06 Dec 2016 Tue 08:44 - Москва Торонто - 06 Dec 2016 Tue 01:44   

– Ну, что будем делать? – спросил Борис, когда мы отъезжали от офиса Белла. – В том, что говорит Тим, есть разумное зерно. Чем громче будем кукарекать, тем быстрее попадем в суп.

– Знаешь, что говорил Сахаров в подобных ситуациях? Делай, что должен, и будь что будет.

– Да-а, – вздохнул он. – Иначе говоря, кривая вывезет. Давай, действуй, как считаешь нужным.


ВЕЧЕРОМ В ПЯТНИЦУ 17 ноября поступили результаты токсикологии. Теперь все стало официально: у Саши в организме обнаружен таллий. Марина сообщила мне об этом по телефону из больницы. В ее голосе чувствовалось облегчение: по крайней мере, теперь известно, что с ним. Ему начали давать антидот.

Если до этого момента Саша, лежавший в заштатном госпитале на краю Лондона, никого не интересовал, то теперь вокруг него поднялась невообразимая суета. В больницу прибыл отряд полицейских "для обеспечения безопасности". Пациента начали готовить к переводу в клинику Лондонского университета в Юстоне, ведущий медицинский центр в Великобритании. Еще один отряд полиции нагрянул в дом Ахмеда Закаева в Мосвел-хилле.

– Они забрали Толика, – сообщил по телефону Ахмед. Пока Марина была в больнице, Толик после школы приходил к Закаевым.

– Ты не поверишь, – продолжал Ахмед. – Восемь ментов на трех машинах, приехали и сказали, что у них приказ немедленно забрать Толика. Мои внуки перепуганы, кричат: "За что арестовали Толика?"

Я в это время мчался на такси в Юстон, но прихав в клинику, обнаружил, что Саша, доставленный на скорой помощи с полицейским эскортом, уже в палате, и к нему не пускают. Двери на этаже были заперты, через стекло в конце коридора были видны полицейские. Я замахал руками, чтобы привлечь их внимание, но в этот момент раскрылась дверь лифта, и на площадке появились два подтянутых джентельмена в штатском. Было ясно, что они идут к тому же пациенту, что и я.

– Хотелось бы узнать, кто вы такой? – обратился один из них ко мне, не представившись.

– А вы кто такие?

Один дал мне визитку и переписал мои данные. Это был старший следователь антитеррористического управления Скотланд-Ярда, как выяснилось впоследствии, одна из наиболее светлых личностей в этой сфере. Полисмены попросили отменить на сутки все визиты друзей и родственников, чтобы дать им время получить Сашины показания. Я стал звонить Марине, но ее телефон был выключен. Больше делать было нечего, и я отправился в ближайший бар.

Не успел я расположиться за стойкой, как позвонил Ахмед: "Они задержали Марину!"

– Как это задержали?

– Она позвонила с больничного телефона. У нее отобрали мобильник, выгнали из Сашиной палаты, приставили полицейского и никуда не пускают. У Толика мобильник тоже молчит. Когда его уводили, сказали, что повезут к Марине, но его там нет. Я на пути к вам.

Мы поспели к дверям отделения одновременно. Вход преградил полицейский.

– Мы хотим видеть г-жу Литвиненко.

– Она занята.

– Она что, взята под стражу?

– Нет, она занята.

Менты и в Африке менты, подумал я. Есть только один способ на них воздействовать.

– Если через пять минут ее здесь не будет, то я сообщаю прессе, что госпожа Литвиненко и ее двенадцатилетний сын задержаны полицией.

– Подождите, я доложу начальству, – сказал полисмен.

Через минуту в дверях появился мой знакомый из антитеррористического управления. Он явно был здесь самый главный.

– Прошу извинения, – сказал он миролюбиво. – Ребята перестарались. Это районная полиция, и они не знают, что происходит. У них приказ взять под охрану свидетелей.

– Зачем задержали ребенка?

– Он был в полицейском участке, а сейчас его уже везут обратно к г-ну Закаеву. Я еще раз извиняюсь.

Через минуту привели Марину.

– Спасибо, мальчики, за освобождение. Вот, вернули телефон.

