. Вот и все.

Она полежала еще несколько минут, а потом позвонила Саше и сказала, что приедет к нему в Турцию.

Был поздний вечер, когда такси подъехало к аэропорту Малаги. Таща за собой сонного Толика, она вошла в терминал. Зал был пуст, ее никто не ждал: все рейсы уже улетели. Вдруг появился Фельштинский.

– У нас другой терминал, – сказал он. – Коммерческих рейсов нет, и Борис прислал самолет.

Доставив их в Анталью, Фельштинский улетел в Бостон. Как раз в это время я садился на самолет в Нью-Йорке, чтобы лететь в Турцию.

Пять дней спустя в машине, пробиравшейся сквозь туман по дороге из Анкары в Стамбул, Марина вглядывалась в непроницаемую молочную стену и думала о той неизвестности, которую сулит изгнание и о которой говорил Борис.


ТЕМ ВРЕМЕНЕМ САША, чтобы я не уснул за рулем, продолжал свой рассказ. Мы вернулись к событиям предыдущего дня и его визиту в американское посольство.

– Так что же цэрэушники от тебя хотели? – не удержался я.

– А-а, у каждого свои проблемы. Им позарез нужно было узнать, откуда у нас взялась ракета, которой убили Дудаева. Вернее, не сама ракета, а система наведения. Ведь это была американская игрушка, понимаешь? Четыре года прошло, а они до сих пор не могут понять, как она к нам попала!

– А ты знаешь?

– Знаю. – И он рассказал о поездке Хохолькова в Германию для закупок электроники у американского фирмача.

– И ты знаешь, как зовут фирмача?

– Я случайно наткнулся на эту информацию в Москве в досье генерала Лебедя. Этот американец с Хохольковым тогда распилили казенный миллион.

– И ты назвал им имя?

– Назвал. ФСБ три года считала меня предателем, и вот теперь я им стал. Сбылось, что сказано!

– Ты не предатель, Саш, – вмешалась Марина. – Ты это сделал в целях самозащиты.

– Давай-ка я тебе кое-что расскажу, – сказал я. – Однажды в Германии был человек, работник МИДа. Он сам пришел к американцам и предложил на них работать. Это был самый успешный американский агент за время войны. Выдал тонну секретов; среди прочего, предупредил о плане немцев убить всех евреев в Италии. Вот и скажи мне: он предатель или герой?

– Для тебя, может, и герой, а для немцев – предатель.

– Хорошо. Тогда он был предатель. А сейчас? Если мы сейчас поедем в Германию и спросим немцев, кем они его считают, что они скажут, как ты думаешь?

– Да они и знать не будут, кто он такой, и вообще им это будет до фонаря, – пожал плечами Саша. – И к тому же Россия – не Германия. Тут нельзя сравнивать.

– Верно, пока нельзя, – сказал я. – Но ты ведь сам говоришь, что Контора взорвала дома с людьми. Разве этого не достаточно, чтобы не терять сон из-за того, что они тебя сочтут предателем?

– Может и так, – сказал он неуверенно, пораженной этой неожиданной для себя логикой. И вздохнул: "Еще нужно доказать, что они их взорвали".


В ОДИН ИЗ дней сентября 2004 года, истратив четыре года на расследование истории со взрывами домов, Саша явился на встречу со мной сияя.

– Ты это видел? – он протянул мне свежий номер газеты "Индепендент".

– Что видел? – не понял я.

– Ну вот же, смотри! – он развернул газету. – Помнишь, в Турции ты мне рассказывал про фашиста из МИДа? Вот его фотография. И статья. Его звали Фриц Кольбе. Немцы объявили его официальным героем; он теперь честь и совесть германской нации! Мемориальную доску повесили. Так что, может, ты и прав. Может, и наше время придет.


Глава 18. Изгнанники


Нью-Йорк, 7 ноября 2000 года

В ходя в кабинет Джорджа Сороса, я не ожидал ничего хорошего. Джордж узнал о моих турецких приключениях из газет. История о русском подполковнике, попросившем убежище в Англии, непостижимым образом попала в вечерний выпуск газеты "Сан", когда мы еще сидели в аэропорту Хитроу. А наутро моя фамилия звучала рядом с Сашиной в новостях: "Руководитель Соросовских программ вывез офицера ФСБ в Лондон". Это, конечно, не могло понравиться Джорджу.

Я проработал с Соросом без малого десять лет, истратив 130 миллионов долларов его денег на благотворительные проекты, призванные помочь реформам в России, облегчить трансформацию коммунистической диктатуры в либеральную демократию, превратить закрытое общество в открытое. Фонд Сороса официально так и назывался: "Институт открытого общества". Пожалуй, я продержался в "Открытом обществе" дольше всех остальных. Как правило, ближайшие сотрудники вылетали с орбиты после трех-четырех лет вращения вокруг Великого Джорджа, в основном из-за придворных интриг и бюрократических войн.

Мое долгожительство в соросовской вселенной, вероятно, было связано с тем, что я меньше других боялся Джорджа. В отличие от штатных сотрудников, я был внешним руководителем его проектов и имел независимое занятие – свою научную лабораторию в Нью-Йорке, куда мог уйти в любой момент, если бы что-то оказалось не по мне. Джордж это чувствовал и ценил, понимая, что я работаю не столько за деньги, сколько за интерес.

Но в последнее время наши отношения заметно охладились из-за разногласий по вопросу: "Кто потерял Россию?"

Было очевидно, что надежды на демократизацию не оправдались, что русский эксперимент не удался, что 130 соросовских миллионов были истрачены по большей части впустую, не говоря уже об обвале русского фондового рынка в августе 1998 года, когда Сорос потерял почти два миллиарда долларов инвестиций. По словам Джорджа, Россия "скатывалась в черную дыру".

Но каждый из нас относил это на счет совершенно разных причин. Джордж утверждал, что в крахе российских надежд виноваты излишества "грабительского капитализма", что реформы захлебнулись потому, что бароны-разбойники коррумпировали слабое государство и помешали младореформаторам построить капитализм "с человеческим лицом". Я же, наоборот, считал, что бедой России всегда был излишек власти, и что корнем зла было возрождение всесильного полицейско-бюрократического государства. Противостоять этому могли только олигархи.

Наш спор сошелся клином на фигуре Бориса Березовского – главного олигарха ельцинской эпохи. Джордж чрезвычайно болезненно относился к тому, что я продолжал общаться с Борисом уже после того, как они рассорились. Прошло три года после их разрыва из-за истории с "Газпромом" и "Связьинвестом", но душевные раны не заживали. Расхождение деловых партнеров по силе страстей может сравниться только с распавшимся браком. Они обвиняли друг друга во всех смертных грехах.

– Твой друг – злой гений, – говорил Джордж про Бориса. – Он единолично развалил Россию.

– Сорос прикрывается высокими мотивами, но на самом деле банально хотел нажиться и лоханулся; вот и бесится, – говорил Борис. – Он не может себе признаться, что Чубайс с Немцовым его одурачили. Вот и рассказывает с досады всем на Западе, что олигархи – исчадия ада, и что нам нельзя доверить укрощение русского чудища.

Я слушал их и отмалчивался – оба были одинаково не правы, но спорить было бесполезно. Джордж счел мои контакты с Борисом проявлением личной нелояльности и перестал приглашать на дачу в Саус-Хэмптон. История с Литвиненко, видимо, станет последней каплей, думал я, входя в его кабинет.

Офис Сороса находится на 33-м этаже небоскреба Азия-Хаус, на углу 57-й улицы и 7-й авеню. Попадая туда, человек невольно ощущает, что соприкоснулся с высшим порядком вещей, в немалой степени из-за грандиозной панорамы Центрального парка, расстилающейся под северными окнами, и величественного Гудзона, поблескивающего сквозь частокол небоскребов с западной стороны. В северо-западном углу кабинета – стол Джорджа. Сидя спиной к Гудзону, ему легко переводить взгляд с панорамы парка на экран монитора, где бегут строчки биржевых индексов. На экране – иная панорама: мировая экономика с птичьего полета.