Она была сильно бледна, но старалась улыбаться. Было уже за полночь. Ахмед повез ее домой.


УТРОМ В СУББОТУ 18 ноября я подобрал профессора Генри у его дома, и мы поехали в клинику.

– Таллий, – объяснял он по дороге, – вещество без цвета, вкуса и запаха. Летальная доза – один грамм. В первые десять дней все выглядит, как пищевое отравление. Волосы начинают выпадать примерно через две недели, что дает злоумышленнику время скрыться. Очень удобный яд.

В больнице он продолжил читать лекцию о таллии молодым докторам:

– Тело пытается избавиться от яда, выбрасывая его в кишечник, но он очень быстро всасывается снова. Антидот работает, связывая таллий, пока тот находится в кишечнике.

Саше давали антидот под названием "Прусская синева". Огромные синие таблетки было очень больно глотать, учитывая плачевное состояние горла и пищевода, ведь он по-прежнему не мог ни есть, ни пить. Но он был стоикий боец, и командирский вид профессора Генри его явно ободрил.

– Уверен, что вы меня из этого вытянете, профессор.

– Я вижу, вы справляетесь неплохо, – обнадежил его Генри. – Разрешите пожать вам руку. У-у, да у вас полно сил!

– Если бы не эти трубки, я смог бы отжиматься, – гордо сказал Саша.

Когда мы вышли из палаты, Генри выглядел озадаченным.

– Очень странный случай. Его лечат от таллия, но при отравлении таллием должна быть мышечная слабость, а у него железное рукопожатие.

Я показал ему токсикологический анализ из Барнет-госпиталя.

– Ну вот, смотрите! – заволновался профессор. – Тут написано: "уровень таллия в три раза выше нормы". В три раза это слишком мало, чтобы вызвать такие симптомы. Непохоже на таллий, хотя небольшую дозу таллия, он, вероятно, получил.


ВОСКРЕСНЫЕ ГАЗЕТЫ ПЕСТРЕЛИ заголовками: "Русский шпион отравлен в Лондоне. Антитеррористический отдел Скотланд-Ярда ведет расследование".

– Саша не шпион, – сказала Марина. – Он никогда не был шпионом. Почему они его так называют?

– Это последнее, о чем мы должны беспокоиться, – сказал я.

Мы сидели внизу в больничном кафетерии. Сашу только что перевели в реанимацию, На всякий случай, объяснили врачи. Его шансы выздороветь теперь оценивались пятьдесят на пятьдесят.

Марина была в темных очках. На улице стояла толпа журналистов, но внутрь их не пускали. Госпиталь усилил меры безопасности, в вестибюле дежурило с десяток охранников, котрые спашивали каждого посетителя, к кому он идет. Если выявляли журналиста, вежливо выпроваживали, советуя звонить в пресс-службу больницы.

После того как поздно вечером в субботу в киосках появился первый выпуск "Санди Таймс" со статьей Леппарда, пресса преследовала Марину, и ей приходилось проникать в госпиталь с черного хода. Скотланд-Ярд приставил к ней двух здоровенных полицейских в штатском, Джея и Колина, которые не отходили ни на шаг. Журналисты разыскали адрес в Мосвелл-хилле, но перед домом тоже был выставлен полицейский кордон.

Марина не хотела говорить с прессой. "Вы же меня знаете, – сказала она нам с Ахмедом. – Это ваши игры. Я не хочу в них участвовать, пока есть возможность".

Честно сказать, характер Марины в те дни по-настоящему лишь начинал проявляться; ведь раньше у меня не было шанса его разглядеть. После Турции я всегда встречался с ней в Сашиной компании, а наши темы ее мало занимали. Впоследствии я часто вспоминал тот разговор в кафетерии. В конце концов ей пришлось общаться с сотнями журналистов в десятках стран, выступать в прямом эфире по ТВ, ее узнавали на улицах, она стала ньюсмэйкером первой величины и справлялась с этим с достоинством и грацией, но никогда не получала от этого удовольствия – это был ее долг перед Сашей. Она напоминала жену переселенца из американского вестерна, которая отложила в сторону стирку и взяла ружье погибшего мужчины, когда пришлось защищать дом.