За те полгода, что я здесь не был, ничего не изменилось; на стенах по-прежнему парадные фотографии: Джордж с двумя президентами в Белом доме, Джордж с Папой Римским, Джордж с Андреем Громыко в Кремле. Мой подарок – свечка в виде бюста Ленина, купленная на московском рынке, по-прежнему стоит на столе рядом с монитором.

– Ну, расскажи, что там произошло в Турции? – спросил Джордж, входя в кабинет. По выражению его лица никогда нельзя понять отношения к собеседнику, на нем всегда играет полуулыбка, но за десять лет я научился угадывать его настроение по тембру голоса. На этот раз тембр говорил об абсолютном спокойствии. Это означало, что решение в отношении меня уже принято.

Джорджа интересовало, на каком уровне в американской администрации знали о моей роли в побеге Саши. Я рассказал ему о визите в Белый дом и о том, что в Анкаре Саша беседовал с ЦРУ. Для Сороса вся эта история была крайне неприятна. Вот уже три года он рассказывал всем, кто был готов слушать, что в провале российских реформ вообще, и в неудаче его собственных капиталовложений в частности, виноваты российские олигархи, а главный злодей среди них – Борис. И вот теперь его ближайший сотрудник организует побег человеку Березовского!

– Я понимаю, зачем это нужно твоему другу, – в разговорах со мной Джордж никогда не называл Бориса по имени. – Литвиненко – пробный шар. Твой друг сам скоро будет просить убежища, и ему нужно создать прецедент. Но зачем это нужно было тебе, не могу понять!

Спорить с Джорджем о Березовском было бессмысленно.

– Честно говоря, я не ожидал, что все так обернется, – сказал я. – Но в той ситуации я не мог действовать иначе. Сожалею о принесенных неудобствах.

– Вот, вот, – оживился Джордж. – Непредвиденные последствия! Я от тебя этого не ожидал. Я тебя много раз предупреждал, что не стоит связываться с этим… твоим другом. А теперь ты связался с ним публично, и это значит, что ты более не можешь быть связан со мной. К тому же теперь ты будешь в России persona non grata. Что ты собираешься делать?

– Думаю вернуться в свою лабораторию.

– Ну вот и отлично. Для меня во всем этом есть скрытый плюс. Я как раз ищу способ сократить наше присутствие в России. А ты даешь мне прекрасный повод выйти из проекта.

Парадоксально, – подумал я, – Сорос уходит из России и ругает Березовского, а тот, в свою очередь, покидая Россию, ругает Сороса. И ни тому, ни другому невдомек, что в глазах русских между ними нет абсолютно никакой разницы. Россия одновременно отвергла обоих в общем-то по одним и тем же причинам: оба богаты, оба евреи, оба независимые личности, уверенные в своей миссии по переустройству мира. Для Путина – угрюмого персонажа, не мыслящего себя вне стаи, оба они – угроза и вызов…

Я вышел из небоскреба и смешался с толпой, думая о том, что и я сейчас стою перед выбором: не покончить ли с российским проектом, превратившись в одного из этих беззаботных людей, выстроившихся в очередь за билетами на концерт в Карнеги-холле. Я сказал Джорджу, что собираюсь вернуться в науку, но у меня был и другой вариант: Борис предлагал организовать благотворительный фонд, который продолжил бы в России дело Сороса, то есть финансировал демократическое сопротивление авторитарному режиму.

Выбрать было непросто. В свои пятьдесят четыре года я имел неплохую репутацию в научном сообществе Америки, стабильное финансирование и мог продолжать спокойно работать еще лет десять – до профессорской пенсии. Но нью-йоркская лаборатория уже начала сдавать позиции из-за моего частого отсутствия. Если я по-прежнему буду тратить столько времени на Россию, науку придется бросить. С другой стороны, всех открытий ведь не сделаешь, а предложение Бориса вновь, как сказал Сорос, "занять место в партере" российского спектакля как раз тогда, когда драма приближается к кульминации, было слишком заманчивым, чтобы от него отмахнуться.