Но пока Саша лежал в палате, она еле справлялась с обрушившейся на нее катастрофой: поддерживала установленный порядок в доме, следила за тем, чтобы Толик делал уроки, готовила. Она не показывала своих чувств, и только покрасневшие глаза выдавали ее внутреннее напряжение. Мы виделись по нескольку раз в день, и она ни разу не проявила признаков отчаяния или слабости.

Позже она объяснила мне, как ей удалось пережить эти дни.

– Я убеждала себя, что он не умрет, и сама в это поверила. И верила до самого конца. Ведь он приучил меня к тому, что выбирается из любых ситуаций. Если бы я допустила хоть малейшую возможность, что это конец, я бы сломалась. Но я все время твердила себе, что это всего лишь очередной кризис, третий по счету в нашей семейной жизни. Первый – это когда его посадили в тюрьму, второй – когда мы убегали в Турции. В третий раз у меня уже были навыки, наработанные в первые два. Когда тебя уносит река, нужно плыть вместе с потоком и верить, что все обойдется. И стараться держать голову над водой.

Но где-то в подсознании росло чувство надвигающейся катастрофы. В те дни ей в первый раз приснился сон, который потом возвращался несколько раз уже после Сашиной смерти.

Ей снилось, что они в Москве и Сашу только что выпустили из тюрьмы; он крепко спит в их постели. Она тихонько выскальзывает из квартиры и идет в лес перед их домом. Там она разжигает небольшой костер, чтобы сжечь его тюремную одежду – маленькое колдовство, чтоб он больше никогда не попал за решетку. В лесу темнеет, ей зябко, а костер плохо горит под тихо падающим снегом. Где-то там, за деревьями маячат темные силуэты людей, которые ищут ее. Она знает, что если успеет сжечь одежду прежде, чем её найдут, все закончится благополучно. Но костер никак не разгорается, а черные фигуры все ближе и ближе…


НАВЕРХУ НА ЭТАЖЕ, у входа в реанимацию и дальше, у дверей Сашиной палаты, круглые сутки дежурили вооруженные полицейские. Кроме Марины, в палату разрешалось входить только Борису, Ахмеду Закаеву, Сашиному другу режиссеру Андрею Некрасову и мне. Если мы хотели привести кого-то еще, необходимо было заранее согласовывать это с полицией. Но мы и сами почти его не видели; большую часть времени с ним проводили детективы из Скотланд-Ярда. За двое суток они проговорили с ним в общей сложности часов двадцать. Прямо в соседней палате был оборудован офис, откуда следователи постоянно переговаривались с коллегами, собиравшими улики по городу по Сашиным наводкам. Было видно, что они спешат получить как можно больше информации, пока он еще может говорить.


ПЕРВЫЙ ВОПРОС, КОТОРЫЙ Саша задал мне в понедельник 20 ноября, был о прессе: ну, наконец – то они поняли? Дошло до них, что его отравила Контора? Он не спросил ни про лечение, ни про врачей, он по-прежнему вел бой и хотел нанести врагу максимальный урон.

– Внизу стоит десяток камер и полсотни журналистов. Но ты сам прекрасно знаешь, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, – сказал я извиняющимся тоном. – Нужна фотография, извини, картинка того, как ты сейчас выглядишь.

Марина бросила в мою сторону сердитый взгляд.

– Саша, я не хочу, чтобы тебя снимали в таком виде.

– Принеси-ка зеркало. – попросил он.

Когда она вышла, он взглянул на меня так, что мне стало не по себе: на лице не было ни ресниц, ни бровей.

– Борис приходил, просил прощения, – сообщил он. – Считает, что это из-за него меня траванули.

– Ты простил?

– Я ему сказал, зря вы это, Борис Абрамыч; я же сам выбрал этот путь.

Мы помолчали. Потом он спросил:

– Какие у меня шансы?

– Врачи дают пятьдесят на пятьдесят, но у тебя ведь сильный…

– Знаю, знаю, – прервал он. – Я хочу сделать заявление на случай, если не выкарабкаюсь. Назову гада по имени. Аня не смогла, так я сделаю это за нас обоих. Ты напиши по-английски складно, а я подпишу. И пусть лежит у тебя на всякий случай.

– Хорошо, только мы его вместе порвем, когда ты отсюда выйдешь.

– Порвем, порвем. Значит так, поблагодари врачей, полицию, ну и напиши, что меня он достал, но всех не перетравит, и так далее.

Ему было трудно говорить, но я чувствовал в его голосе и во всем его облике что-то новое – от него исходила какая-то незнакомая мне сила. Я подумал, что раньше никогда не получал от него инструкций, да еще таких, которые не подлежали обсуждению и их следовало выполнять беспрекословно. До сих пор в наших отношениях мне выпадала роль старшего, он ожидал от меня одобрения, а я видел в нем какую-то подростковость. Но теперь все было наоборот: он был взрослый, уверенный в себе, мудрый наставник, а я школяр, записывающий домашнее задание. Будто яд, который за три недели состарил его на тридцать лет, дал ему какую-то глубинную мудрость, которой у меня не было. Позже, когда Марина поведала мне о "другом Саше", который проявлялся в критические минуты, а потом вновь исчезал, я понял, что тогда в палате я увидел именно такое перевоплощение.

Наконец Марина вернулась с зеркалом. С минуту он внимательно себя разглядывал и остался доволен – выглядел он ужасно. Я позвонил Тиму Беллу и попросил прислать фотографа.

На следующий день Сашина фотография, отражение страдания и героики последнего боя, разошлась десятками миллионов копий по всему миру. А его заявление, предназначенное к публикации после смерти, подписанное во вторник 21 ноября в присутствии Марины и адвоката Джорджа Мензиса, лежало запечатанным в сейфе адвокатской конторы на Картер-Лейн.

В то утро я принес ему свежие газеты; его горячечный взгляд, устремленный на читателя из глубоко запавших глазниц на облысевшем, обтянутом желтой кожей черепе, буквально пронзал душу.

– Нормально, – сказал он удовлетворенно. – Теперь он не отвертится.

Это были последние слова, которые я от него услышал.


ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ дня 21 ноября снова появился профессор Генри. Поговорив с лечащим врачом, он помрачнел.

– Это точно не таллий, – сказал он. – У Александра полностью отсутствует функция костного мозга, но сохранился мышечный тонус; если бы это был таллий, то все было бы наоборот.

– Но как все-таки объяснить то, что в Барнет-госпитале нашли таллий?

– Это загадка. Возможно, он получил небольшую дозу таллия плюс что-то еще…, - он замолчал на полуслове. – Постойте-ка, может быть, это не простой, а радиоактивный таллий? Это объяснило бы все симптомы.

Благодаря своему научному прошлому, я понял, что он имеет в виду. Небольшое количество радиоактивного изотопа таллия вызовет не химическое отравление с характерными симптомами вроде мышечной слабости, а радиационное поражение, приводящее к разрушению костного мозга. Выпадение волос характерно для обоих типов воздействия – и химического, и радиационного, так что все сходится.

Профессор Генри пошел обсуждать свою новую теорию с лечащим врачом. Я наблюдал за их разговором со стороны; видно было, что врач слушает знаменитого токсиколога вполуха, а заботят его совсем другие вещи.

Профессор вернулся с обескуражнным видом:

– Я сказал ему про радиоактивность, но он отмахнулся. Говорит, Александра проверяли на радиоактивность дважды и ничего не нашли. Впрочем, с точки зрения врачей сейчас уже не важно, чем он был отравлен – радиоактивным или химическим ядом. Беспокоиться нужно о последствиях, например об остановке сердца или какой-нибудь инфекции. Он слабеет с каждым часом.

В тот вечер я разыскал в Интернете все о радиоактивном таллии. Оказалось, что в 1957 году агенты КГБ в Западной Германии использовали его для отравления перебежчика по имени Николай Хохлов. Симптомы были те же, что и у Саши, но в отличие от Саши у Хохлова в организме нашли радиоактивность, а у Саши ничего подобного не было.

Зазвонил телефон.