Была еще одна проблема: репутация Березовского. Я достаточно хорошо знал всю историю изнутри, чтобы не принимать всерьез наиболее тяжкие обвинения в его адрес. Борис был авантюристом, но не злодеем, и мне он нравился. Однако факт оставался фактом: справедливо или нет, в глазах публики Борис олицетворял мрачную сторону российского капитализма. И все же, со всеми своими ошибками и прегрешениями, он был единственным из персонажей этой драмы, кто встал на пути отрицательного героя, и при этом еще обладал существенными ресурсами, чтобы нанести реальный урон противнику. То, что он выбрал этот путь вопреки своим непосредственным интересам, делало ему честь. К тому же, если самому придется принимать участие в развитии сюжета, то выбрать можно только одну из двух сторон – Бориса или Путина, и выбор был для меня очевиден. В конце концов я позвонил ему во Францию.

– В общем, Боря, если ты серьезно насчет нового фонда, то я согласен.

– Окэй, садись в самолет и прилетай; будем обсуждать детали.

Я приземлился в Ницце 12 ноября 2000 года, через 12 дней после того как привез Сашу в Лондон. В аэропорту меня ждал "Лэндровер" с шофером, чтобы отвезти в Шато-де-ля-Гаруп, виллу Бориса в итальянском стиле, расположенную на самой высокой точке мыса д'Антиб с потрясающим видом на море. Хотя она была куплена более трех лет назад, времени на ремонт так и не нашлось. Большая часть обстановки сохранилась от прежнего владельца, придавая двухэтажному дому начала прошлого века исключительно эдвардианскую атмосферу.

Мой новый проект, получивший название "Фонд гражданских свобод", был рожден за ужином при свечах, отражавшихся в темных старинных зеркалах, в зале, увешанном старорежимными портретами каких-то англичан. В течение ближайших пяти лет Борис обещал выделить на российскую демократию двадцать пять миллионов долларов. А на следующее утро за завтраком с его женой Леной Борис ошарашил нас сообщением: ему нужно "на несколько часов" слетать в Москву, чтобы явиться в прокуратуру в качестве свидетеля по недавно возобновленному делу "Аэрофлота".

Я нисколько не сомневался: если он туда полетит, его немедленно арестуют. Повестка в прокуратуру была выписана десятью днями раньше. Точно такую же в тот же день получил и Гусинский, в качестве свидетеля по "делу о займе НТВ", который он будто бы получил у "Газпрома" мошенническим путем. За несколько дней до этого Путин сообщил в интервью французской газете "Фигаро", что для двух телевизионных олигархов у него "припасена дубина: один раз, но по голове!" Разумный Гусь объявил, что повестку он игнорирует и остается в Испании. Но Борис, в явном помутнении сознания, собрался в Москву. В аэропорту уже ждал самолет. Я буквально вытащил его из машины.

– Боря, ты в своем уме? Ведь Путин обещал посадить тебя в тюрьму, если не отдашь ОРТ! Ты отдал? Не отдал. Так зачем же ты туда едешь? Тебе не нужно ничего доказывать!

– Он не посмеет. Это будет слишком очевидно. Если я не поеду, это будет выглядеть признанием вины.

Впервые за время нашего знакомства в словах Бориса я не находил логики. Ведь Саша только что едва убежал оттуда, спасая жизнь.

– Боря, не ты ли убеждал Марину, что они убьют Сашу.

– С Сашей другое дело. Для Путина он предатель, он работал в Конторе.

– Для Путина ты хуже предателя, ты его бывший "брат". Он вошел в режим терминатора, у него глаза горят недобрым блеском, когда он слышит твое имя. Но он твое детище, и у тебя по-прежнему сохранилась к нему привязанность. Если ты ее не разорвешь, то погибнешь. Лена, скажи ему, пожалуйста! – я повернулся к его жене, стоявшей с беспомощным видом на ступеньках шато. – Если он туда поедет, тебе придется провести остаток дней в Тобольске. Будешь посещать его раз месяц, в темнице.