– Я думаю, я решил загадку, – сообщил профессор Генри. – Скорее всего, ваш друг получил дозу какого-нибудь альфа-эмиттера. Больничные приборы не могут его заметить, в больницах не умеют регистрировать альфа-частицы. Поэтому-то они и не нашли радиации. Радиоактивный таллий, кстати, излучает гамма-лучи; его они бы заметили. Значит, это все-таки не таллий.

Мне не нужно было объяснять дважды – это было на уровне школьной программы физики. Существует три типа радиации: альфа, бета и гамма. Гамма-лучи отличаются высокой энергией; это "проникающая радиация", защитить от нее может только толстый слой металла. Когда в мединституте студентам рассказывают про лучевую болезнь, например у людей, получивших дозу радиации в Хиросиме или Чернобыле, именно гамма-облучение имеется в виду. Гамма-эмиттеры (излучатели) также используется в рентгеновских аппаратах и для изотопной диагностики.

В отличие от гамма-лучей, альфа-радиация в медицине не используется. Излучаемые альфа-эмиттерами альфа-частицы обладают очень низкой энергией, они не проникают даже сквозь лист бумаги. Никакие больничные приборы не в состоянии их обнаружить. Счетчики Гейгера, которыми оснащена полиция, или службы радиационной безопасности, также настроены на гамма-лучи и не в состоянии обнаружить альфа-частицы. Даже если бы Саша "светился" альфа-излучением, врачи и полицейские никогда бы этого не заметили. Нужно специальное оборудование.

Альфа-радиация совершенно безвредна, если человек подвергается ее воздействию снаружи: частицы не пробивают кожный покров. Но стоит человеку проглотить или вдохнуть альфа-эмиттер, то последствия для организма будут катастрофические: радиоактивные молекулы, попав из кишечника в ток крови, разнесутся по всему телу, проникнут внутрь клеток и станут их "облучать" изнутри. Альфа-радиоактивность похожа на оружие ближнего боя, она безвредна на расстоянии в несколько миллиметров, но проникнув в клетку, быстро убивает ее, разрывая ДНК на мелкие кусочки. Особенно уязвимы быстро делящиеся клетки, например в слизистой оболочке желудочно-кишечного тракта, в корнях волос и в костном мозге, в точном соответствии с Сашиными симптомами.

– Завтра утром расскажу полиции, – сказал профессор Генри. – Пусть зовут на помощь физиков.


ПО ВЕЧЕРАМ Я отслеживал по Интернету, что происходит в Москве. Там как по нотам разыгрывался гамбит, начатый выступлением Путина в Дрездене. Отравление Саши теперь объясняли, как и убийство Политковской, происками Бориса. Во вторник, выступая в Госдуме, бывший директор ФСБ Николай Ковалев заявил: «Тесные связи Березовского с чеченскими террористами не позволяют исключить версию о том, что те за деньги могли организовать и убийство Политковской, и отравление Литвиненко». Тему тут же подхватил московский корреспондент "Гардиан" Том Парфитт: "Предположение, что приказ о ликвидации Литвиненко поступил из Кремля кажется маловероятным. [Литвиненко] просто не стоил того… [А вот] у Березовского положение выглядит весьма шатким, так же как и у других лиц, экстрадиции которых добивается Россия… Им необходимо доказать теорию, что выдворение в Россию грозит им расправой. Смерть либеральной журналистки и отравление "врага ФСБ" должны убедить судью Тимоти Уоркмена".

Пропагандистская война разворачивалась в полную силу и с нашей стороны – все утро среды я общался с прессой, давая бесчисленные интервью. По сдержанному тону журналистов было ясно, что Тим Белл оказался прав: приходилось не столько нападать, сколько защищаться. Утверждение, что за отравлением Саши стоит Кремль, вежливо выслушивали и тут же задавали вопрос: "А у г-на Березовского могли быть мотивы?" Добропорядочной западной публике гораздо проще было представить в роли отравителя хитрого и алчного олигарха, нежели президента великой державы. Неужели Сашино отравление действительно было задумано как пиар-операция против нас?


Страницы


[ 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 ]

предыдущая                     целиком                     следующая