– Не хочу в Тобольск, – замотала головой Лена.

Я позвонил в Бостон Елене Боннер, вдове Андрея Сахарова, чтобы она сказала свое веское слово. У нее тоже не было сомнений, что Борис назад не вернется.

– Когда такой выбор возникал у людей в прошлом, Андрей Дмитриевич всегда говорил, что эмиграция предпочтительнее тюрьмы, – сказала Елена Боннер.

Наконец мы его уломали. Он продиктовал заявление: "Меня вынуждают выбрать – стать политзаключенным или политэмигрантом. И я принял решение не возвращаться в Россию… Так называемое дело "Аэрофлота" было выдумано Примаковым, а теперь его реанимировал Путин, недовольный моей позицией… Он угрожает мне "дубиной" за то, что ОРТ сказало правду о трагедии подлодки «Курск".

Перечитывая это заявление, нельзя не отметить, что в нем впервые систематически перечислены прегрешения Путина, которые стали общепризнанными лишь к концу его второго президентского срока. Историки могут спокойно цитировать этот список целиком в своих диссертациях; тут нечего ни добавить, ни убавить: "Президент ведет бесперспективную этническую войну в Чечне. Разогнав Совет Федерации, он нарушил Конституцию России. Разрушив независимость местного самоуправления, он уничтожил важнейший элемент народовластия. Президент пытается поставить под свой контроль основные средства массовой информации с целью установить режим личной власти. И наконец, он отдает страну на откуп спецслужбам и чиновникам, которые душат свободу и инициативу, необходимые для подъема России".

В заключение новоиспеченный олигарх-диссидент с сожалением признал свою роль в создании того, что в первый раз окрестил емким словом "режим": "Я часто и жестоко ошибался в людях… Я ошибся, когда посчитал, что Путин достаточно дальновиден и силен, чтобы понимать необходимость существования в стране оппозиции… Я уверен что если Путин будет продолжать свою губительную для страны политику, его режим не просуществует до конца первого конституционного срока". Но тут Борис, увы, ошибся.


НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ Борис впал в уныние, и то был редкий случай меланхолии, нехарактерный для этой маниакальной личности. Я думал, что "ломка" вызвана новым для него положением изгнанника, в котором я сам благополучно пребывал уже четверть века. Но, как я узнал потом, причина была вполне конкретная, ибо в Москве у него оставался заложник – Николай Глушков, верный управляющий "Аэрофлота", фигурант того же дела, по которому Борис отказался явиться на допрос. До этого момента Глушков отказывался уезжать из России, утверждая, что ни в чем не виноват и ждет-не дождется возможности защитить свое доброе имя в суде. Теперь его положение сильно осложнилось. Невозвращение Бориса поставило его под угрозу ареста.


ТЕМ ВРЕМЕНЕМ В КАБИНЕТАХ Кремля и студиях Останкино полным ходом разворачивалась битва за ОРТ. По уставу компании, все важнейшие решения, в том числе назначения и увольнения руководства, должны были приниматься большинством в три четверти голосов в совете директоров. На момент катастрофы "Курска" текущую деятельность компании контролировали три человека: генеральный продюсер Константин Эрнст, руководитель информационного блока Сергей Доренко и финансовый директор Бадри Патаркацишвили. Все трое представляли в Совете директоров Бориса. Чтобы получить контроль, Кремлю необходимо было перетянуть на свою сторону хотя бы одного из них.

Если и был в России журналист, перед которым Путин был в долгу, то это Доренко. Во время думской кампании 1999 года в своей еженедельной программе он травил и высмеивал путинских соперников Примуса и Лужкова самым беспардонным и вульгарным образом, чем заработал презрение большинства коллег по журналистскому цеху. Но его передача была суперпопулярной и невероятно помогла Путину, сделав из него фигуру, привлекательную во всех отношениях по сравнению со смешными и жалкими оппонентами. С точки зрения Путина, Доренко безусловно был одним из "наших", и президент начал именно с него.

"Он зазвал меня в свой офис в Кремле с огромным двуглавым орлом над столом, чтобы сделать предложение, от которого я не мог отказаться, – рассказывал мне Доренко много лет спустя. – Мол, ты либо член команды, либо нет. Кто не с нами, тот против нас. Если с нами, то бедным не останешься – и он, как рэкетир, сделал характерный жест пальцами. А если пойдешь против, то далеко не уйдешь. Вот и весь сказ".

Доренко передернуло. "Стиль для меня – все, – объяснял он. – В форме – девяносто процентов содержания. Когда Борис что-то от меня хотел, он всегда обсуждал суть вопроса и выслушивал возражения. В случае разногласий он обычно добивался своего, но, по крайней мере, делал это цивилизованно. Если он настаивал на профессиональном компромиссе, то всегда объяснял, насколько это важно для более высоких целей".

Доренко был не безгрешен, но всему есть пределы. То, с чем он столкнулся сейчас, было запредельно.

– Во всем виноват орел, – продолжал он. – Путин сидел под орлом, гребаный глава государства, и "вел базар по понятиям", будто пахан на нарах. Я просто не мог этого вынести. Мой отец – офицер, я вырос в военных городках, и я думал обо всех этих несчастных болванах, для которых орел что-то значит. Я бы мог выслушать это от кого угодно, но только не от президента.

Доренко отказался принять предложение. Через пару дней Костя Эрнст, длинноволосый интеллигент, которого пять лет назад Борис сделал самым влиятельным продюсером в стране, позвонил Бадри.

– Знаю, что я полное говно, но решил играть на победителя, – сообщил он. – Сопротивляться бесполезно, Бадри, уж извини, – и повесил трубку.

В тот же день Эрнст снял Доренко с эфира и заменил редакторов новостных программ.

Доренко, самый импозантный и узнаваемый телеведущий в стране, понимал, что с этого момента его карьера окончена, но он не мог уйти, не оставив за собой последнего слова. И тогда он совершил акт отчаянной храбрости даже по тем, все еще либеральным временам. Он в последний раз вышел в эфир на НТВ, телеканале своих вечных конкурентов, где доживала последние дни команда Игоря Малашенко. Перед многомиллионной аудиторией Доренко бросил публичный вызов президенту, рассказав о разговоре в Кремле, об орле над президентским креслом и о предложении, от которого он все-таки отказался. С тех пор телезрители его больше не видели. Через несколько месяцев какой-то морской офицер заявил, что Доренко намеренно наехал на него на своем мотоцикле во время ссоры в московском сквере. Против Доренко возбудили уголовное дело и дали четыре года условно за хулиганство. Теперь он ведет программу на московском радио.

Убрав с дороги Доренко и поставив под контроль редакцию новостных программ, Кремль взялся за структуру собственности ОРТ. Борис пытался выстроить оборону, передав свои 49 процентов акций в управление группе известных журналистов, отличавшихся своей независимостью. Но 7 декабря в Москве арестовали Колю Глушкова. Имея заложника в Лефортово, Борис был вынужден согласиться на переговоры.

Посланцем Кремля оказался не кто иной, как тишайший Рома Абрамович, прилетевший из Москвы на Лазурный берег. Его вилла была в получасе езды от Шато-де-ля-Гаруп. Приехав на разговор с Борисом и Бадри, "он пытался изобразить из себя нейтрального посредника, действующего в наших же интересах," – вспоминал потом Борис.

– У меня к вам поручение от Володи и Саши [Волошина],- сказал Рома. – Вы же понимаете, что если они захотят, то просто отберут вашу долю, и вы не получите ничего. Но чтобы все были довольны, я договорился, что выкуплю ваши акции. Предлагаю 175 лимонов. Соглашайтесь, хорошая цена.

Борис и Бадри переглянулись. По их оценкам, ОРТ стоило не меньше миллиарда, так что их доля составляла 490 миллионов.

– Не пойдет, – сказали они.

– Володя и Саша сказали, что если вы согласитесь, то они отпустят Колю Глушкова.

– Ты можешь это гарантировать?


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 ]

предыдущая                     целиком                     следующая